Часть 1
25 февраля 2026 г., 00:47
Минтара не могла сомкнуть глаз. О трансе пришлось забыть, пока жив Кетерик. Пока существовал Абсолют. Пока недоверчивые спутники Сазна не прекратили смотреть косо. Руки всё ещё дрожали, когда она вспоминала казематы Лунных Башен. Когда двое неприкасаемых увечили её разум, разбирали. Кусочек за кусочком. Она чувствовала, как рассудок распадается на простые составляющие, а сложные вещи становятся недоступным знанием. Она почти потеряла всё. Свою жизнь. А, возможно, душу.
И в мороке ужаса перед неизбежным она увидела фигуру. Бледного призрака в алой мантии. Жуткий, зубастый и огромный, он выплыл из темноты и внушил трепет. Гномихи тут же замерли, ощущая его всепоглощающую ауру смерти, узнавая её, подобно низшим животным. Он заговорил с ними, но не чтобы уладить всё миром. Он пришёл убить, и так уж вышло, что они встали у него на пути. Ему не требовался меч, хотя он и орудовал им умело. Одной из сектанток он откусил голову, а вторую обратил в лёд и раскрошил в розовую труху. Вид того, как он слизывает голубым языком кровь со своей белёсой морды, заставлял думать о нём как о лишённом всяческих чувств, свойственных млекопитающим. Первобытный ящер, может, и малый в сравнении с настоящими драконами, но как и его предок, жрущий путников в горах.
И вот теперь он сидел в паре метров от Минтары. Без своего королевского одеяния. Белая спина с красными прожилками, словно бы вечно окровавленный перламутр, светилась в лучах лунного фонаря. Он был высок и широк в плечах. Даже Хальсин рядом с ним терялся из виду. Он не спал. Уже много ночей. И всё чаще выбирал собеседницей именно Минтару.
— Есть какая-то конкретная причина, по которой ты рассказываешь всё это мне, а не своим... более доверенным спутникам? — спросила она, раскладывая склянки с ядами по цветам. Монотонная работа и лёгкое позвякивание стекла успокаивали и позволяли прекратить думать о том, насколько его присутствие нервировало. По спине тёк холодный пот, внутренности скручивало узлом. Минтара встречала убийц и раньше. Но Сазн превосходил их. Он словно жил в ином плане бытия, словно бы он сам придумал смерти название, ещё до того, как любой убийца начинал свою первую практику.
Драконорожденный ответил не сразу. Его красные, наполненные вечно тлеющим огнём глаза с вертикальными зрачками смотрели куда-то в мрачные воды местных пейзажей. Тьма его не пугала. И Минтара не была уверена, хочет ли знать, что именно не даёт уснуть такому существу.
— Ты в курсе моих... позывов. Ты умеешь убивать. Без жалости. Как и я. Остальные этого не умеют.
Его голос. Спокойный, тихий. Даже приятный и мягкий. Но скорее как у хирурга или учителя анатомии. И такой же острый и неумолимый. Как лезвие скальпеля. Не все понимали, это правда. Не чувствовали, что говорят с палачом. Возможно, поэтому они и следовали за своим ужасным лидером. Но двигал ли ими страх или помутнение, пока было не ясно.
Будто прочитав ход её мыслей, Сазн добавил:
— Они не смогут. Рука дрогнет, когда придёт час. Они будут искать лекарство, свяжут, попытаются поговорить. А ты обещала сделать дело. И ты сдержишь слово. В этом я уверен.
В своей тяге к к убийству ей он признался почти сразу. Остальные то ли ушли в отрицание, то ли вовсе не знали о том, с кем спокойно спят рядом. Сазн избегал интимной близости, ни с кем не откровенничал, и у него даже не было собственной палатки. Он часами бродил вокруг костра. Слушал, думал. И Минтара не понимала, как все они могут спокойно спать, зная, что единственный из них он не смыкает глаз.
— Знаешь, я убил девочку-барда. Почти ничего не помню. Всё происходило в бреду. И на утро я проснулся прямо над её телом с кинжалом в руках. Это было... неправильно.
Он вкладывал иной смысл в это слово, чем принято у многих. Ему не было стыдно, не было страшно, но как будто было очень неприятно говорить об этом.
— Ты видела, на что я способен, — уже мрачнее прорычал он. Звук срезонировал с нутром Минтары, и она застучала зубами.
— Я убивал богов, головорезов и бестий. Я наслаждался боем и направлял свою жажду в продуктивное русло: истреблял гниль, заслужившую удобрять почву. Но это было всегда моё решение. Мой выбор. Моя жизнь. А вот Альфира... Она не сопротивлялась. Не заслуживала. Я даже не помню, что именно сказал ей в последний раз.
Минтара приблизилась и села рядом, ощущая тепло огромного тела. Он не носил рубахи, потому что не мог найти подходящего размера. Нагота его не смущала, и к чужой он тоже относился с ледяным безразличием. Как будто его познания анатомии зашли уже настолько далеко, что строение любой фигуры он считал обыденным.
— Тебе стоит поспать, — как можно медленнее произнесла Минтара. Она не посмела бы поучать. Но он не был эльфом, и длительная бессонница с его недугом могли создать кровавый коктейль. — Я прослежу, чтобы никто никого не убил без твоего ведома.
Он не улыбнулся, не расслабился. Его величественный стан оставался твёрдой статуей. Как будто он уже много месяцев не давал себе поблажек. Он казался жутким. Голову венчали множественные рога, на мощных шершавых пальцах красовались когти, способные даже лёгким прикосновением содрать кожу с костей. И, конечно, полная зубов пасть, в которую без труда помещались конечности и головы гуманоидов. Когда он двигался, даже медленно, все мышцы у Минтары приходили в ригидность. Она в последнее мгновение удерживала себя от побега, вздрагивания, боялась, что драконорожденный слышит, как бешено колотится её сердце.
Сазн повернулся. Его поза выглядела непринуждённой, но когда он произносил слова, ощущался холод, исходивший из его рта. Морозное дыхание, даже в спокойной обстановке, обдавало лицо.
— Я вижу резервуары с кровью. Больше, чем это озеро. Слышу хруст костей и ощущаю вкус плоти на языке. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу другого себя. Подобного зверю. Безумного, одержимого, мерзкого. В Роще друидов мне было спокойнее. Я убивал гоблинов, чтобы утолить жажду. Я делал правильные поступки, направлял энергию в нужное русло. Но здесь, среди культистов, во мраке проклятья, зов сильнее. Я едва не прирезал Астариона прошлой ночью.
Минтара слышала об этом. Вампир оказался не промах. Затянул узлы на руках Сазна до того, как тот лишился рассудка. Рычание и злобные крики наполняли лагерь до самого рассвета. Минтара пыталась закрыть уши. Она знала, что нужно убить драконорожденного, пока тот беспомощен. Она почти решилась исполнить обещание, взяла кинжал и двинулась к корчившемуся на земле убийце. Но Астарион не позволил. Из всех остальных членов команды он виделся одним из самых безобидных. Его слова были острее действий. Он мог жаловаться, но продолжал следовать указаниям. Но в тот момент, каким бы охочим до слов он ни был, вампир ничего не сказал. Лишь обернулся и посмотрел на Минтару. В его взгляде было что-то иное. Ненавязанное. Своё. Без уточнений Минтара поняла, что вампир перережет ей горло до того, как она успеет нанести удар. И прежде чем она осознала, что заставляет Астариона защищать худшего из существ, её собственная рука опустила клинок. Одержимый кровью Сазн перенаправил ярость в её сторону. Кричал, угрожал, обещал вырвать кишки и изнасиловать труп. И верёвка на его крепких руках заскрипела, заставляя отпрянуть, бросить всё и бежать без оглядки. Куда угодно, но подальше от него.
— Я не хочу, чтобы убийство было выбрано за меня. Не хочу, чтобы Соблазн управлял моим телом. Моя кровь кипит, взывает ко мне. И я не знаю, сколько ещё смогу продержаться. Я уже бывал в этих краях. Я сидел на троне, который занимает Кетерик. Он узнал меня. Он и многие другие. И, похоже, я был ещё хуже, чем все они вместе взятые.
Минтара чувствовала, как желчь подступает к горлу. Он был среди тех, кто поработил и убил её лучших солдат. Но она не видела его, не помнила. Прежде ей казалось, что Орин была самой страшной из всех. Она истязала её дни напролёт, пока не сломила окончательно. Может быть Сазна тоже кто-то изменил? Он не помнил прошлого, но настоящее раз за разом напоминало ему о наследии.
— Я хочу найти того, кто сделал это со мной. Хочу содрать с них кожу, выдавить им глаза и бросить на солнце. И тогда ты сможешь закончить начатое.
Он внушал ненависть и отвращение к себе. Намеренно. Как будто сомневался, что она сможет его убить. Минтара, как ни постыдно признавать, колебалась. Из страха. Даже просто пронзить его сердце не просто. Она видела, как он двигается. Тихо, быстро, как дым. Он выше ростом, покрыт чешуёй, и приближаться на расстояние удара уже было крайне рискованно.
— Я старался стать лучше в их глазах. Но я никогда не заслуживал такого доверия. Просто мне везло убивать, кого нужно.
Он замолчал, обернулся на спавших товарищей. Минтара видела его с Карлах. Как та смотрела на него, словно на недостижимую мечту. Как её рука всякий раз порывалась коснуться его. И ради неё жуткий ящер удивительным образом улыбался, будто карикатура на самого себя. Тифлинг видела в нём не смерть, но красоту. И Сазн пытался соответствовать её ожиданиям. Но даже он понимал, что это притворство. Ему не стать нормальным. Карлах заслуживала жизни в мирном её воплощении: заслуживала солнечное тепло, объятия под сенью цветущих деревьев. А Сазн нёс лишь холод и увядание, тошнотворный смрад гниения и хруст праха на зубах.
Он её не заслуживал. И она никогда не примет его таким, каким он хочет быть. Даже не будь Соблазна, он остался бы Убийцей с большой буквой "у". Первозданным. Чистейшим проявлением чьего-то замысла.
Не от того ли он чаще брал в отряд Астариона? Вампира зверства не отталкивали, и, похоже, симпатия их достигала особого, извращённого уровня понимания. Ведь именно Астарион преданно сторожил Сазна в его припадке. Даже в точности зная, что тот сожрал бы эльфа живьём, подведи их верёвка.
— Какой реакции ты ждёшь от меня? — спросила Минтара. — Считаешь, что мы похожи? Это не так. Твоя откровенность и признание проблемы это хороший знак, но если хочешь сострадания, ты его не получишь. Не от меня.
Её передёрнуло от неприятного, но знакомого шевеления в черепе. Личинка дрогнула, отзываясь на проявление авторитета. Сазн никогда не применял способности иллитидов против союзников. Тем более, не копался в чужих мыслях, рискуя обнаружить собственные. Он засмеялся так, что мёртвые в местных могилах наверняка завертелись.
— Сострадание оставь другим. Я надеюсь на твою осознанность. Я воплощаю то, от чего спас тебя. В надежде, что это приблизит меня к ответам.
В тот вечер они больше не говорили. Почти под утро Сазн наконец отключился. Он метался во сне, щерил зубы и бредил, но не пробовал вставать и хвататься за нож. Он рыл когтями землю, рвал дёрн и беззвучно кричал. Он не потел в привычном для других рас смысле, но его охватывал жар, и смотреть на это было почти физически больно.
На следующий день он встретил нечто в обличии вола в стойле и изрубил на части, пока Плетение, державшее иллюзию вместе, не расползлось на лоскуты. По окончании зверства Сазн был весь в слизи и ошмётках плоти, злобно рычал и запыхался, словно бешенный пёс.
Минтара, Лаэзель и Астарион сторожили улицу, чтобы никто ненароком не заглянул внутрь и не увидел надежду арфистов по колено в чужеродных внутренностях.
Когда он закончил жуткий ритуал, молча двинулся к воде, сбросил одежду и вошёл в ледяную гладь, разгоняя круги по всей зеркальной поверхности. Кровавые капли расползались от него, словно щупальца, а чешуя его сверкала в лунном свете, исходившем от защитного купола. Никто из других его спутников этого не видел. Они не выдержали бы зрелища. Минтара презрительно скривилась, чувствуя, будто нянчится с пьяницей, пытается скрыть следы его зависимости. Она сохраняла негативный настрой весь остаток их бодрствования. И тем неприятнее ей было смотреть, как позже Сазн впервые обнял Карлах. Как будто не теми же самыми руками он рубил на куски вола. И несчастный тифлинг льнула к нему с желанием, которое было бы низко называть сексуальным. Она касалась его страшной рептильей морды, гладила чешуйки и шип на подбородке и лила слёзы, которые впервые не испарялись в мгновение ока. И чудовище, которым виделся Минтаре Сазн, обрело иные очертания. Его аура изменилась, и захотелось взглянуть глазами Карлах, рассмотреть красоту, которой никак не могло там быть. Сазн смягчился, его и без того мягкий голос теперь действительно успокаивал. На краткий миг ноты безумия стихли. И об этом он тоже потом рассказал Минтаре...
— Я хотел бы хоть на долю быть тем, кого она видит во мне. Но я никогда не буду. И это злит и огорчает меня. Я мог бы пролить реки крови, сложить гору из тел, если бы это помогло ей остаться в материальном плане. Но я не могу. Не могу быть тем, кого она заслуживает.
— Может, тогда попытаешь счастья с вампирским отродьем? — без шуток предложила Минтара, вырезая узор на кожаном ремне. Она не хотела смотреть, как этот зверь пожрёт Карлах. Уж лучше пусть разобьёт мёртвое сердце, чем живое и уязвимое.
— Астарион – друг. Единственный, которого помню. Желай я от него большего, он уже лежал бы в земле. И... Я верю, что он тоже заслуживает чего-то настоящего. Ни ему, ни Карлах я этого дать не смогу. Я не такой. Сломанный. Испорченный. Они оба не хотят видеть меня настоящим. Я не стою такой преданности.
И снова его слова не несли нужных чувств. Он не сожалел. Просто констатировал факт. Его жизнь состояла из череды убийств. И пока все искали способ остановиться, он находил причину продолжить. Сначала гоблины, потом гноллы, культисты Абсолют, карга и гитиянки – кто угодно, чтобы не следовать инстинктам.
— Тёмный Соблазн жаждет Изобель, — признался он. — Жрицу Селунэ, что защищает арфистов. Джахейра понятия не имеет, как близко она подпустила смерть к своим людям. Я хотел вырвать ей горло. Голову раскалывали пульсации. Даже не помню, что за чушь она говорила.
— Хорошо, что тебе хватило ума её не убивать, — ответила Минтара, не скрывая яда в голосе. — Подчинись ты своим животным позывам, мы остались бы одни во мраке проклятья.
— В тот момент меня это волновало меньше всего. Я утопил бы всю таверну в крови, если бы не Мол. Я привык отвечать агрессией на агрессию, но здесь, в сердце секты, я теряю контроль. Зарелл и прочие фанатики буквально умоляют о смерти. Я заставлю Кетерика жалеть о том, что сохранил мне жизнь.
— Это любопытно. И подозрительно, — заметила Минтара. — Если он знал тебя настоящего, почему не убил на месте?
— Его коснулся порок всех прочих тиранов. Он слишком уверен в своём положении. Моя амнезия даёт ему чувство ложной безопасности.
Он говорил тихо. Но Минтара не сомневалась, что в нём зрела ярость. Если кто и поможет отомстить избранным Абсолют, то только этот бледный дракон с чарующим голосом и сокрытой внутри силой. Он нечасто получал ранения, но даже если это происходило, они затягивались за несколько часов. Сама его плоть была противоестественна. Минтара не удивилась бы, окажись он настоящим ледяным драконом в смертном обличии. Он творил божественную магию, но едва ли поклонялся по-настоящему хоть одному из богов. Он любил боль и страдания, но казался утомлённым ими. Всё, чего он желал, это покоя. Тишины в воспалённом разуме. Без личинок, без Соблазна. И теперь Минтара начинала это понимать.
Когда они убили Кетерика и прибыли во Врата Балдура, правда открылась. Встреча с Горташем только всё усложнила. Избранный Тирана вышел к Сазну как к старому другу, а возможно, даже больше, чем другу. Он знал его, помнил до того, как Орин его искалечила. И это всё изменило.
Они с Карлах расстались. Без скандалов и долгих прощаний. Оба потеряли почву под ногами. Она узнала его неприятную сторону, а он не смог поднять руки на старого знакомого. Какая-то часть его нездорового сознания считала, что так и должно быть. Он будто ждал предательства, ждал удара. Джахейра теперь следила за тем, как он спит и никого не пускала на своё место. Астарион, Лаэзель и Шэдоухарт продолжали его поддерживать, но Уилл, Гейл и Хальсин отдалялись с каждым днём. Расследование убийств плохо влияло на Сазна. Он стал замкнутым, отчуждённым и молчаливым. Минтара опасалась, что он сорвётся. Что любой прохожий попрошайка ляпнет в его сторону какую-то глупость. Ему хватило бы и меньшего. Он стал уходить из лагеря на всю ночь, слонялся по кладбищу и подолгу смотрел на могилы.
Он действовал, как механизм, без чувств и эмоций, следовал по намеченному пути, будто приговорённый. Он продолжал убивать нужные цели, спасать нужных персон и прятать животное за маской благородства. Но кто его знал, видели, как эта личина трещит по швам, некрасиво оголяя грубые стежки. Он повторял себе вполголоса, что нужно держаться, и весь лагерь раскололся надвое: на тех, кто испытывал к баалисту жалость, и на тех, кто готовился к неизбежному.
Когда они спустились к Трибуналу Убийств, то было схождением в склеп. Джахейра и Минск знали, что либо они похоронят Сазна, либо он сам станет их погибелью, присоединившись к нечестивой семье. Он не спорил. Лишь покорно внимал Саревоку, словно блудный сын, покинувший отчий дом ради авантюры. Его отвели в зал, где ждало последнее испытание: убийство небожителя.
Крылослон Валерия раздражал Сазна с самого его прихода в город. Ленивый, тупой и эгоистичный, будто созданный в насмешку над богами. Ему слишком долго всё сходило с рук. Саревок дёрнул Валерию за цепь, и тот грязно ругнулся, угрожая наказанием свыше.
Начался галдёж. Джахейра с Минском, перекрикивая друг друга, пытались отговорить Сазна, Астарион молча отошёл от них, словно заранее выбирая сторону, а Карлах стояла в отдалении с таким выражением, словно собиралась расплакаться. Она злилась, скрежетала зубами, даже спорила и кричала в самом начале. Но потом замолчала, устав натыкаться на холодное безразличие. Она всё ещё любила Сазна, хотела наброситься на него с кулаками, привести в чувства, но он оставался глух, никак не реагируя на её протест.
Он шагнул к Валерии. Бесшумно, страшно. Как призрак. Как сам Баал. Достал короткий меч, расставил руки в стороны, будто взывая к подлому отцу. Саревок рядом усмехнулся, предвкушая зрелище. Но ровно до тех пор, пока меч не вошёл ему под челюсть, сбив шипастый шлем с головы.
У Минтары похолодело внутри. Они были в подземелье, полном нечестивых убийц. И Сазн только что убил их древнего лидера. Он отбросил безжизненное тело, как мешок и ринулся на следующего баалиста. Он кружился, быстро, неумолимо. Мелкие в сравнении с ним культисты разбивались об него, как льдинки, роняя оружие и собственные потроха. Брызги крови наполнили воздух настолько, что стало ничего не видно от алой дымки. Смрад металла ощущался на губах, горчил в глотке, вызывая рвотные позывы. Влажный хруст ломаемых тел, хлюпанье и крики наполнили Минтару изнутри. Она никогда не забудет этот танец смерти. А ведь она была родом из Подземья...
Когда всё завершилось, и последний враг пал, Сазн стал полностью красным, а резервуар у него под ногами наполнился кровью. Он небрежно, даже презрительно перебил цепь Валерии и, не слушая ни слова из его речей, двинулся прочь.
Он вспомнил вход в Храм Отца. Он смыл с себя кровь, но запах въелся в ткань мантии. Он снова не спал, ходил вокруг лагеря, не в силах выдержать томительное ожидание. Минтара тоже не сомкнула глаз. Как только первый луч сверкнул на горизонте, он молча начал собираться. Остальные подтянулись следом.
Орин ждала его с тем же предвкушением. Только её нетерпение раскалилось до красна, а его жалило холодом решимости. Остальные убийцы отступили, давая место для дуэли. И когда Орин вдруг обратилась в огромного уродливого аватара Баала, Карлах вскрикнула, осознавая неравность боя. Бог наделил дочь своим чёрным благословением, и такому монстру не составило бы труда убить даже полноразмерного дракона. И поначалу итог казался предопределённым.
Шипастые сухожарые руки Орин рвали и метали, и задень она хоть раз своего кровавого брата, даже прочная чешуя не спасла бы от смерти. Но Сазн уворачивался, накладывал на себя защитные чары и взывал к стихиям. Одна божественная магия против другой. Плетение трещало, не выдерживая напряжения. Воздух словно вот-вот должен был разразиться снопом искр. Но вместо этого благодать Баала спала, а Сазн с пугающей эффективностью исполосовал огромного исполина перед собой. Плоть Орин вспучилась, закипела и растворилась в зловонной жиже.
Убийцы согнулись в презренном поклоне, готовые лизать сапоги возрождённому сыну Баала. И сам Владыка Убийств похвалил любимое дитя, предлагая силу, власть и прошлую жизнь. Всё в награду за верность. Всё во имя Тёмного Соблазна.
— Я отказываюсь.
Если бы воздух мог трескаться, как стекло, то именно этот звук наполнил естество каждого из присутствующих. Наступила тишина. Гробовая. Жаждавшая, чтобы её нарушили.
— Моя кровь течёт по твоим венам, дитя. Я создал твоё бездушное тело. Отрежешь мою руку, отрежешь собственную жизнь.
— Если я пожелаю служить тебе, отец, то сам, без принуждения. Если я пожелаю сеять смерть, то не во имя твоё, а по своему усмотрению. Убийство будет выбором, а не принуждением.
Голос Баала гудел, хрипел, будто захлёбываясь кровью. Но богу убийств было мало всех смертей Фаэруна. Он не привык получать отказ. Не от того, в кого вложено столько усилий.
— Ты не можешь выбирать. Если ты отринешь меня, я заберу свой дар и соберу тебя заново по своему подобию. А если и тогда ты не проявишь покорность, я убью тебя снова. И так будет до тех пор, пока ты не примешь единственно верное решение.
Минтара чувствовала, как губы нашёптывают против воли, чтобы он согласился. Карлах давно рвалась с места, но её молча держал за локоть Уилл. Все в ужасе наблюдали за происходящим, не в силах отринуть взгляд. Драконорожденный выронил меч, расстегнул пряжку на плече и с треском сорвал с себя алую мантию – подарок за убийство Альфиры.
— Смерть приятнее животного существования. Если я не могу освободиться от Соблазна, то и ты не получишь от меня больше ни одной жизни.
— Нет, — почти одновременно сказали Карлах и Астарион. Они ощутили быстрее и ближе, чем остальные, как невидимая длань Баала подняла Сазна над полом и грубо, хирургически, как и все его прежние победы, вырвала из своего творения жизнь. Хруст костей и хлюпанье крови громче, чем хотелось бы, разнеслись по мрачному храму. Бледный и страшный при жизни Сазн обмяк и грубо повалился на пол. Огонь в его ярких глазах потух, и вместе с этим улетучился страх. Минтара ничего не сказала, но щеку вдруг обожгло чем-то мокрым, горячим. Она коснулась лица и поняла, что слеза предала её и бесстыдно стекла на ворот доспехов. Она никогда никого не жалела. И Соблазн был последним, к кому она ожидала сострадания. Но вот он, этот странный случай, где в древнем храме поклонения низменной смерти лили слёзы по убийце светлейшие из душ и самые жалкие из отвергнутых.
Спустя мгновение, когда нечестивые слуги разошлись, а Баал освободил их от своего присутствия, Карлах сорвалась и побежала. Буквально за три прыжка она приблизилась к телу и упала на колени, отчаянно тряся мёртвого баалиста. Она хорошо понимала, что всё напрасно. Как и подошедшие следом остальные соратники. Никто не проронил ни слова. Горе и сожаление наполнили каждого. Джахейра, должно быть, испытывала стыд за своё сомнение. А Астарион был раздосадован глупым решением, принятым от отчаяния. Сазн не боялся смерти. Он не желал быть зверем. И если ему отказано в этом, то он предпочёл защитить их всех. От самого себя.
Неизвестно, сколько они стояли так. Карлах уже неприкрыто рыдала, обнимая остывающего драконорожденного, словно сломанную игрушку. Астарион держался, но боль на его лице отражала коллективный настрой. Им придётся двигаться дальше. Просто никто не решался сказать это вслух.
— Тот, кто отринул Баала, своего господина и отца, заслуживает сиими деяниями место среди героев и защитников, — прозвучало в опустевших залах. Босые шаги Иссохшего коснулись насосавшегося крови камня, и он беспрепятственно подошёл к алтарю со спящей девочкой, туда, где лежали останки Сазна.
— И какой бы ни была храбрость, с которой нарушен был божественный порядок и отринута связь с Владыкой Убийств, поступивший посему ныне без веры, без бога, обречён вечно скитаться по Плану Фуги.
Карлах устремила на него гневный взгляд, не радуясь озвученным словам. Даже Минтаре такая участь показалась несправедливой.
— Я не могу позволить этому случиться, хоть все законы жизни и смерти твердят, что так должно быть.
Неживой в золотой маске возвёл руку над телом Сазна в почти живом подобии симпатии и добавил:
— Я всё ещё обладаю определённой силой и вложу её часть в того, кто бросил вызов богам и теперь сможет жить и поведать об этом.
Он сжал кулак.
— Сражение ещё не окончено. И это сражение для того, кто стоял перед Баалом и воспротивился ему, и теперь сможет пережить любые невзгоды. Так восстань же, Богопротивник, для новой битвы. Смерть не заберёт тебя, пока я существую.
Рука его вспыхнула голубоватым сиянием, и неподвижное тело Сазна вдруг выгнулось дугой. Он распахнул вновь загоревшиеся глаза и, поборов спазм в возрождённом теле, попытался подняться к неописуемому восхищению остальных. Он сел на колени, дёргаясь от боли в отравленных смертью мышцах. В нём что-то изменилось. Ушло. Выгорело.
— Со...блазн, — неуверенно, слабо прохрипел он. — Его нет.
Впоследствии он признался Минтаре, что не помнил ни дня, чтобы в голове было так тихо. Его голос, его поступь сменились умиротворением. Свободой решать. Не было зова крови, не хрустели кости, не звенела голова. Он мог жить более никого не убив, но даже продолжая своё тёмное ремесло, перестал ощущать хомут неизбежности на шее.
— В пекло Баала! — плюнула Карлах в одну из последующих стоянок. — Пусть он и Касадор до скончания веков гниют в колонне черепов Баатора!
— Я бы за это выпил, — признался Астарион, и его радостно поддержали остальные.
Когда праздник был уже в самом разгаре, и многие сильно захмелели, нововозрождённый Сазн подошёл к Минтаре с бокалом вина в немом приглашении разделить с ним мгновение. На него было не так страшно смотреть, как прежде. Он стал спокойнее, живее и в какой-то степени... счастливее.
— Похоже, тебе больше не требуется моё обещание, — констатировала Минтара. Он улыбнулся. Почти не по звериному.
— Отныне все мои убийства будут совершены моей собственной рукой.
Он поднял бокал, обозначая тост, и они оба выпили.
— Отчего же ты не празднуешь с остальными? — спросил он как бы между делом. Минтаре было, чему радоваться. Сазн наконец начал спать, как младенец, и больше не нервировал своими метаниями и рычанием возле её палатки. Но это была его победа. Он смог обмануть бога. И хотя личинка и Император пока ещё никуда не делись, он радовался малому.
— То же самое я могла бы спросить у тебя, — отметила она. — Я считала, сегодняшний график расписан под завязку, и ночь ты проведёшь с одним из своих неудавшихся любовников.
Слова вырвались раньше, чем она осознала их. Продумала в голове. Но Сазн, даже если его это и задело, не подал виду. Он осушил остатки вина и ответил:
— Акцент на "неудавшихся". После всех моих деяний, думаю, ни один из них не сможет спокойно ко мне прикасаться.
Они с Горташем. Их прошлые совместные "дела" оттолкнули от него Карлах. Как бы сильно она не любила его, она никогда не сможет выкинуть это из головы. Возможно, к лучшему, что они не спали вместе. Неловких воспоминаний было бы только больше. Астарион? У того не было предрассудков, и он запрыгнул бы на любого, кто был хоть немного ему интересен. Но с Сазном он остановился на дружбе, а друзья друг с другом не спят. И тут дикая, отвратительная мысль посетила Минтару. Он подошёл к ней не случайно, но целенаправленно. С бокалом вина, чтобы расслабить и расположить к себе, с откровением, чтобы прощупать почву.
Она заново училась воспринимать его не как зверя. Она почти поборола страх и брезгливость. В конце концов, не она ли лила по нему слёзы, когда считала потерянным? Он делился с ней своими самыми жестокими и неприятными помыслами, но не давил, не запугивал. Как будто... Давал время привыкнуть.
— Мой разум открыт для тебя, — сообщил он, и личинка в голове отозвалась пригласительной вибрацией. Минтара без вопросов вцепилась в подаренную возможность, запоздало осознавая, что в его голове было много кошмаров, видеть которые она не стремилась. Не потому, что у неё сохранялись какие-то иллюзии на его счёт, а потому что она не была уверена, что сдюжит с таким откровением.
Его мысли раскрылись перед ней как книга. Пыльная, старая, заляпанная запёкшейся кровью. Она видела груды из тел, гниющие останки врагов и его самого на троне из костей и с Орин возле его ног. Сестра по кинжалу, словно презренная змея, извивалась перед ним и воздавала лживые почести, в то время как взор его обращён был к излишне мягкой для Тирана улыбке Горташа.
То было прошлое. Забытое, неважное, бессмысленное. Но в настоящем его Минтара узрела себя. Как они говорили в лагере гоблинов, как дрогнула его рука, когда в ней он увидел самого себя. Жертву с потенциалом к большему. Он стянул с неё доспехи, забрал оружие, но не добил, не бросил паукам и не оставил на поруганье прихвостням Рагзлина. А затем, в Лунных Башнях он вожделенно наблюдал, как решалась её судьба и снова вмешался, чтобы спасти. Ему казалось, что сохраняя ей жизнь он давал шанс самому себе: если она смогла выжить и остаться собой, то сможет и он.
Он хотел её. С жадностью и осознанием собственного права на это. Он представлял её на алых простынях, в крови их общих врагов и в томительном ожидании. Он позволил бы многое, пожелай она согласиться. Один миг сомнения, и он дал бы ей мимолётное мгновение, которое она никогда не забудет.
Минтара сморгнула. Из груди вырвался стон. Против её воли она выдала ему больше, чем хотела. И все секреты перешли к нему в полноправное владение. Он ничего не крал. Она сама вручила ему ключи, и прятаться и притворяться было поздно. Её рука скользнула по его плечам. Мелкая чешуя шершавила пальцы, будто алмазная крошка, а крупные пластины на груди гладкие на ощупь, манили теплом и обещанием нового. Она коснулась раскрытыми губами его страшной морды, найдя языком острые холодные от мороза зубы. Он зарычал в знак согласия, и под шум праздника они ускользнули в ночь, как два наваждения.
Он был больше и сильнее, но позволял ей лезть по нему, изучать и грубо трогать, удовлетворяя любопытство. Шипастый на вид, он был мягче, приятнее на деле, и она быстро привыкла к ящериным повадкам и едва заметной мимике. Он не царапал, но сжимал так, чтобы она ни на мгновение не забывала про его когти. Она проводила пальцами по ребристым рогам, по чувствительным отросткам кожи на челюсти. Она никогда не была ни с кем, кроме дроу. Это был новый и странный опыт. Он раскрыл рот в немом приглашении, и Минтара позволила ему прикусить её руку. Бесстрашно, доверчиво, касаясь длинного голубого языка. Она всё ещё помнила, как он откусывал плоть этими челюстями. Но теперь это только привносило экстаз – осознание, что он мог бы, но намеренно не делал. Она прогладила его красную, будто напитанную кровью шею, наслаждаясь шипением и приятными субгармониками. Они удовлетворялись друг другом в низменном, но не менее откровенном смысле, изучали и жили эту ночь как первую в их жизни.
И тогда Минтара поняла, где просчиталась. Она слилась с ним, связалась одной цепью и позволила обладать. Это то, чего он хотел, но не мог получить от других. Желание с полным пониманием его сути. Она видела его чудовищным, диким, ненасытным, над реками крови и в окружении загубленных душ. Он продолжил бы убивать. Но не во имя Баала, и даже не ради неё, но в свою собственную честь, с гордостью за собственную силу.
Вместе они вернут славу дому Бенрэ, и не будет никого, кто посмеет усомниться в справедливости их решений. И когда Нетерийский мозг падёт от их рук, а новый рассвет принесёт покой Вратам Балдура, Минтара и Тёмный Соблазн отправятся в мир интриг Мензоберранзана. Как Кровавая госпожа и её Бледный дракон.
