Сардукар

      Когда-то он был сардукаром, клинком императора, одним из многих лиц легионов, что внушали ужас благородным домам галактики… Но с тех пор многое переменилось, когда мальчишка Атрейдес все разрушил, когда орды его пустынных фанатиков сломали старый порядок…        Все, что у него осталось - это имя Таврик и клеймо на лице, что служило напоминанием о том, кем он был и через что прошёл.        Песок, полный мелких косточек поверженных, скрипел и трещал под каждым шагом Таврика, как будто сама арена шептала ему о боли и смерти. Шум толпы был приглушённым гулом за металлическими заграждениями, но его уши улавливали каждый звук — тяжелое дыхание, скрежет когтей по камню, стук собственных ботинок по твердому песку.        Когда-то он был клинком, верным воином самого императора, инструментом ужаса и послушания. Теперь же он здесь, на отшибе новой Империи, вынужден превращать свои навыки в кровавое шоу для чуждых зрителей.        Чудовище появилось из противоположного туннеля, ведущего на арену. Когда-то это кошмарное существо было крепким и полным сил молодым мужчиной, но теперь это была груда мышц, закованных в хитиновую броню, щелкающая клешнями и бешеными зенками уставившаяся на свою добычу. И единственным, что удерживало тварь от нападения, был ошейник подчинения, который спадёт ровно в тот момент, когда все ставки будут сделаны.        Таврик поднял глаза к трибунам, где с довольным видом на арену глазели уродцы из Бене Тлейлаксу. Это именно их руками было создано свирепое отродье, и они полагали, что этого будет достаточно, чтобы разорвать сардукара на кусочки… Глупцы.        Короткий меч медленно выскользнул из ножен, и Таврик, подобно скучающему зверю, прокрутил лезвие, чувствуя каждую его унцию, сделал несколько простых финтов, чтобы привлечь внимание зрителей к себе, чтобы его мастерство перекрыло животный ужас от твари тлейлакстанцев.        Вспышка воспоминаний ударила в мозг, когда Таврик видел себя подростком, стоящим на рассвете на тренировочных площадках Салуса Секундус, ледяной ветер бил по телу, а наставник кричал, что слабость — смерть. Каждое утро, каждая ночь, каждый удар и падение были частью формулы выживания, и сейчас это знание жило в руках, готовых с молниеносной реакцией принять или нанести удар. Таврик сделал шаг вперед, выставив меч в глубокой нижней, атакующей стойке. Тварь оскалилась, загудела, и спустя одно короткое мгновение ошейник упал с её шеи.       — Бой, бой, бой! — закричала толпа с трибун.        Тварь заревела и бросилась вперёд, Таврик рванул к ней навстречу, попутно ударив по кнопке на поясе полущита, стрелка которого указывала влево, показывая, что с этой стороны сардукар укрыт силовым полем.        Первая клешня ударила о песок со звуком, который издаёт огромный барабан, но Таврик увернулся, оставляя за собой лишь клубы пыли. И наотмашь он махнул мечом, оставив рану на боку чудовища, взбесив его тем самым ещё больше. Раньше бы он забил эту аберрацию, как мясник забивает скот на бойне, одним точным ударом, но здесь, в бойцовских ямах, толпу нужно было развлечь, показать театральное представление, где в финале всегда кто-то умирает. Но свои первые бои здесь Таврик провел именно, как забойщик, как сардукар.        Он старался держаться левой стороны твари, прикрываясь щитом, но одного мощного удара хватило, чтобы Таврик отлетел назад, и лишь в последнюю секунду, сгрупировавшись, он смог снова броситься в контратаку, оставив на чудовищном противнике ещё три глубокие раны.        Каждое движение было знакомо, каждое действие — отпечаток лет тренировок, сотен ран и бесчисленных поединков, проведённых на каменных плацах, залитых бесконечными дождями и кровью тех, кто не справился. Руки и ноги Таврика помнили удары и падения, удары мечом и кулаком, удары по манекенам и товарищам, каждый из которых был очередным испытанием. Это знание давало ему преимущество, которое он использовал.        Чудовище прыгнуло, попытавшись прижать Таврика в угол, клешни раскрылись, как гигантские ножи, но сардукар уже сделал шаг в сторону, клинок вонзился в плечо уродливого создания. Кровь брызнула на песок, смешавшись с пылью, и Таврик в прыжке рубанул ещё раз, и ещё… Здесь, на арене, прошлое и настоящее сливались в одно: жестокий бой был продолжением тех дней, когда он учился терпеть боль и управлять страхом.        С каждым ударом клешней и ответным взмахом клинка он видел лица наставников, слышал их голоса, ощущал тяжесть цепей и ледяной вкус слез, когда тело ломалось, но дух оставался твердым. Он двигался с точностью часового механизма, предугадывая удары твари, отражая их, иногда едва касаясь, иногда нанося смертельные разрезы. Пульс ускорялся, дыхание становилось частым, а воспоминания размывались с каждым новым ударом, превращая арену в место, где каждый бой — это снова урок выживания, снова школа боли и дисциплины… Его собственную Селуса Секундус.        Пыль осела, клешни мутанта дрожали, его движения становились все медленнее, а Таврик, почувствовав момент, приготовился к завершающему удару, вспоминая холодный взгляд наставника, который однажды сказал: «Слабый падает сам, сильный заставляет падать других». И в этой мысли заключалась вся суть боя, вся сущность того, кто был и навсегда останется сардукаром.        Последний удар был нанёсен на пределе человеческих возможностей точно в горло чудовища. Массивное тело сразу же осело под собственным весом, а после рухнуло в песок. И тогда, под крики толпы, запахи крови и металла, воспоминания прорвались в сознание Таврика вновь. Он видел утренние марши под дождём, удары наставников, ледяные клетки и медленный ужас новичков, которые падали и не поднимались.        Рука Таврика легко выдернула меч из поверженного существа, что более не шевелилось, а после несколькими ударами отсекла голову, которую, как думала толпа, он заберёт в качестве трофея. Но сардукар с диким криком швырнул её в ту сторону, где на трибуне стояли тлейлаксианцы, чья мерзкая наука породила это чудовище. И Таврик видел, как в их маленьких черных глазках сначала вспыхнул ужас, а после беспомощная ярость. Таврик знал, что они не забудут и в следующий раз привезут тварь куда страшнее и куда смертоноснее. Но и тогда он её убьёт под улюлюканье довольной толпы, показывая, что ни одно слепленное чудовище не сравнится с тем, кто ковался, как клинок императора.        Толпа продолжала кричать, но слух Таврика больше не ловил их радости или ужаса — только биение собственного сердца, ровное, холодное, выверенное, как клинок в его руке. Сегодня вечером к нему, возможно, заглянет гостья из малых, но все же благородных домов, скрывая свой лик под маской, совершенно опьяненная увиденным кровавым зрелищем. Таврик не откажет ей, ну а пока он сделал шаг назад, песок снова хрустнул под ногой, полный костями тех, кто пал здесь. Когда-то и его кости будут хрустеть под ногами другого, кто выйдет на эту арену, но уж точно не сегодня…