Паралич

Линч, не успев открыть глаза, сразу хотел нащупать свои таблетки на тумбочке, но через пару секунд попыток он понял, что не может двигаться. Таблетки лежат в паре сантиметров от него, он трогает их взглядом. Сердце быстро забилось быстрее, опять. Опять он — паралич. Он судорожно оббежал комнату глазами: дверь, которая уходила в темный коридор, медленно начала открываться. Из щели показались длинные костлявые пальцы, бледные, дрожащие. Они медленно провели ногтями по стене, раздался противный скрип, и на стене остались следы. Позже показалось высокое тело: голову Генри поджимал, чтобы не упираться в потолок. На худом теле пиджак висел мешком, руки уже потянулись к белому от ужаса Егору, как тот понял — я могу ходить. С этим осознанием Линч вскочил с кровати и выбежал в темный коридор. Послышались медленные шаги за ним. Егор быстро все осмотрел — дверей нет. Он в отчаянии обернулся, комнаты не было видно, только коридор. Огромный, с мигающими лампами, на стенах кровь, а сзади послышались более быстрые шаги. Егор понял, что делать нечего, и побежал прямо в коридор. Пока он бежал, коридор то и дело сужался, шаги становились громче вместе с паранойей. Воздух в коридоре стал густым и липким, каждый вдох будто через вату, легкие жгло, но останавливаться нельзя. Он бежал дальше, стены всё ближе, вот уже локтями задевает обои — сырые, холодные, с пузырями краски, которая отлипает клочьями и прилипает к коже. Лампы мигают чаще, тьма наступает с каждой вспышкой, где-то далеко впереди будто свет, или просто кажется. Шаги сзади уже не просто шаги, а топот. Егор чувствует спиной чье-то дыхание, почему так больно в боку и подкашиваются ноги, если это сон?Коридор петляет резко влево, он влетает в поворот и видит — стена. Тупик. Глухая стена без дверей, обшарпанная, с потеками ржавчины из-под потолка. Он оборачивается и в полутьме видит силуэт. Знакомый, со шрамом. Лицо Лэмбтона было, как всегда, холодным и бесстрастным, но из шрама на щеке резко хлынула кровь — густая, горячая, она забрызгала стены и Егора, попала в глаза, на губы, соленая и липкая. — Это сон, просто глупая фантазия! — громко воскликнул он, почти в истерике. Голос сорвался, отдался эхом и тут же погас в вязкой тишине. Но пальцы уже легли на его шею. Холодные, сухие, с длинными ногтями, они сомкнулись, душа не физически, а самим прикосновением. Линч закрыл глаза всего на миг — и провалился. Он лежал на кушетке в кабинете хирурга. Привязанный. Широкие кожаные ремни стягивали грудь, живот, запястья и лодыжки — намертво, ни дернуться, ни вздохнуть полной грудью. Яркая лампа над головой слепила, выжигала сетчатку белым светом. Пахло антисептиком, стерильным металлом и чем-то едким, сладковатым — препараты, от которых мутит, но не вырубает сознание. Над ним стоял Лэмбтон. В маске, со скальпелем в руке. Лезвие блеснуло, поймав свет лампы, — тонкое, опасное, заточенное так, что им можно бриться. Лэмбтон молча наклонился, и Линч почувствовал, как холодный металл коснулся тела чуть ниже ключицы. И он чувствовал всё. Как скальпель надавил, сминая кожу, как та поддалась не сразу, а потом лопнула с тонким, почти неслышным хрустом. Как лезвие пошло дальше, разрезая мягкие ткани — ровно, уверенно, без спешки. Линч ощущал каждое волокно, каждое движение стали внутри себя. Кровь потекла по груди теплой, щекочущей струйкой, скатываясь к пояснице и пропитывая простыню под спиной. Он хотел закричать что есть сил, ударить его, вырваться, забиться в ремнях до хруста костей — но не мог. Даже голос не шел, только воздух выходил из горла с тихим, свистящим хрипом. А Лэмбтон всё резал, не поднимая глаз, и лицо его за маской не выражало ровным счетом ничего. Врач начал резать быстрее, глубже. Лезвие уже не скользило — оно рвало, спешило, входило в плоть с мокрым чавкающим звуком. Егор перестал что-либо чувствовать лишь на мгновение — когда увидел, как Лэмбтон запустил в его грудь длинную руку. Пальцы вошли в разрез без сопротивления, кожа, мышцы, ребра — ничего не мешало, будто их больше не существовало. Рука погрузилась в его грудь, грудь, которая стала бездонной дырой. Темной, влажной, пульсирующей по краям. Линч смотрел на это со стороны и изнутри одновременно. Он не кричал. Он даже не дышал. Только слышал, как хлюпает внутри, когда пальцы Генри нащупывают что-то скользкое, горячее, живое. Генри вынул его сердце только тогда, когда плечо ушло в кровь по локоть. Рукав пиджака пропитался насквозь, темная ткань прилипла к коже, с пальцев капало на пол густыми тяжелыми каплями. В кулаке Лэмбтона что-то сжималось и дергалось — раз, другой, третий. Медленно, как испорченный мотор. Линч смотрел на свое сердце. Оно еще билось. Кровь стекала по запястью Генри, смешиваясь с его собственной, капала на пол, на ботинки, на белую плитку. В палате стало тихо. Лампы больше не мигали. Только сердце в чужой руке. Лэмбтон поднес его к лицу Егора, близко, почти вплотную, и прошептал одними губами. — Ты же знал, что оно всегда было моим. Линч проснулся в холодном поту. Линч перевёл взгляд на свой низ — и всё внутри оборвалось. То, что он увидел, не укладывалось в голове, отказывалось быть реальностью, но было здесь, прямо перед ним, на нём самом. Кишки были распотрошены и теперь висели на стене рядом с кушеткой — длинные, скользкие петли тонкого кишечника, влажно блестящие в свете ламп, пришпиленные к облезлой плитке будто мясные гирлянды. С них ещё капало. На пол. На его собственные бёдра. Тёплое. Липкое. Линч не мог закричать. Он только смотрел, как из развороченного живота, из зияющей полости, где должны быть мышцы, фасции, петли кишок, теперь пустота — и края этой раны уже начали синеть, сворачиваться вялым некрозом, хотя он ещё дышал, ещё чувствовал, ещё жил. Брюшина висела лоскутами, желтоватая, иссечённая, с тёмными прожилками лопнувших сосудов. В глубине, там, где недавно билось сердце, теперь чернела впадина, полная свернувшейся крови, и оттуда тянуло сладким, тошнотворным запахом разложения, смешанным с антисептиком. А потом он опять посмотрел на Лэмбтона. Генри сидел на корточках в углу, не обращая внимания на лужу, которая растекалась под ним. В одной руке он держал что-то тёмное, влажное, ещё дёргающееся в агонии — сердце. Оно сокращалось редко, судорожно, выплёскивая остатки крови сквозь перерезанную аорту. Лэмбтон поднёс его ко рту и откусил. Медленно. С хрустом. Жевал, будто пробуя дорогое вино. Кровь Из прокушенного, сердца  брызнуло ему на щёку, на подбородок, закапало с губ. В другой руке, зажатое между пальцами, лежало что-то круглое, студенистое — глаз. Стекловидное тело ещё блестело, радужка — знакомая, своя собственная, зелёная. — смотрела в потолок мутным невидящим взглядом. Генри отправил и его в рот, целиком, хрустнул, раздавив хрусталик, и сок брызнул тёмной жижей. Он глотнул. Раз. Другой. Но как только куски прошли горло, они не задержались внутри — из дыры в его собственном животе, из чёрного провала, где не было ни желудка, ни кишок, всё вывалилось обратно. Кровавое месиво с мерзким звуком шлёпнулось на пол между его ног, разбрызгавшись по плитке. Глаз, раздавленный, но ещё узнаваемый, покатился в лужу и остановился, глядя на Линча мутным белком. Осколки сердца, уже не бьющиеся, расползлись тёмными тряпками.  Лэмбтон наклонил голову, будто удивлённый, запустил руку в собственную дыру — пальцы ушли глубоко, по локоть, шаря в пустоте. Он пошарил там, нащупал что-то, но пальцы встретили только воздух и скользкую слизь внутренних стенок. Ничего. Внутри не было ничего, что могло бы удержать еду.  В животе у Лэмбтона зияла такая же дыра, как у Линча, только глубже, чернее, и оттуда не капало — была пустота. Он снова поднял с пола комок пережёванной плоти, впихнул в рот, проглотил — и снова куски вывалились снизу, шлёпаясь в уже густую лужу с тихим, влажным звуком. А Линч чувствовал всё. Каждый укус отдавался болью в пустой грудной клетке — фантомной, рвущей, невозможной. Каждый хруст отзывался спазмом в перерезанных нервах, которые всё ещё передавали сигналы в никуда. Боль была не острой — она была тупой, постоянной, фоновой, как тяжёлый пульсирующий гул в пустоте. Больно было дышать. Больно было просто существовать, когда тебя уже нет. Он хотел закрыть глаза, но веки не слушались. Оставалось только смотреть, как Лэмбтон доедает последний кусок, облизывает пальцы, вытирает рот тыльной стороной ладони, а из дыры в животе всё капает и капает на пол, смешиваясь с кровью Линча в одну большую лужу. Генри медленно поднял на него пустые глаза. Простыня под ним была мокрая насквозь, хоть выжимай, но он даже не пошевелился сначала — просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, как дышать без боли в груди. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, противно, каждым ударом отдавало в виски. Он осмотрел комнату — та же тумбочка, те же таблетки, та же дверь в коридор, закрытая плотно, без щелей. Тишина. Обычная, квартирная, утренняя. Он сел. Тело слушалось, но плохо — ноги ватные, руки дрожат мелкой противной дрожью. Надо попить. Просто попить воды, умыться, включить свет везде и забыть. Он встал, нащупал тапки и вышел в коридор, стараясь не смотреть в сторону темного проема гостиной, прошел на кухню, открыл кран, склонил голову над струёй воды и пил долго, захлебываясь, пока вода не потекла по подбородку на футболку. Он вытер рот рукой и тупо посмотрел в окно. Утро. Серое, обычное, безликое. Он думал, что все кончено. Что это просто сон, просто кошмар, просто нервы. Что Генри Лэмбтон давно его не помнит. Но он никогда не увидит записку, которая лежит в тумбочке. Ту самую, сложенную втрое, с идеальным почерком, знакомым до судорог. Ту, что Генри оставил неделю назад, когда Линч спал без задних ног, приняв двойную дозу снотворного. Генри тогда сидел на краю кровати, смотрел на него долго, гладил по голове холодными пальцами, а потом открыл ящик тумбочки, положил листок поверх паспорта и закрыл обратно. Линч никогда не заглядывает в тумбочку. Там таблетки, там старые чеки, там ничего важного. Он даже не знает, что бумага уже пожелтела по краям, что чернила въелись в волокна, что там написано всего три слова. Я. Всегда. Рядом.