В наборе с красавцем идёт чудовище.
29 апреля 2026 г., 03:29
«Bandage up your palms again No one can see the blood but you Won't you get up off your knees? It's time to run»
— Ешь. Скрипит старый стул от веса, пододвигается глубокая тарелка ближе, заскрежетав неприятно по полу. Ноздри втягивают запах содержимого, чувствуют витающую сладость, и горло сужается в неконтролируемых спазмах. Голова устремляется в сторону, закрываются глаза, не в силах лицезреть содержимое. — Ешь, Саске, — ласково. Таким голосом его мать когда-то звала к ужину. Желудок неприятно ноет, сжимается в тугой узел, требует пищи, давно начавший переваривать сам себя от продолжительного голода. Он мотает головой, сглатывает кое-как слюну, наивно надеясь остудить напор, но желудок, кажется, сжимается сильнее, принося терпимую боль. Тело требует источника сил, да только рациональная часть мозга с принципами говорит, что нет, нельзя поддаваться. Ни за что нельзя. Ты должен терпеть. Правда, напротив сидящему на это плевать. Он улыбается широко и открыто, но вот порознь улыбке в глазах его пугающая пустота. Там давно погас свет, и сами они такие матовые, без глянца вовсе, что кажется, взгляни он на растения — те мигом завянут, оставив после себя смрад и миазмы. — Ты должен это съесть. Должен, должен… Он вообще никому ничего не должен, только почему-то окружающие его люди уверяют обратное. Тянется загорелая жилистая рука к краю тарелки, сдвигает с места, снова создая этот неприятный скрежет. Саске кривится, по его чувствительному слуху это бьёт слишком сильно, и он приподнимает кое-как плечи, желая отгородиться от звука и этого места как можно дальше. Звенят наручники об чугунную батарею, ноют истерзанные запястья. Кожа на них стёрлась совсем, болезненно припухла, а кровь с сукровицей подсохла, уродливым желтовато-бурым браслетом прилипнув. Тихое несдерживаемое шипение вырвется из губ, когда нагретое железо вновь коснётся ненароком загубленного места. Плоть угрожающе натянется, покраснеет пуще прежнего, но кровь, однако, не прольётся. — Тебе же хочется есть, — мягким тоном произносят, словно гипнотизируя. Наверное, такого эффекта и желали добиться. — Я знаю, что хочешь. Давай же, съешь. Я ведь так старался для тебя. Это было занимательно для него. Наблюдать за ним, за его терзаниями, за упрямым характером, который, кажется, не сломить никаким железобетонном. В его глазах побитый и загнанный Саске со множественными гематомами на теле, оставленными им самим же, прекрасен как никогда. Исхудал, правда, совсем, но ничего, это поправимо. Желудок в который раз недовольно урчит, отзывается на запах, но Саске стойко держится, сглатывая копившуюся слюну во рту. Изнутри едва-едва слышно маячит голос, умоляющий поддаться, утолить эту невероятную жажду, спастись от надвигающейся смерти. Только вот вопреки всему он сидит всё также смирно, стараясь не тревожить затёкшие руки. — Поверни голову. По ту сторону молчат. — Я тебе сказал повернуть голову, Саске-чан. Ты же не хочешь, чтобы я раздавил пальцем твой глаз? — елейно тянут гласные. Саске поворачивает голову только потому, что тот не шутит, и уж тем более не блефует. Такому чудовищу делать подобные вещи — обычная повседневная рутина. Чернь глаз устремляется вниз. Там, в тарелке, лежит хорошо прожаренное мясо, порезанное на несколько небольших кусочков. С тёмной карамельной корочкой по бокам, соблазнительно сияющая в тусклом свете, со стекающим соком в дно посуды. Слюна сильнее заполняет рот, и он скорее её сглатывает, боясь позорно захлебнуться. Поддевают палочками кусок мяса, тянут вверх, впритык к его губам, едва ли им не тычась. Концентрированный запах сильнее ударяет в рецепторы носа, рот автоматически уже готов открыться, но Саске сжимает челюсти до хруста, едва ли не заставляя зубы трескаться от жуткого давления. — Ну же, открой рот, — а в голосе столько нежности, что хочется скривиться. — Я с особым удовольствием разделывал для тебя это мясо. Отображается в чужих зрачках его силуэт, и Саске видит себя грязного, жалкого, с провалившимися щеками и диким взглядом. Сжимается весь от его пронизывающих, льдистых глаз, ощущая холод на контрасте в тёплом помещении. Держат палочки мясо неумолимо, капает с него густой сок на пол, собирая под собой лужу. Растирают по сомкнутым устам дразняще, оставляя маслянистый след, и те мелко дрожат от осыпающейся мгновенно в прах воли, желая уступить в этой игре. Мозг словно напоминает, что он ничто перед физиологическими потребностями. Саске дёргает руками, теперь уже специально, и сталь наручников проезжается хлёстко по коже. Боль пульсацией проходит по исхудавшему телу, давят губы рвущийся наружу вопль, но терзающий голод хотя бы ненадолго отступает, мучая не так сильно. — Не будешь? — тон напротив такой наигранно обиженный, что хочется вмиг пойти смыть с себя его осадок, севший на кожу колючими иглами отвращения. — Жаль. Ты не оставляешь мне выбора. Ложатся звонко палочки на край тарелки, и взгляд устремляется к ним, каждым нервом ожидая подвоха. Зашуршит бетон под напором обуви, накрывает его полностью чужая тень. И вжимается вслед тёмная голова в плечи, прислоняется спина в холодный чугун батареи готовясь к удару, да только его нет. Лишь грубые, мозолистые пальцы смыкаются на челюсти, сжимают вдоль скул, заставляя открыть рот. Саске даже банально не успевает среагировать, ощущая, как на язык ложится мясо, как тает орган под её вкусом манящим, заставляя проглотить целый кусок от жадности, на чистом автомате, даже не пережёвывая. Катится оно по горлу, царапает нежные стенки пищевода, чтобы затем ухнуть в бездну желудка обжигающейся тяжестью. Тот заурчит, на этот раз ещё сильнее, требуя больше. — Ты у меня такой умница, Саске, — говорят, поглаживая второй рукой зажирнившуюся чернь волос. — Вот бы всегда так слушался. А после пихают и второй кусок. За ним шёл третий, четвёртый, а где-то на седьмом он вовсе сбился. Зубы не успевали прожевать, как на половине пути вталкивали снова мясо. Он едва ли не задыхался, горло теперь с трудом проталкивало пищу, но Саске всё равно ел, сквозь наворачивающиеся на глаза от унижения слёзы. Теплота разливается по телу вместе с проглоченными кусками, и это отвратительнее всего. Желудок, предатель, довольно урчит, принимая пищу, насыщая кровь первыми за долгое время питательными веществами. Саске чувствует, как к щекам приливает слабая краска — не от стыда уже, а от того, что организм начинает потихоньку оживать, принимать эту мерзость, переваривать, встраивать в себя. Он ненавидит себя за это. Ненавидит за то, что жует, когда убирают ладонь с его челюсти, позволяя сделать это самостоятельно. Ненавидит за то, что тянется к следующему куску, когда пальцы разжимаются на его затылке. Ненавидит за то, что сглатывает, и внутри разливается обманчивое тепло сытости, заглушающее боль в запястьях, в ребрах, в вывернутых когда-то суставах. Тяжёлое дыхание прерывает устойчивую тишину, а вместе с ним и стук сердца, которое все еще бьется, хотя, кажется, должно было давно остановиться от одного только осознания, где он и с кем. Там, напротив, сидит Наруто, растягивая губы в мягкой, почти счастливой улыбке. Для него это момент, когда Саске наконец принимает то, что он для него делает. Тарелка вскоре пустеет. Остается только желтоватый сок на дне да пара мелких жилок, прилипших к керамике. Саске откидывается головой, прикрывает глаза. Во рту остается сладковатый, непривычный привкус. — Ну как? Вкусно было? Саске не отвечает. Голову отворачивает, взглядом из угла в угол скачет, лишь бы не смотреть на тошнотворную улыбку и пляшущие крапинки смешинок в лазури глаз. Наруто всё ещё сидел на корточках перед ним, внимательно разглядывая бледное лицо. Словно ждал реакции. — Знаешь, — Узумаки задумчиво посмотрел на пустую тарелку, а потом снова перевёл взгляд на Саске. — У меня после человечины всегда появляется жажда. Странно, да? Наверное, потому что она сладкая. Саске моргает раз-другой, не понимает смысл произнесённых слов. Человечина? Какая человечина? Брови сдвигаются к переносице, пытаются уловить подвох, но отчего-то Наруто был совершенно серьезен. А потом, когда шестерёнки в голове неохотно задвигались, сердце Саске пропустило удар. Затем забилось где-то в горле, бешено, загнанно, грозя разорвать артерии к чертям собачьим. — Что ты… — Мне было не просто, — прерывает Наруто, особо не заинтересованный в ответе пленённого. Он встаёт и подтягивается, похрустывая суставами. — Я начал с твоей матери. У женщин мясо вкуснее и нежнее, чем у мужчин, и мне с ней пришлось обходиться мягко, ведь мясо у напуганной дичи — жёсткое, с лёгкой горчинкой. Чтобы отогнать страх, я довёл твою мать до оргазма трижды, а потом перерезал ей быстренько горло, пока она приходила в себя. Ты бы видел, как кровь тогда хлестнула, — хохотнул он. — С Фугаку было посложнее: он пытался быть храбрым, молчал, смотрел волком. Но знаешь, что я сделал? Привязал напротив Микото и заставил смотреть, как я её ласкаю, а потом как режу. Вот тогда голосок прорезался. Долго кричал, проклинал меня, плакал. Мне не было смысла обходиться с ним осторожнее — мясо его и так было бы чёрствым и горьким, поскольку характер Фугаку оставлял желать лучшего. Но мне всё же было любопытно и я попробовал его сердце. — Наруто покачал головой, — Мясо твоего папаши, как я не надеялся, действительно оказалось отвратительным. И улыбается. Открыто так, светло. Так, как улыбаются дети, когда показывают родителям рисунок, который сами нарисовали. — А Итачи… Я выпотрошил его прямо живьём, чтобы он всё чувствовал. Хотел посмотреть, как у гениального Учиха Итачи внутренности выглядят. Оказалось — такие же, как у всех, — фыркает Наруто. — Ах, а его глаза… Я давно на них засматривался, и всегда думал, какие же они на вкус? Божественны! Лучше всяких ожиданий! — восклицает он громко, явно не сдержавшись. А потом смотрит на дрожащего парня с наигранным сожалением. — О, Саске-чан, мне жаль, что я сжадничал и не оставил тебе деликатес. Однако, я оставил для тебя его сердце, — Он ткнул пальцем в пустую тарелку. — Ты же наверняка почувствовал один из кусков очень сочным? Это и было оно. Саске не выдержал. Его вывернуло на пол. Желудок сокращался в диких спазмах, выбрасывая обратно только что поглощённую плоть. Кусок за куском, перемешанные с желчью и желудочным соком, они падали на грязный пол, образуя тошнотворную лужу. Он кашлял, задыхался, слёзы градом катились по щекам, а из горла вырывались нечеловеческие, хриплые звуки. В мыслях бьёт набатом: «Ты съел свою семью. Сожрал мать. Сожрал отца. Сожрал брата. Ел с такой жадностью, чтобы после переварить в собственном чреве». Саске дурно. Настолько, что потёкшую струйку крови от вновь растерзанных запястий он более не чувствует. Пытается дышать, успокоиться, думать здраво, но паническая атака парализует полностью тело, мешая сосредоточиться. А вместе с ним и в голове одно кровавое месиво из его родственников. Итачи сейчас там, в луже, рядом с ошмётками матери и отца. И все они вместе, как и при жизни, только теперь перемешаны с желчью и слюной младшего сына. — Ну вот, — обиженно прозвучит сверху. — А я так старался, три дня всё-таки готовил. Мариновал в особом соусе, чтобы горечь Фугаку убрать, чтобы сладость Итачи и Микото смешать в идеальной пропорции. Думал, ты оценишь, это же твоя семья. Частичка каждого из них навсегда была бы с тобой внутри. Мы бы стали по-настоящему одной семьёй, Саске. Я, ты и они. Ноги его ведут к блюющему, корчащемуся на полу Саске, чтобы затем присесть рядом на корточки. Тёплая рука убирает заботливо слипшиеся от пота тёмные пряди волос. — Ну тише, тише, — Наруто поглаживает его по голове, пока Саске продолжал выворачивать себя наизнанку, хотя желудок уже был пуст. — Не хочешь — не ешь. Я не обижаюсь. Правда. Лжёт. Обида сквозит в каждом его слове, в поджатых губах, в том, как он отводит взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает грязную стену. Для Наруто это был подарок. Самый важный и сокровенный, который он только мог придумать. Вложил в него столько сил и любви, а Саске взял и выплюнул всё это на пол, как неблагодарная скотина. — Я думал, тебе понравится. Так хотел сделать тебе приятно, ведь это твой день рождения, Саске. Сегодня тебе исполнилось двадцать два года, а ты даже не помнишь, да? Ох, точно, день рождения. Значит, он находился здесь примерно месяца три, может быть, чуть больше — Саске сбился со счёта, когда его перевели в угрюмый подвал. Ему только что исполнилось двадцать два, а он сидел на холодном полу в луже собственной блевотины, перемешанной с останками его матери, отца и брата. Рот втягивает воздух, потому что нос забит запахом кислоты и мяса, и не может сделать полноценный вдох — грудную клетку сдавливает невидимым обручем. Сердце колотится где-то в горле, толчками отдавая в виски, и каждый удар отзывается болью в истерзанном теле. Рука Наруто всё ещё гладит его по голове, и от него хочется вывернуть кожу наизнанку, содрать с себя тот слой, которого коснулись эти пальцы. И он бы сделал это незамедлительно, только, правда, сил нет даже отодвинуться. Тело превратилось в тряпку, выжатую и брошенную гнить. — С днём рождения, Саске-чан, — горячие губы проходятся вдоль шеи, совсем не смущаясь исходящей от кожи вони. — Я люблю тебя.***
Он никогда отсюда не выйдет. Саске это понял, пожалуй, когда Наруто в очередной раз взял его на холодном полу подвала, в порыве злости за его каприз. Просто отказался есть мясо, что ему снова принесли, потому что теперь Саске от него тошнило. Наруто уверял его, что это обычная утка, но будь то курица, свинина, говядина, баранина — он не мог нормально смотреть на приготовленную тушу. В тот день, не смотря на его день рождения, Наруто всё же заставил его съесть то, что было некогда в его желудке. Стоял перед ним, угрожал, что начнёт вырывать по отдельности каждый ноготь, если он этого не сделает. Но Саске сделал. Рыдал, выблевывая несколько раз мясо, стараясь не думать кого именно ест, чтобы окончательно не словить белку, но всё равно съедал, боявшийся мучительной боли. А потом, когда закончил, Наруто его поблагодарил, и, сухо улыбнувшись, оставил одного. Сейчас же чужие руки сжимают тонкую талию в руках, оставляя белые следы. Вбиваются загорелые бёдра о собственные, шлёпается звонко мошонка об бледную кожу, опаляет горячее дыхание нежную раковину уха. Не целуют привычно уста щёки, не елозят рукой по паху, не пытаются найти простату для облегчения боли. И мышцы вокруг входящего безостановочно члена сжимаются, и в мыслях проскакивает нужда по смазке, ведь трахают его практически на сухую. Там, по бесцветным бёдрам, уже катятся первые струи крови, как расплавленный рубин, но Саске не шипит, почти привыкнув к разрывам. Толчки становятся быстрее, ритмичнее, жёстче. Наруто перед ним тяжело дышит, утыкается лицом в пространство между шеей и плечом, мокрый от пота, горячий, как печка, и бормочет что-то ласковое, бессвязное, как бред. Пальцы его всё сильнее сжимаются на талии Саске собственнически, до боли и новых синяков, и в этом жесте вся суть их отношений. — Кончу в тебя, — предупреждает Наруто. — Ты же не против, Саске-чан? Ты ведь хочешь, чтобы я был счастлив, правда? Но Саске не отвечает. Отворачивает голову, потому что знает, что независимо от ответа Узумаки всё равно сделает по-своему. А потом выдохнет едва слышно: — Я ненавижу тебя. Он надеется, что его не услышат, что больной на голову псих не разозлится вновь. Но Наруто слышит, а жуткий оскал красит его губы, когда он хрипло отвечает, продолжая двигаться внутри: — Неправильный ответ. И кончает. Саске чувствует, как тело Наруто выгибается над ним, слышит его протяжный, почти звериный стон. А у самого в мыслях крутится бесконечной пластинкой: «Терпи». В нём ещё несколько секунд остаются внутри, переводя дыхание, вдыхая запах грязных волос, пота и крови. Потом медленно, почти лениво выходят, давая вытечь сперме, незамедлительно смешавшейся с кровью. — Молодец, — Наруто целует его крепко в висок. — Теперь отдыхай и подумай над своим поведением. Он встаёт, натягивает штаны, и его шаги удаляются в сторону лестницы. Скрипит дверь, щёлкает замок, и снова наступает тишина. Саске смотрит в стену перед собой. Она серая, в разводах сырости, кое-где тёмные подтёки — может, вода, может, кровь, он уже не различает. Глаза не фокусируются, взгляд уходит внутрь, в темноту, где больше нет мыслей — только пульсирующая, тупая боль во всём теле и где-то глубоко-глубоко, на самом дне души, тоненький голосок, который молвит: «А может, это и есть норма? Может, так и должно быть?». Этот голосок появляется всё чаще. Он нашёптывает, что Наруто прав, что любовь бывает разной, что забота — это когда тебя кормят, даже если еда — твоя семья. Что близость — это когда тебя берут, даже если ты не хочешь. Что единение — это когда вы становитесь одним целым, и частички родных внутри Саске — это и есть та самая связь, о которой говорят поэты. Наруто любит. И он, Саске, тоже любит. Иначе почему он всё ещё жив? Почему позволяет делать с собой всё это? Почему не умер от голода, не перегрыз себе вены, не разбил голову о стену? Вопросы, у которых нет ответов. Потому что они слишком страшные, чтобы их озвучивать. Руки Саске дрожат. Они дрожат всегда, и он уже не помнит, когда это началось. Может быть, в тот день, когда Наруто впервые приставил нож к его глазу, угрожая, что вырежет его, если Саске не перестанет смотреть на дверь. Может быть, позже, когда понял, что кричать бесполезно — подвал глубокий, стены толстые, а Наруто только смеётся, когда он пытается звать на помощь. А может быть, дрожь появилась вместе с пониманием, что никто не ищет. Что все просто исчезли, и никому до него нет дела. Или есть, но Наруто позаботился о том, чтобы следы вели в никуда. Саске думает о том, что, наверное, сходит с ума. Это должно было случиться раньше, но мозг цепляется за реальность с упорством утопающего за соломинку. Только реальность здесь — это Наруто. Его улыбка и ласковые руки, которые могут и погладить, и задушить. Его голос, который читает сказки на ночь, когда Саске слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его тело, которое накрывает сверху, когда он берёт то, что считает своим по праву. Для Саске боль теперь стала фоновой и постоянной, как гул нависшей над ним лампочки, что сопровождает каждую секунду в этом чёртовом подвале. Но самое страшное приходит в те редкие минуты, когда Наруто уходит наверх и оставляет его одного. В эти минуты тишина давит так сильно, что хочется закричать, но голоса нет — сорвал давно. И хуже всего, что в самой тёмной и больной части сознания, он начинает ждать возвращения своего мучителя, потому что одиночество страшнее Наруто. Потому что, когда Наруто рядом, хотя бы понятно, чего ждать. Когда его нет — остаются только собственные мысли, которые медленно пожирают мозг. Грань между реальностью и бредом стирается, и иногда Саске кажется, что он видит маму в углу. Она стоит там, в своём любимом кимоно, и смотрит на него с укором. «Как ты мог съесть меня, Саске?», — спрашивает она, и голос её звучит так же ласково, как при жизни. Он хочет ответить, что не хотел, что его заставили, да только рот не открывается. А мама тает, превращается в тень, и на её месте появляется Фугаку. Отец молчит. Стоит и смотрит тяжёлым взглядом, от которого Саске всегда хотелось провалиться сквозь землю. Потом приходит Итачи. Не тот брат, каким он был при жизни, а тот, каким его описывал Наруто — выпотрошенный, с пустыми глазницами, но всё ещё улыбающийся своей мягкой, загадочной улыбкой. «Ты должен был защитить их», — шепчет Итачи. Саске хочет закричать, что это он старший, это Итачи должен был защищать. Но Итачи уже нет, есть только видение, и оно тоже тает, оставляя после себя тошнотворный запах сырого мяса. Галлюцинации стали постоянными спутниками. Они приходили в тишине, выползали из тёмных углов подвала, материализовались из пятен сырости на стенах. Иногда он разговаривал с ними — поначалу шепотом, боясь, что Наруто услышит и накажет. Потом перестал бояться. Наруто и так наказывал его каждый день, каждый час, каждую минуту своим присутствием. Что могло быть хуже? — Прости меня, — шептал Саске в пустоту, глядя на дрожащий силуэт матери. — Прости, я не хотел. Мать молчала. Она всегда молчала, только смотрела своими печальными глазами, в которых застыла вся боль мира. Бывало она подходила ближе, и тогда Саске ярко чувствовал запах жареного мяса. Он зажмуривался, зажимал уши, переставал дышать, но запах насильно проникал сквозь кожу, оседая в лёгких и въедаясь в память мерзким клещом. — Ты носишь нас в себе, — говорил голос Итачи. — Мы теперь часть тебя. Навсегда. Саске открывал глаза и видел перед собой не брата, а Наруто. Тот сидел на корточках, подперев кулаком щёку, и с любопытством разглядывал его. — С кем ты разговариваешь? И ответом было ему молчание.***
Первый крик пробил тишину подвала, как раскалённый гвоздь в висок. Саске дёргается от неожиданности, лязгает цепью о батарею, теперь перекочевавшую на ногу. Голос, судя по всему, был женским, высоким, полным такого животного ужаса, что даже воздух вокруг, казалось, загустел от него. Саске вжался спиной в холодный чугун, втянул голову в плечи, сближая колени ближе к лицу. — Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! Голос наверху срывается на визг, захлёбывается всхлипом. Саске жмурится, когда раздаётся глухой, влажный звук удара, очень похожий на пощёчину. Он слышал этот звук достаточно часто, чтобы узнать его безошибочно. Крик на секунду стих, сменившись булькающим стоном. — Заткнись, — донёсся глухой голос Наруто. Спокойный, даже скучающий. Натужно, с протяжным скрипом, застонала дверь наверху. Падает яркий белый свет на ступени лестницы косым прямоугольником, и чернь глаз Саске щурится, когда она неприятно режет зрение. Прикрывается плечом, краем глаза наблюдая, как по лестнице спускался Наруто. Идёт неторопливо, почти лениво. В правой руке, намертво вцепившись в спутанные длинные волосы, он волок человека. Человек упирался, цеплялся ногами за ступеньки, снова пытался кричать, но крик теперь выходил сдавленным и сиплым. Наруто не обращал на эти потуги никакого внимания. Он смотрит прямо перед собой, в полумрак подвала, и на губах его играет всё неизменная улыбка, но в глазах по-прежнему царит пустота. Там мёртвое, бездонное небо, в котором никогда не загорится ни одна звезда. Только сейчас в этой пустоте плескалось предвкушение. Мучитель его нёс подарок. На последней ступеньке он с силой швыряет свою ношу в сторону. Человек пролетает по воздуху, чтобы после гулко рухнуть на пол, и, кажется, Саске слышит даже хруст костей. Тело на полу скорчилось, болезненно захрипев и откашлявшись, упираясь дрожащими связанными руками в шершавость пола. А потом существо подняло голову. Сначала Саске увидел волосы. В тусклом свете лампочки, смешанном с пыльным светом из открытой двери, они вспыхнули знакомым, до боли родным цветом. Цвета розового кварца, который когда-то, в другой жизни, казался ему просто раздражающе ярким. Сейчас этот цвет обжёг сетчатку, как кислота. Харуно Сакура смотрела на него с тем же ужасом в глазах, что плескался в его собственных. — Саске-кун, ты жив! Ками, Саске-кун! Она кричит его имя с таким облегчением, что Саске, видя её накатывающиеся вновь слёзы, сам захотел заплакать. Сакура рыдала. Смотрела на него сквозь пелену слёз, на его осунувшееся лицо, на болезненную худобу, выглядывающую сквозь одежду из-за недоедания и рыдала, не веря собственным глазам. Она вытягивает связанные верёвками руки, рванулась было к нему, но нога в тяжелом ботинке впечатывается ей ровно между лопаток, бессовестно придавливая лицом вниз. — Сидеть, — строго бросит Наруто. — Не видишь, человек отдыхает. Сакура поднимает голову только усилием воли. Вдох, который девушка пыталась сделать, вышел скулежем. — Что он с тобой сделал? — прошептала она, только Саске не ответил. Отвёл взгляд, не в силах смотреть на побитую девушку. Наруто отошел на шаг, с интересом наблюдая за этой сценой, снимая с плеча рюкзак и бросая его на пол. Металлический звон изнутри прозвучал приговором. — Знаешь, Саске, — задумчиво произнес Наруто, — она ведь сама ко мне пришла. Я вышел в магазин за едой, а она стоит на углу, вся из себя такая несчастная. Спрашивает, не видел ли я тебя. Говорит, что ты с Итачи и родителями пропал, полиция в тупике, а она не может спать, потому что переживает за своего Саске-куна. Сакура вздрогнула, но продолжала смотреть только на Саске, будто пытаясь найти в нем защиту. Саске хочет крикнуть ей: «Беги! Не смотри на меня, просто беги!», но горло перехватывает спазмом, когда понимает, что Сакуре больше не убежать. — Я так растрогался, — продолжил Наруто. — Честно. Думаю: надо же, какая преданная девочка. В такой темноте одна, ищет своего принца. Ну как тут не помочь? Сакура обернулась к нему. В её глазах, сквозь ужас, мелькнуло непонимание. Наруто оскалился. Улыбка его стала шире, открывая ровные, белые зубы. — О, Харуно, ты меня всегда бесила, — спустившись к рюкзаку Наруто расстегнул молнию, — Помню, как ты постоянно ходила за своим ненаглядным. «Саске-кун то, Саске-кун сё», — передразнил он противным, писклявым голоском. — Висла на нём, как репей, что аж смотреть тошно было. А ты, — устремляя осуждающий взгляд на Саске, — позволял. Терпел эту сучку рядом с собой, даже разговаривал с ней иногда. Саске молчал. Что он мог сказать? Что Сакура была просто частью фона, такой же привычной и незаметной, как деревья за окном или крики разносчиков на улице? Что он не замечал её, не ценил, не думал о ней вообще — и только теперь, когда она лежит на грязном полу в его личном аду, понял, что она была живым человеком, а не просто розовым пятном в поле зрения? Саске смотрел на Сакуру и видел, как рушатся её иллюзии. Её губы шевелились, пытаясь сформировать слова, но выходил только беззвучный шепот. «Нет, нет, нет…» — читалось по ним. — Наруто… — голос Сакуры дрожал, но она пыталась говорить твёрдо. — Молчать, — оборвал её Наруто, выуживая из рюкзака моток верёвки и плоскогубцы. Он повертел последнее в руках, любуясь, как свет играет на металле, отложил в сторону, а после достал нож. При виде него Саске вздрогнул. Он помнил, как Наруто детально ему рассказывал, как свежевал им труп Итачи. Узумаки поднялся с корточек и, поигрывая ножом, подошёл к всхлипывающей девушке. Сакура дёрнулась было назад, да толком не успевает — загорелая рука вцепляется ей в волосы и намотает пряди на кулак так сильно, что корни натянутся, а скальп стрельнёт острой болью. Она запрокидывает голову назад, желая уйти от этой боли, открывая беззащитную шею. — Не дёргайся, — посоветовал Наруто, примеряясь ножом. Первая прядь упала на пол. За ней вторая, третья. — Наруто, прекрати! Что ты делаешь?! — вскричит несчастная. — Причёску тебе поправляю, — весело поясняют, ловко орудуя ножом. Девичьи волосы сыпались розовым дождём, скрывая безобразие грязного пола. — Не нравятся мне эти твои сосульки. Будешь как Саске, с короткой стрижкой. Тебе пойдёт. Наруто резал медленно. Отпускал волосы, выбирал новую прядь, подносил к ней лезвие и аккуратно, почти ювелирно, срезал её у самого затылка. Сакура плакала навзрыд, вздрагивая всем телом, но уже не кричала. Слёзы капали на грязный пол, смешиваясь с пылью, и оставляли после себя тёмные круглые следы. Её голова, освобождённая от привычной тяжёлой массы волос, казалась теперь непропорционально маленькой, беззащитной, как у птенца, выпавшего из гнезда. Рваные, торчащие в разные стороны пряди выпирали некрасивыми клочьями, обнажая бледную кожу головы, маленькие уши, беззащитную шею с бьющейся жилкой. — Красота, — констатировал Наруто, отходя на шаг и любуясь делом рук своих. Он склонил голову набок, как художник, оценивающий законченную картину. — Вот теперь ты человек. А-то ходила, как чучело. Сакура сидела на коленях, мелко дрожа. Мокрое от слёз лицо опухло и покраснело. Она отворачивала голову, пытаясь скрыть уродство стрижки, а когда взгляд падал на свои розовые волосы, громко всхлипывала, подрагивая в плечах. — Ладно, — Наруто хлопнул в ладоши. — Приступим к главному. Он развернул Сакуру лицом к себе, одним движением полоснув ножом по верёвкам на её запястьях, чтобы затем опрокинуть на спину, как тряпичную куклу. Она коротко вскрикивает, пытается отползти, но Наруто назло наступает ей на лодыжку, прижимая к полу. Саске слышит негромкий хруст, в тишине подвала отозвавшийся слишком отчётливо. Хочет встать и отгородить девушку от столь чудовищной пытки, да только понимает, что ничем помочь не сможет, потому продолжил сидеть позорно, уткнувшись агатом в пол. Сакура заходится в истошном крике извиваясь под ногой Узумаки, пытается выдернуть свою конечность, но Наруто лишь хмыкает на это действие в ответ. Он переносит полностью вес, и ломаная кость трётся осколками друг о друга, причиняя новую, невыносимую боль. — Тише, тише, — Наруто присел рядом, свободной рукой затыкая визгливый девичий рот. — Это только начало. Нельзя же так кричать из-за ерунды. Мелькает в руке опасно нож, проходится по одежде Сакуры, и та лопается на груди, обнажая бледность кожи с синяками от многочисленных падений. Девчушка дрожит ещё сильнее, пытается прикрыться руками, но Наруто перехватывает их, заводит за голову и садится сверху на бёдра, фиксируя её на полу. Взгляд равнодушно проходится по плоскому животу и небольшой груди с затвердевшими розовыми сосками. — Не надо, — прошептала она, всё пытаясь вырваться. — Наруто, пожалуйста, не надо! Я не хочу! — Не волнуйся, меня твоя дырка не интересует. Я позаимствую у тебя нечто другое. Целованная солнцем макушка поднимается, впечатывается лазурный матовый взор в одиноко сидящую фигуру у батареи. Там, на дне зрачков, черти пляшут безумным танцем у костра, устроенный самим же Наруто. — Саске, ты смотришь? Саске смотрел. Глаза его горели сухим, невыносимым жжением, сжимались обессиленно кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Кожа под ними трескалась, и он чувствовал, как тёплая кровь проникала под отросший свободный край, да только боли не было. Наруто проводит ножом по коже Сакуры от ключицы до пупка. Не глубоко, только чтобы проступила кровь. Раздражённо фыркает, замечая нескончаемую крупную дрожь девичьего тела. Откладывает нож в сторону и слегка шлёпает ладонью по рёбрам, прося успокоиться. И Сакура правда пытается послушаться, только тело, однако, была не в силах угомонить. Глаза её, огромные, зелёные, с расширенными до предела зрачками, смотрели на Саске с такой концентрированной мольбой, что это было физически ощутимо. — Здесь, — начал Наруто лекторским тоном, снова взяв в руки инструмент и показывая на живот, — кожа у людей обычно толстая, но вот у Харуно, например, она тонкая. За ней сразу мышцы, а глубже, — нож ведёт у малого таза. — то, что делает женщину женщиной. Но матка нам сейчас не нужна, — острие вновь ведут выше, к животу. — Если нажать вот так… Он надавил. Лезвие вошло в плоть легко, как в масло. Сакура дико, нечеловечески закричала, захлёбываясь собственным криком и дёргаясь. Кровь хлынула из разреза, заливая живот, пах, пол под ней, впитываясь в джинсы убийцы. Наруто не останавливался. Вводил нож дальше, расширяя разрез, углубляя его, добираясь до мышечного слоя. — …то она чувствует каждый миллиметр. Острота стали, холод, боль. Организм мобилизуется, адреналин выбрасывается в кровь. Мясо становится упругим. Пальцы запускаются в разрез и Сакура бьётся в конвульсиях, пытается даже отползти, но Наруто сидит на ней плотно, всем весом прижимая к полу. Загорелые пальцы шарят внутри, раздвигают края раны, касаясь того, чего касаться нельзя. — Смотри, Саске, — края раны разводятся шире и Саске видит белую плёнку подкожного жира, видит тёмно-красные, влажные мышцы, видит, как пульсирует что-то глубоко внутри, под защитой рёбер. — Это брюшина. Если её разрезать, откроется брюшная полость. Там уже всё интереснее: кишки, желудок, печень. Всё то, что делает человека человеком. Смешно, да? Мы считаем себя венцом творения, а внутри у нас обычное мясо, как у свиньи или коровы. Он нажал сильнее, и брюшина лопнула. Тёплая, скользкая волна жидкости хлынула наружу, заливая его руки, смешиваясь с кровью. Сакура более не кричит. Хрипит, булькает, закатывает в агонии глаза, оставляя лицезреть полопавшиеся сосуды белков. Тело её сотрясают судороги, ноги дёргаются, пальцы скребут бетон, оставляя кровавые следы. Наруто запустил руку в брюшную полость по локоть. Ощупывает внутри, натыкаясь на органы, перебирая их, как товар на прилавке. — Вот это, — он вытащил что-то тёмно-красное, скользкое, дымящееся на холодном воздухе, — селезёнка. Она отвечает за иммунитет и кроветворение. Смотри, какая красивая. Орган поднимают выше, чтобы Саске мог рассмотреть внимательнее. Селезёнка истекает кровью, и та крупными каплями падает на лицо полуживой девушки, заливая нос, приоткрытый рот, в ужасе округлившиеся зелёные глаза. От попавшей алой жидкости изумруд совсем оттенился, стал блёклым, мутным, едва узнаваемым в своём цвете, но невидящий взор всё следит за рукой Наруто, за тем, как он вертит в пальцах то, что некогда было её частью. Саске выворачивает прямо на себя. — Наруто… — шепчут обескровленные губы. Впервые за долгое время он заговорил первым. — Пожалуйста… не надо. Отпусти её. Мучитель его склоняет голову ближе к плечу. Тает некогда широкая улыбка на губах, сдвигаются брови ближе к переносице. — Ты за неё просишь? — насмешливо, почти даже неверяще. — Ты. За неё. Просишь. Рука, всё ещё погружённая в брюшную полость Сакуры, дёрнулась, а вместе с ним и девичья нога. — Ты ни разу не просил за себя. А тут — пожалуйста, не надо, отпусти её. — глаза его сузились, пустота в них запульсировала, наливаясь тяжёлым и вязким, как нефть. — Ты что, любишь её, Саске? Язык совсем не слушается. Немеет под стальным взглядом напротив, прислоняется к нёбу намертво, кажется, и вовсе отказываясь функционировать. Горло сдавливает спазмом, когда чернь глаз перемещается на растерзанный полутруп, когда на сетчатке глаз точно выжигается открытая брюшная полость, селезёнка в руке Наруто, и кровь, залившую всё вокруг. — Отвечай, — Наруто швырнул небрежно селезёнку обратно в Сакуру, вытер руку о её же разорванную одежду и подошёл к Саске. Присел перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Ты любишь эту тварь? Саске мотнул головой. Отрицание вышло слабым, почти незаметным. — Я не слышу. — Нет, — прохрипел Саске. Голос сел окончательно, слова давались с трудом, царапая горло. — Не люблю. — Тогда почему просишь за неё? Саске закрыл глаза. В темноте под веками плясали красные пятна — отражение того, что происходило в подвале. Как объяснить безумцу, что такое жалость? Что такое вина? Что смотреть, как мучают другого, невыносимее, чем терпеть самому? — Она не заслужила. Наруто моргнул. Потом ещё раз. А потом расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех метался по подвалу, отражаясь от стен, множился, превращаясь в какофонию безумия. — Не заслужила! — выкрикнул он сквозь смех. — Слышишь, Харуно? Он говорит, ты не заслужила! — он обернулся к умирающей девушке, которая уже не могла слышать, только видела размытые силуэты. — Какая трогательная забота! Какое благородство! Смех оборвался так же резко, как и начался. Наруто посмотрел на Саске с новым выражением — не пустым, не весёлым, а жадным. Голодным. Он встаёт, рывком поднимая Саске за шкирку, как нашкодившего котёнка, и тот спотыкается, неуклюже передвигая ослабшими конечностями, банально не успевая за скоростью чужих шагов. Цепь на ноге лязгает, вытягивается, но длины хватает, чтобы оттащить его от батареи на пару метров. Ровно столько, чтобы оказаться рядом с Сакурой. Наруто швыряет Саске на пол рядом с ней, лицом к лицу, и тот пачкается в крови, слыша, как противной жижей она хлюпает под приближающими шагами Узумаки. Саске сглатывает: расстояние между ним и Сакурой было с ладонь. Взор цепляется за каждую пору на её сероватой коже, каждый капилляр в закатившихся глазах, а дыхание порой задерживается от концентрированного запаха железа, дурно бьющий в ноздри. Он отворачивается, чувствуя, что ещё немного, и его вновь вырвет. — Смотри на неё, — приказал Наруто, стаскивая с Саске штаны, обнажая исхудавшие бёдра. Желудок вновь опасно скручивается, когда ягодицы касаются едва тёплой крови. — Смотри, пока я буду брать тебя. Хочу, чтобы она видела, кому ты на самом деле принадлежишь. Хочу, чтобы последнее, что она увидит в этой жизни, было то, как мой член входит в твою задницу. Кровь отхлынивает с лица от осознания чужих жестоких слов. Саске дёргается, пытается отползти. Читается в чернильном взоре ужас, перемешанный с животным страхом, и упирается он пятками в пол, скользит по багровой лужице, желая убежать от злых умыслов. Да только цепь, проклятая, на ноге натягивается, не пускает дальше. — Нет, — отчаянно. — Прошу, не надо! Только не при ней. Умоляю, Наруто! Но Наруто не слушает. Наваливается сверху, прижимая всем весом к полу, мараясь в крови ещё больше. Одной рукой спускается вниз, между мелко подрагивающих бёдер, а другой намертво фиксирует голову в направлении Сакуры. Саске скулит, когда влажные пальцы раздвигают нежный вход, когда не церемонясь его грубо растягивают. Фаланги входят туго, даже смоченные в крови, отчего движения прерывистые, короткие. Там трещины ещё толком не зажили от предыдущей несдержанности Наруто, и снова обеспокоенные они раскрылись, запульсировали неприятной резью, заставляя сжать усиленно челюсти. Горячие слёзы мутной пеленой жгут ему глаза, и девичье лицо напротив искажается, размывается безобразной телесной кляксой. Саске сдерживает всхлипы, ощущая, как пальцы теперь заменили головкой члена, как приставляют её ко входу, размазывая по ней предэкулят. Чувствует медленное погружение, слышит резкий выдох над собой, когда его полностью заполняют. Кожа ануса опасно краснеет, натягивается до предела и лопается, выпуская тонкие струйки крови, что скатываются по ягодицам, смешиваясь с чужой. В глазах потемнело. Хотелось кричать, срывая к чертям гланды и гортань, хотелось оттолкнуть Наруто, разодрать ногтями те места, где он касался, но Саске заставил себя смотреть на Сакуру, унимая внутреннее отвращение и бессильную злобу, что бурлят, как кислота, разъедая последние здоровые ткани души. Он смотрит, потому что так приказано. Потому что если попробует ослушаться — Наруто ударит, или сделает что-то хуже, или накажет девушку, хотя её уже невозможно наказать сильнее. Сакура глядела на него в ответ. С окровавленным лицом, с красными белками глаз, с застывшим на губах беззвучным криком. В её зрачках он видит своё отражение — напуганное, заплаканное, сломленное, но чем дольше всматривается, тем отчётливее начинает различать за ним другое. Там, в её угасающем взгляде, живёт иной Саске. Тот, каким он был когда-то — гордый, сильный, неприступный. Тот, кто никогда бы не позволил прикоснуться к себе. Тот, кто скорее умер бы, чем подчинился. Интересно, его близнец уже мёртв или просто спрятался так глубоко, что никогда не найдёт дорогу назад? Саске зажмурился от этой мысли, но тут же получил болезненный шлепок по щеке. — Я сказал — смотри на неё! И он смотрит вновь. У Сакуры всегда были особенно яркие глаза. Редкие по своему чистому оттенку, они привлекали взгляд невольно — не красотой даже, а той живой искрой, тем озорством и честностью, которые в них горели. Когда-то давно Саске ловил себя на мысли, что эти глаза смотрят на него слишком преданно и откровенно. Это раздражало. Хотелось отвернуться, спрятаться от этого взгляда, полного надежды. Сейчас же огонь её угас. Там теперь сквозит только тупое удивление пополам с угасающим сознанием. Она уже не понимает, что видит. Мозг отключается, защищаясь от перегрузки, но глаза продолжают работать по инерции, как исправный механизм, которому всё равно, на что смотреть. Саске думает о том, что через минуту она умрёт. Глаза остекленеют окончательно, зрачки расширятся до предела, и последнее, что запечатлеет её зрение будет он. Лежащий на грязном полу в луже её крови, с членом убийцы внутри себя, как и хотел Наруто. Движения ускоряются, толчки становятся беспощаднее. Саске амплитудой подбрасывает на холодному полу, переставая чувствовать не то чтобы боль, а себя целиком. Он лишь смотрел в глаза Сакуры, став свидетелем того, как тонкие уста испустили последний вздох. Саске даже не сразу понимает, что она умерла. Просто вдруг замечает, что грудь больше не вздымается, что глаза замерли в одном положении, что лицо стало совсем спокойным, почти красивым, если не считать крови и грязи. «Свободна», — думает Саске, чувствуя подкрадывающуюся зависть. Наруто не замечает, что Сакура мертва. Или замечает, но ему всё равно. Ему всегда всё равно, кроме Саске. Он всё ещё внутри него двигается, получая своё удовольствие, уткнувшись лицом в его висок. Саске чувствует каждое сокращение чужого тела, каждый прерывистый выдох, обжигающий кожу. Когда всё заканчивается, то Наруто не спешит выходить из него. Остаётся внутри, будто не хочет разрывать эту связь даже на секунду. Тяжело дышит, приходя в себя, а потом влажные губы касаются уха Саске. — Теперь скажи это. — Сказать что? — так сипло, что едва слышно. — Что ты мой. Только мой. Навсегда. Саске закрывает глаза. Под веками — красные пятна. Они пульсируют в такт сердцу, расплываются, сливаются в одно целое, где красный цвет сменяется на бордовый, а после и вовсе превращаясь в абсолютную, всепоглощающую черноту. Чернота ласковая. В ней нет нескончаемой боли, в ней нет въедливого в черепную коробку страха и отвращения. Там плещется только пустота, такая же, как в глазах Наруто. Такая же, как теперь в глазах Сакуры. Саске ныряет в эту черноту с головой, растворяясь в ней. И откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды, доносится голос. Такой чужой, безжизненный. — Я твой. Наруто выдыхает с облегчением. Нежно целует в лоб, выходит из него, позволяя сперме и крови вытечь на пол, смешаться с тем, что осталось от Харуно Сакуры. А Сакура смотрит на них мёртвыми глазами, и Саске впервые рад, что та мертва. Потому что живая она не вынесла бы того, что он сейчас сказал.***
Их знакомство вышло случайным. Настолько, насколько вообще может быть случайной встреча, предопределившая чью-то погибель. Университет Токио встретил его суетой, гомоном чужих голосов и запахом старой бумаги, въевшимся в стены аудиторий. Саске поступил на юридический не по зову сердца, а по холодному велению фамильного долга, и в первый день лекций держался особняком, отгородившись от аляповатой толпы первокурсников наушниками и отсутствующим взглядом. Сакура возникла на его орбите первой. Розоволосая, громкая, до зубовного скрежета настырная, она умудрилась сесть рядом на вводной лекции и с тех пор клещом впилась в его личное пространство. Саске раздражался, морщился, отвечал колко и коротко, но она не уходила — напротив, её энтузиазм лишь крепчал от его равнодушия, как закаляется сталь под ударами молота. К концу первого семестра он смирился с её присутствием, как смиряются с фоновым шумом большого города — перестал замечать, но научился терпеть. Наруто появился позже. На лекциях он бывал крайне редко, предпочитая изучению кодексов какие-то свои дела, потому Саске впервые познакомился с ним в кафетерии, куда часто заходил выпить кофе между парами. Наруто, заприметив его, занял место напротив без спроса, поставил поднос с горой еды и улыбнулся так широко, что глаза превратились в щёлочки. — Ты же Учиха, да? — спросил тот почти подобострастно. — Я Узумаки Наруто. Мы на одном потоке. Саске кивнул, не отрывая взгляда от книги. Надеялся, что незваный собеседник отвяжется, но Наруто не отвязывался никогда — это Саске понял много позже, когда стало уже слишком поздно. А тогда он просто слушал болтовню о пустяках, изредка роняя односложные ответы, и не замечал, как внимательно изучают его лицо, его руки, его горло, выглядывающее из-под воротника рубашки. Их дружба — если это вообще можно было назвать дружбой — началась незаметно. Наруто обладал способностью заполнять собой пространство, вытесняя воздух, и Саске не успел опомниться, как тот уже сидел с ним за одним столом в библиотеке, ждал после пар, предлагал сходить в караоке или просто прогуляться по вечернему парку. Он был везде и всегда. И Саске почему-то это нравилось. Поначалу Наруто казался просто гиперактивным дурачком с неуёмной жаждой общения. Смеялся громко, жестикулировал много, рассказывал глупые шутки и смотрел на мир с простодушием, которое подкупало даже Сакуру, а уж она-то поначалу ревновала и дулась, чувствуя в новом приятеле конкурента за внимание Саске. Но Наруто умел очаровывать — он и с ней быстро нашёл общий язык, и вскоре их дуэт превратился в трио, где Саске отводилась роль молчаливого центра, вокруг которого вращались две неугомонные планеты. Никто не замечал странностей. А они были. Наруто никогда не рассказывал о семье или же о себе. Переводил тему, отшучивался, а если вопрос звучал слишком настойчиво, в его глазах на секунду проступала холодная пустота. Но она исчезала так быстро, что Саске убеждал себя — показалось. Странным было и то, как Наруто смотрел на него. Словно на нечто драгоценное и хрупкое, принадлежащее только тебе. Иногда Саске ловил этот взгляд на себе и чувствовал, как по позвоночнику пробегает ледяная дрожь. Но Наруто тут же расплывался в улыбке, хлопал его по плечу, отпускал какую-нибудь глупость, и морок рассеивался. Однажды, ближе к Рождеству, они втроём сидели в почти пустом баре недалеко от кампуса. Сакура щебетала о планах на каникулы, Наруто потягивал пиво, а Саске рассеянно водил пальцем по краю стакана, думая о том, что впервые за долгое время чувствует себя почти нормально. Он не знал тогда, что это последний спокойный вечер в его жизни. — Ты когда-нибудь думал о том, что люди — это просто мясо? — спросил вдруг Наруто. Сакура поперхнулась коктейлем и закашлялась. — Фу, Наруто, что за мерзость! — А что? — он улыбнулся, но улыбка вышла неправильной, кривоватой. — Просто философский вопрос. Мы же едим животных, а они тоже чувствуют боль. Чем мы лучше? Саске тогда промолчал. Списал это на дурное чувство юмора и выпитое пиво. Он вообще многое списывал на что-то другое, не желая видеть реальность такой, какой она была. И в этом, пожалуй, заключалась его главная ошибка. Наруто начал меняться. Постепенно, словно гнилое яблоко, которое снаружи ещё блестит румяной кожурой, но внутри уже червиво и трухляво. Он стал более навязчивым и требовательным. Обижался, если Саске отказывался от встречи. Злился, если тот проводил время с Сакурой. А однажды, когда Саске не ответил на сообщение в течение часа, Наруто приехал к его дому и стоял у ворот, глядя на окна, пока свет в спальне не погас. Саске узнал об этом случайно, от ночного охранника, и внутри него впервые зазвенел тревожный колокольчик. — Ты следишь за мной? — Что ты, — Наруто рассмеялся, но смех вышел сухим. — Просто волновался. Друзья должны волноваться друг за друга, разве нет? Звонок стал громче. Саске начал избегать его — сначала осторожно, потом всё более явно. Но чем дальше он отстранялся, тем сильнее Наруто сжимал хватку. Это походило на медленное увязание в трясине: каждое движение только усугубляло положение, и Саске с ужасом понимал, что выхода нет. А потом случился тот вечер. Он пригласил Саске к себе. Сказал, что хочет поговорить, наладить отношения, извиниться за своё поведение. Обещал, что после этого разговора всё изменится. Саске, уставший от напряжения последних недель, согласился.***
Первый месяц в подвале слился в одно сплошное месиво боли, голода и отчаяния. С того дня Саске помнил только то, как Наруто предложил выпить, как в стакане был странный привкус, а потом — провал. И очнулся он уже здесь, прикованный к батарее, с саднящими запястьями и дикой, выворачивающей внутренности жаждой. Наруто приходил каждый день. Приносил еду, воду, разговаривал с ним. Сначала Саске кричал, требовал объяснений, угрожал. Наруто слушал с терпеливой улыбкой, кивал, а потом уходил, оставляя его одного. А на следующий день возвращался и делал вид, что ничего не было. Потом Саске перестал отворачиваться, когда Наруто входил, потому, что понял бесполезность этого жеста — Наруто всё равно подходил, садился рядом, брал за подбородок и поворачивал к себе. Сопротивление требовало сил, которых почти не осталось. Легче было смотреть, кивать и позволять. С насилием оказалось сложнее. Тело не хотело привыкать, оно сжималось, протестовало, рвалось наружу каждый раз, когда Наруто раздевал его. Но раз за разом, когда попытки отползти заканчивались лишь более жесткой фиксацией и новой болью, Саске усвоил: если лежать смирно, не дёргаться, не пытаться ударить, то боль будет меньше. Если закрыть глаза и думать о чём-то другом, то можно вообще почти не чувствовать. После смерти Сакуры что-то надломилось в нём окончательно или, наоборот, встало на место. Саске перестал отказываться от еды, ел всё, что приносил Наруто, будь то овощи, каши, даже то, от чего раньше воротило. Жевал медленно, тщательно, проглатывал и протягивал тарелку за добавкой. Наруто сначала удивлялся, потом пришёл в восторг, решив, что Саске наконец-то принял его заботу, оценил старания. На самом деле Саске просто решил, что должен выжить. Где-то там, за стенами этого проклятого дома, существовал другой мир, где люди ходили на работу, ссорились из-за пустяков, пили кофе по утрам и не знали, что в подвале старого дома за городом кто-то гниёт заживо. Мир, где полиция всё ещё искала пропавших Учиха, где, возможно, остались те, кто помнил о нём. Этот мир казался таким далёким, почти нереальным, но мысль о нём грела. Давала сил терпеть, глотать, молчать, раздвигать ноги, когда Наруто приходил. Через некоторое время его вывели наверх. Просто однажды Наруто пришёл, отомкнул цепь от батареи и жестом приказал подниматься. Саске не поверил своим глазам. Ноги не слушались, мышцы атрофировались от долгого сидения на одном месте, и лестница показалась круче Эвереста. Наруто поддерживал его, почти нёс на себе, и это прикосновение не вызывало ничего, кроме глухой ненависти, запрятанной так глубоко, что её уже почти не было заметно. Наверху оказалось светло. Солнечный свет бил в глаза сквозь пыльные окна, и Саске ослеп на несколько минут, чувствуя, как по щекам текут слёзы от физической реакции на яркость после долгого полумрака. Дом был таким, каким он помнил в последний миг, как оказаться в подвале. Старая мебель, выцветшие обои, кухня с газовой плитой и холодильником, гостиная с продавленным диваном и телевизором с плоским экраном, спальня с двуспальной кроватью, застеленной дешёвым покрывалом. Место назначения перекочевало именно туда. К кровати. Наруто прикрепил цепь к массивной ножке, и теперь Саске мог передвигаться по комнате, заходить в примыкающую ванную, даже выглядывать в коридор, но не дальше порога. Цепь тянулась ровно настолько, чтобы он не доставал до окон и входной двери. Первые дни наверху Саске только и делал, что смотрел в окно на запущенный сад с заросшими сорняками. Деревья там качали ветвями на ветру, птицы прыгали по траве, иногда пробегала кошка. Простые, обычные вещи, от которых у Саске перехватывало дыхание. Он мог стоять у окна часами, вглядываясь в этот кусочек нормальной жизни, и представлять, что однажды выйдет туда. Мысль о побеге не отпускала ни на минуту. Саске исследовал каждый миллиметр своей новой тюрьмы, искал слабые места, проверял надёжность креплений. Цепь оказалась стальной, звенья толстые, сварные. Браслет на ноге сидел плотно, без малейшего зазора — Наруто явно не в первый раз занимался подобным, либо очень долго к этому готовился. Кожа под ним стёрлась, воспалилась, но даже если бы Саске решился отпилить себе ногу — чем? Инструментов не было, острых предметов тоже. Всё, до чего он мог дотянуться, было либо пластиковым, либо слишком тупым, чтобы причинить серьёзный вред. Наруто разрешал свободно пользоваться телевизором, и там Саске всегда смотрел новости. Жадно впитывал информацию, пытаясь понять, что происходит в мире, ищут ли его семью и Сакуру, помнят ли о них вообще. Только когда понимал, что нет, разочарованно выключал технику, занимая голову чем-то другим. Про телефон Саске даже не просил. Знал наперёд, что ему откажут, а любой намёк на желание связаться с внешним миром вызовет лишь гнев и очередное наказание. Приходилось довольствоваться телевизором и редкими книгами, которые стояли на полках в гостиной. Старые, потрёпанные детективы, любовные романы до скрежета зубов с глупым и очевидным сюжетом, кулинарные книги с пятнами на рецептах. Саске читал всё подряд, лишь бы занять мозг и не сходить с ума от безделья. По вечерам они ужинали вместе. Это было самое странное время. Наруто накрывал на стол — Саске помогал, насколько позволяла цепь — и они сидели друг напротив друга, как обычные люди, как пара, которая прожила вместе много лет. Наруто рассказывал о своих делах, жаловался на погоду, спрашивал, понравился ли ужин. Саске отвечал односложно, но вежливо. В один из таких вечеров, после ужина, Наруто вытирал помытую посуду и складывал ту в шкафчик, а Саске сидел рядом, читая книгу. В первые дни наверху Саске, движимый то ли остатками воспитания, то ли желанием занять руки хоть чем-то, кроме бессмысленного перелистывания страниц, потянулся к губке после ужина. Наруто тогда перехватил его запястье с такой скоростью, что Саске замер, ожидая удара, да только его не последовало. Наруто лишь улыбнулся своей мягкой, собачьей улыбкой, убрал его руку и сказал: «Не нужно, Саске. Ты гость. Отдыхай». Гость. Смешное слово для пленника с цепью на ноге. Потом это повторялось. Саске предлагал помочь не потому что хотел, а потому что желал удостовериться, что ему тогда показалось. Только вот Наруто вежливо, но непреклонно отказывал. Сам мыл тарелки, вытирал их, убирал в шкафчик. И каждый раз, убирая, Саске замечал, как его рука тянется не просто к дверце, а к маленькому навесному замочку, который висел на соседнем шкафчике. Там, где хранились ножи. Они оба понимали, что если однажды в руках Саске окажется нож, то не миновать беды. Тот либо вскроет горло Наруто, либо же не выдержит и вскроется сам. Сегодняшний вечер был таким же, как и предыдущие. Наруто приготовил ужин — пасту с каким-то соусом, от которого по комнате расплывался сытный, томатный запах. Саске ел молча, чувствуя, как еда непривычно тяжёлым комком ложится в желудок, который за долгие месяцы отвык от нормальной пищи. Наруто рассказывал о том, что видел в городе большую рыжую собаку, похожую на лису, о том, что хочет перекрасить стены в спальне в более тёплый цвет, о том, что думает завести кошку, «чтобы тебе не было скучно одному». Саске кивал, подносил вилку ко рту, жевал, глотал. Наруто, увлечённый своим рассказом, на мгновение отвлёкся, потянулся за солонкой, и Саске боковым зрением зацепил движение. Дверца шкафчика с посудой, та, где хранились ножи, была чуть приоткрыта, всего на пару сантиметров. Наруто, видимо, забыл её запереть, когда доставал соусницу. Мысль забилась в черепной коробке, как муха о стекло: «Замок открыт. Открыт. Там ножи. Он забыл. Забыл». Саске опустил взгляд в тарелку — ниже, ещё ниже, чтобы Наруто не прочитал по глазам той бешеной, оглушительной вспышки, что озарила его изнутри. Вилка скользнула, царапнув зубцом по керамике, и Учиха показалось, что этот скрежет слышен до самого Токио, но Наруто не заметил. Он смеялся над собственной шуткой, запрокинув голову, и свет лампы, отражённый от белой стены, гладил его кадык. Когда Узумаки закончил есть и отодвинул тарелку, в гостиной требовательно и резко зазвонил телефон. Наруто нахмурился. В этом доме телефон звонил редко. Он бросил быстрый, цепкий взгляд на Саске, словно оценивая, можно ли его оставить, потом на дверь в гостиную, откуда доносилась трель. — Сиди. Он поднялся, отодвинув стул с неприятным скрежетом, и вышел в гостиную. Саске слышал, как щёлкнула снятая трубка, и голос Наруто, приглушённый расстоянием, засочился сквозь стены — сначала недоумённый, а затем раздражённый, с металлическими нотками: «Нет, вы не туда попали… Я ничего не заказывал». Саске не стал ждать. Встаёт плавно насколько возможно, стараясь, чтобы цепь не лязгнула и не скрежетнула по полу. Шагает так аккуратно и медленно, едва ли не крадучись, что испарина появляется на лбу от усердия, от адреналина, бегающему по жилам. В ушах ужасно шумит кровь, а голова пульсирует так сильно от хлынувшей туда крови, что начинала ненароком болеть. Когда цепь всё-таки предательски звякает Саске мгновенно замирает, а вместе с ним и сердце. Ухает куда-то вниз, и конечности от страха начинают мелко трястись от осознания, что всё, это конец. Наруто сейчас точно зайдёт на кухню и увидит, чем он тут занимается, чтобы после жестоко наказать и посеять и так растущую ненависть к себе. Только, правда, приближающихся шагов он не слышал, а из гостиной по-прежнему доносился лишь раздражённый голос. Кажется, Наруто не на шутку увлёкся звонком. Рука Саске вздрагивает, когда он касается дверцы шкафчика, потянув ту спешно на себя. Внутри, в пластиковом органайзере, тускло поблёскивают лезвия ножей, как последняя надежда, которой он горел в этот момент. На раздумывания не хватает банально времени, потому Учиха выбирает тот, что был не самым большим, но и не маленьким — удобный, чтобы лечь в ладонь, с тёмной, нескользящей рукояткой. Прячет её за пояс спортивных штанов, которые Наруто выдал ему вместо прежней одежды, и натянул футболку, чтобы скрыть очертания. Когда Наруто вернулся на кухню, Саске уже сидел на своём месте, глядя в пустую тарелку. Взгляд его был остекленевшим, руки, сжатые на коленях, побелели от напряжения. Нож прожигал спину, казалось, от него исходит нестерпимый жар, заметный всем, а сердце стучало так бешено, что собственным звуком оглушала всё вокруг. Зубы грызут израненную кожу щёк изнутри, не зная, куда себя деть от нервов, и в мыслях бесконечной пластинкой мольба, чтобы мучитель его не заметил странного поведения. Удача, благо, была на его стороне — Наруто, поглощённый своим раздражением, лишь скользнул по нему рассеянным взглядом. Вот только Саске, сам не зная зачем, разомкнул спекшиеся губы и спросил: — Кто звонил? Удивление на бронзовом лице было настолько искренним, что стало почти смешно. Наруто моргает и складка меж бровей разглаживается, уступая место жадному, изучающему любопытству. Узумаки медленно подходит к Саске и опускается перед ним на корточки, снизу вверх заглядывая в лицо. Так смотрит верный пёс на хозяина. — Ошиблись номером, — елейно улыбаясь. Протягивает руку, касаясь чуть влажной и прохладной щеки Саске, поглаживая большим пальцем. — А ты что, волновался за меня, Саске-чан? Саске не отвечает. Отводит взгляд к окну, где в сгущающихся сумерках тонули заросли сада, и чувствовал, как нож у поясницы пульсирует в такт сердцу, становясь с ним одним целым.***
Следующий день тянулся бесконечно. Солнце, как навязчивый соглядатай, ползло по грязному полу гостиной, пересчитывая пылинки. Саске, сидя на диване, смотрел в телевизор. Там, в ящике, шла какая-то старая комедия — люди на экране двигались, падали, кривлялись, и закадровый смех взрывался в пустоте комнаты истеричными аплодисментами. Он не вслушивался да и не вникал толком. Смех и музыка сливались в белый шум, за которой ворочались его собственные думы. Мысли о провале он отгонял, как назойливых мух, но они возвращались. В них было лицо Наруто, искажённое не улыбкой, а той чёрной, пустой яростью, которая иногда проступала в его глазах. В них была боль, которая будет страшнее всего, что было раньше. В них была смерть — не быстрая, а долгая, выматывающая, какую умел устраивать только Наруто. Но был и другой сценарий. Тот, где нож входит в плоть легко, а Наруто смотрит на него с удивлением, не понимая, что происходит. Тот, где Саске выходит за дверь, в этот проклятый заросший сад, а потом бежит, бежит, не останавливаясь, пока лёгкие не разорвутся, пока ноги не подкосятся, пока он не увидит огни города или не встретит патрульную машину. Этот сценарий казался нереальным, как сказка, но именно за него Саске цеплялся. Входная дверь хлопнула, выдёргивая его из оцепенения. Слышатся шаги Наруто, да только странные они. Нервные, тяжёлые, как если бы что-то случилось. Саске сам невольно напрягается заряжаясь этой энергией, когда лицезреет вошедшего Узумаки. Тот не здоровается привычно, чем удивляет Саске. Подходит резко к дивану, садится рядом, почти вплотную, давая почувствовать исходящий от себя запах сильного никотина, чем обычно, и едва уловимой туалетной воды. Вглядывается тупым взором в экран телевизора, чтобы после перевести его на профиль Саске. — Что смотришь? — спросит он как можно небрежнее. — Комедию, — ответит Саске, чувствуя, как нож, спрятанный под половицей, начинает призрачно жечь кожу. — А, — Наруто кивнул, но на экран даже не взглянул. Только вертит в пальцах зажигалку, щёлкая крышкой. Щёлк-щёлк-щёлк. Звук, как тиканье часов, отсчитывающих время до взрыва. Саске молчал, глядя прямо перед собой, пытаясь не бросаться в волнения, и тишина, вдруг наполнившая комнату, показалась такой душной и давящей, что стало тяжелее дышать. А зажигалка всё щёлкала, действуя на нервы острее. — Саске, — наконец заговорил Наруто, и голос его стал неестественно мягким. — Ты не видел… ну, нож один? Поварской, с тёмной ручкой. Что-то я его найти нигде не могу. Наверное, только сам Ками знает, каких усилий далось Саске взять себя в руки и не вздрогнуть, так легко выдав себя. Мерзкий холодок пробегает по спине, а ладони потеют, которые он спешно сжимает, скрывая начинающуюся дрожь. Саске знал, что пауза затягивается, и каждая секунда молчания — это признание, потому он заставил себя повернуть голову и посмотреть на Наруто. Сознание раздвоилось: одна его часть кричала от ужаса, а другая, холодная и расчётливая, дёргала за ниточки губ, заставляя голос звучать ровно. — Нет. И сам удивился, как бесцветно и безжизненно прозвучало это слово. Наруто смотрел на него ещё несколько секунд, потом улыбнулся. Улыбка вышла странная — одновременно облегчённая и какая-то… разочарованная? Будто он надеялся, что Саске признается, и это дало бы ему повод для очередного наказания. Щёлк-щёлк-щёлк. — Странно, — протянул он, откидываясь на спинку дивана и, наконец, перестав терзать зажигалку. Наруто молчал. И Саске молчал. На экране мужик в парике прибил картину, где она тут же упала, взывая закадровый смех взорваться новой волной веселья. Только в гостиной никто не смеялся. — Знаешь, — задумчиво произнёс Наруто, глядя прямо перед собой, — я ведь все свои вещи наперечёт знаю. Каждую мелочь. Даже не потому, что слежу специально, просто привык. Когда живёшь один, по-другому начинаешь относиться к вещам. Они как бы часть тебя. И когда что-то исчезает, сразу чувствуешь. «Чёртов манипулятор». — Ты понимаешь, о чём я? — Наверное, — безразлично пожал плечами Саске. Губы Наруто трогает злая усмешка. Он поворачивается к Саске всем корпусом, потирает подбородок едва ли не до красноты. Учиха краем глаза видит чужую непривычную нервозность, и сам начинает успокаиваться постепенно. Значит, держится молодцом. — Ты бы сказал мне, если бы что-то знал про нож? Если бы, допустим, ты его взял? — Зачем мне его брать? — выгнул бровь Учиха. — А мне показалось, что вчера, когда я говорил по телефону, ты вставал. Я краем глаза видел движение, когда обернулся. Всё. Конец. Каждый вдох теперь царапает лёгкие изнутри, оставляет там микроскопические порезы, и кровь, тёплая, солоноватая, мало-помалу заполняет альвеолы, но Саске этого не чувствует. А Наруто смакует этот момент, растягивает удовольствие, как гурман пробует редкое блюдо, не торопясь и со вкусом. Знает, что правда уже никуда не денется, ведь она уже здесь, между ними, висит в воздухе, как запах разложения. Саске смотрит в тёмное небо напротив и видит там себя — маленького, скорченного, прикованного к батарее в подвале, который, кажется, был всегда и будет всегда. Нож под половицей теперь безмолвствует, притворяясь мёртвым. Потому что если металл умеет бояться, то сейчас он боится тоже. — Тебе показалось. Время растягивается, как жевательная резинка, прилипшая к подошве в жаркий день. Секунда длится год, год длится вечность, и в этой вечности Саске вдруг ясно видит собственный страх. Тот материализуется, обретает форму, выползает из тёмных углов комнаты чёрным, маслянистым дымом. Он стелется по полу, обвивает лодыжки, ползёт выше, к бёдрам, к груди, к горлу, и шепчет голосом, в котором нет ничего человеческого: «Ты труп». И Наруто, будто услышав этот шёпот, растягивает губы в кривой усмешке. Та не затрагивает глаз, и оттого кажется мёртвой, приклеенной, как маска, которая вот-вот отвалится. — Ну, показалось, так показалось, — произносят миролюбиво. Склоняется чужое лицо ближе к нему, обжигая горячим дыханием бледность кожи. Учиха взор свой не отводит, стойко смотрит в мёрзлую лазурь. Губы поджимает, когда Наруто мягко чмокает его, едва касаясь. И руку свою кладёт на шею Саске, ровно под кадык, несильно сжимая. — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, — а в глазах лихорадочные искры, отсветы адского пламени, которое никогда не гаснет, — Знаешь, что для тебя ничего не жалко. Я бы всё тебе отдал. Всё, что у меня есть. Только попроси. Не стоило разбрасываться такими словами. Ох, как не стоило. Саске не смог сдержать усмешки от промелькнувшей в голове мысли, которую он в ту же секунду озвучил: — Тогда отдай мне свою жизнь. И улыбается в лицо собственной смерти. «Зачем ты это сказал? — бился в истерике рациональный осколок сознания. — Зачем?! Он же размажет тебя по этим стенам!». Но Саске уже не слушал. Сорвался с цепи страха, и падение в неизвестность опьянило сильнее любой сытости. — Что ты сказал? — Ты слышал, — прохрипел Саске, стоило чужой руке на шее чуть сильнее сжаться, словно в предупреждении. — Умри ради меня. Или ты трепло? — А-а-а, — протянул Наруто, и в этом звуке было столько слоёв, что Саске не смог разобрать ни один из них. — Вот оно что. Он убрал руку с горла и отодвинулся на диване, давая пространство. Только Учиха, вопреки ожиданию, не почувствовал облегчения. Наруто закинул ногу на ногу, откинулся на диван, расставив руки на его спинку. — Ты хочешь меня убить, Саске-чан? — Хочу. — Забавно, — Наруто не шелохнулся. Только зрачки его, казалось, стали ещё шире и чернее, поглотив остатки голубой радужки. — А я-то думал, мы уже прошли этот этап. Но раз уж такое дело… Наруто поднимается с мебели плавно, без единого скрипа, словно тело его вдруг утратило вес, пересекает гостиную и скрывается в прихожей. Саске слышал, как открылась дверца стенного шкафа, как звякнула вешалка, как что-то металлическое скребнуло по дереву. Когда Наруто вернулся, в правой руке у него был пистолет. Он нежно, почти любовно, как гладят кошку или любовницу, крутит его в пальцах, а ствол то тускло, то ярко поблёскивает в солнечном свете от движений. Саске ловит себя на мысли, что такие пистолеты он видел только в кино. — Это «ЗИГ-Зауэр», модель П220. Снимаешь предохранитель, — его большой палец скользнул по флажку с тихим, маслянистым щелчком, — и он готов выплюнуть из человека душу. Наруто перехватывает пистолет за ствол. Движение выходит у него отработанным, и Саске уверен, что тот проделывал это в сотни раз. Узумаки протягивает оружие рукоятью вперёд. — Держи. Чернь ресниц напротив вздрагивает. В горле мгновенно пересыхает, язык прилипает к нёбу, и Саске не может выдавить из себя ни звука. Он смотрит на пистолет, на рукоять с мелкой насечкой, на чужую ладонь, которая держит оружие так спокойно, будто предлагает не смерть, а чашку чая, и где-то в затылке, тоненько, противно, зудит в который раз истеричная мысль: «Это ловушка. Не бери. Не смей». Но рука сама тянется вперёд. Бледные пальцы, с въевшейся в трещинки кожи грязью, неуверенно обхватывают рукоять. Металл тёплый от чужого тела. Пистолет оказывается тяжелее, чем он представлял. — Я даю тебе разрешение только на один выстрел. Целься в жизненно важные органы. Например, сюда. Он берёт руку Саске, в которой зажат пистолет, и дулом тычет в область собственного сердца, туда, где под слоем мышц и рёбер мерно бьётся мотор этого чудовища. — Или сюда, — и дуло переместилось выше, к виску, где под костью рождались все эти безумные планы, — Но целься лучше в висок, а не в лобную часть. Лобовая кость твёрдая, пуля может срикошетить. Нам ведь не нужны случайности, правда, Саске-чан? Саске сглотнул. — А если очень хочется лицезреть мою агонию и мучения, — наперекор словам весело фыркнул Наруто, и в этом фырканье было что-то мальчишеское, что-то от того Наруто, который когда-то сидел напротив него в кафетерии и рассказывал глупые шутки, — стреляй в лёгкие. Я захлебнусь кровью, буду хрипеть, пытаться вдохнуть… красивое зрелище, наверное. Саске плевать, как Наруто будет выглядеть в последние минуты жизни. Ему только думается, что одного выстрела категорически мало. Он хочет сделать ровно столько выстрелов, сколько это чудовище убило людей. Мать, отец, Итачи, Сакура — по одному патрону за каждую жизнь. И ещё один — за себя. За ту жизнь, которую у него отняли, разобрали на куски, перемололи и скормили ему же. Он хочет жать на спуск до тех пор, пока в магазине не кончатся патроны, а потом ещё и ещё, даже когда курок будет щёлкать вхолостую. И что за глупое ограничение в виде одного выстрела? Оружие будет в его руках, и не Наруто решать, сколько раз жать на спуск. Не этому ублюдку диктовать условия. — Ты блефуешь, — хрипит Саске. Наруто кивает на пистолет. — Проверь. Саске опускает взгляд на оружие, разглядывает несколько секунд, прежде чем его поднять. Движение выходит дёрганым, как у сломанной куклы, которую неловкий кукловод потянул за ниточку. Приставляет дуло прямо в грудь Наруто, туда, где трепыхает сердце. Стучит оно сильно, настолько, что Саске чувствует её вибрацию, проходящую через пистолет. — Руку выпрями, — подаёт голос Наруто. Мягко так, по-учительски. — Локоть зафиксируй. Если будешь держать на полусогнутых, отдача сломает тебе запястье. Саске пытается последовать совету, выпрямляет руку, но дрожь никуда не уходит. Теперь она расползается по всему телу, от пяток до макушки, и зубы начинают выбивать мелкую, неприятную дробь. Он не может промахнуться, потому что дуло буквально приставлено вплотную к чужому телу. Так отчего же палец, лежащий на спусковом крючке, будто свело судорогой? — Ну же, — подбодрил его Наруто. — Ты ведь этого хотел. Да, хотел. Но одно дело думать об этом и другое — исполнять наяву. Перед глазами всё плывёт. Комната теряет свои очертания, углы смазываются, тени в них оживают, шевелятся, выползают наружу. Обои на стенах вдруг начинают дышать, и в их рисунке Саске видит до боли знакомые лица. Там мать, отец и Итачи — они смотрят на него из каждого тёмного пятна и во взглядах их — укор. «Сделай это. Освободи нас». Но ствол, направленный в грудь убийцы, всё никак не перестаёт метаться в пространстве, рисуя невидимые узоры на чужой футболке. Стены гостиной оплывают, стекают вниз грязными потоками штукатурки, обнажая под собой что-то чёрное. Пол под ногами превращается в болотную жижу, и босые ступни Саске медленно погружаются в неё, чувствуя холод и липкую, засасывающую пустоту. Воздух густеет, наполняется запахом гнили и сладковатым ароматом жареного мяса. Откуда-то издалека доносится смех. Множественный, многоголосый, он эхом разносится по разрушающейся комнате, и в нём слышны голоса. Голос матери — мягкий, переливчатый. Голос отца — низкий, рокочущий. Голос Итачи — спокойный, чуть насмешливый. Они смеются над ним. — Ты не выстрелишь, — говорит Наруто, и голос его теперь — это хор голосов. Голосов всех, кого он убил. — Потому что ты меня любишь. — Нет… — Любишь, — повторяет хор. — Иначе почему ты всё ещё здесь? Почему не сбежал, когда был шанс? Почему не убил меня раньше? Почему, Саске? Почему, почему, почему… — Замолчите! — рявкнул Саске. А они не замолкали. Смех ширился, рос, отскакивал от оплывающих стен гостиной. Саске чувствовал, как рукоять пистолета становится скользкой от его собственного пота. — Ты не выстрелишь, — повторил Наруто, и на этот раз голос его прозвучал отдельно от хора. — И знаешь почему? — Заткнись. — Потому что я — это всё, что у тебя осталось. — Завались нахрен! — ревёт Саске. Но Наруто продолжал. — У тебя нет никого, кроме меня. И если ты убьёшь меня, ты останешься совсем один. Саске хотел нажать на спуск. Хотел так сильно, что палец, лежащий на крючке, побелел от напряжения и не сдвигался. Будто кто-то невидимый держал его, не давая совершить то единственное, что могло всё закончить. — Ты слабак, — говорит теперь Сакура. Голос её доносится откуда-то слева, из того угла, где тени сгущаются в подобие человеческой фигуры. Саске не хочет смотреть, знает, что нельзя смотреть, но голова сама поворачивается, повинуясь чужой воле. Она стоит там босая, в разорванной одежде, с зияющей раной на животе и уродливо стриженной головой. — Думаешь, убьёшь его — и станешь героем? — губы её растягиваются в усмешке, такой неправильной на её всегда добром лице. — Думаешь, смерть Наруто что-то исправит? Что ты отмоешься? Она делает хромой шаг вперёд. Босая ступня шлёпает по полу, оставляя за собой бурый след. — Ты станешь таким же убийцей, как он. И тогда между вами не будет никакой разницы. — Я не… — голос Саске срывается, — Я не псих. — Нет? — Сакура склоняет голову набок, и жест этот до боли напоминает Наруто. — А помнишь, как ты жадно жрал свою семью? Как твой желудок урчал от удовольствия? Саске замотал головой, и Наруто, стоящий перед ним с мягкой, почти сочувственной улыбкой, превратился в размытое пятно. А Сакура всё приближалась, и с каждым её шагом в комнате запах мертвечины становился гуще. — Наруто — чудовище, — прошептала она, остановившись так близко, что Саске почувствовал исходящий от неё могильный холод. — Но ты его творение. Он лепил тебя, как глину, месяцами, и ты принял эту форму. Ты уже его. А когда нажмёшь на спуск, станешь им окончательно. Потому что убить человека, даже такого, как он, можно только перестав быть человеком самому. Сакура подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы её были ледяным и липкими, и Саске почувствовал, как по коже расползается что-то влажное. — Ты ведь так ничего и не сделал, — губы её почти не двигаются. — Сидел и смотрел, пока он потрошил меня, вынимая мои органы один за другим. Смотрел, пока я захлёбывалась кровью и умирала в агонии. Слова её ввинчиваются в мозг, как раскалённые шурупы. Он хочет закричать, что это неправда, что он не мог ничего сделать, что он сам был прикован, что его тело было сломано, а воля растоптана, но язык не слушается. Прилипает к нёбу, распухает, заполняет рот, и Саске может только мычать, мотая головой из стороны в сторону. Сакура смыкает пальцы вокруг запястья Саске поднимая его руку — ту, в которой зажат пистолет. — Что ты делаешь? — шёпот Саске похож на скрежет стекла. — Помогаю, — отвечает она нежно. — Ты же хотел всё исправить? Дуло пистолета медленно разворачивается. От груди Наруто — в сторону, выше, ещё выше, пока холодный металл не касается его собственного виска. Где-то на периферии сознания Саске слышит голос Наруто. Тот что-то говорит, но слова тонут в вязком воздухе, как мухи тонут в янтаре. Кажется, он зовёт его. — Вот отсюда всё и началось. Не с его рук, Саске-кун, а с твоего молчания и равнодушия. Ты ведь видел, каким он становился, и молчал. Видел, как он следил за тобой, злился, требовал — и молчал. Ты позволил ему подойти так близко, что он смог убить всех, кого ты знал. — Саске. Голос Наруто пробился сквозь пелену, как луч фонаря сквозь толщу чёрной воды. Саске моргнул. Сакура на мгновение подёрнулась рябью, как мираж над раскалённым асфальтом, и за её плечами он увидел Наруто. Тот больше не улыбался. — Брось пистолет, — медленно и осторожно говорит он, пытаясь смягчить тон. — Опусти его вниз. Немедленно. Но Саске почти не слышал его. — Ты должен, — шептала Сакура, и холодные пальцы сжимались всё сильнее. — Ты должен сделать это сам. Не ждать, пока он убьёт тебя. Уйди сейчас, пока в тебе ещё осталось что-то человеческое. Это быстро. Быстрее, чем он резал меня. Но зато потом — тишина. Вечная тишина, Саске-кун. Разве ты не этого хочешь? Он хочет. Ками свидетель, он хочет этой тишины больше всего на свете. Хочет перестать слышать их голоса, перестать чувствовать вкус мяса на языке. Хочет перестать помнить. Палец на спусковом крючке сгибается на миллиметр. — Саске! Звук чужого голоса действует как пощёчина. Саске на мгновение видит не Сакуру, а Наруто. Его лицо, искажённое страхом, его глаза, в которых впервые за долгое время не пустота, а дикий, отчаянный испуг. И это выражение так не вяжется с тем, кем он является, что Саске на секунду замирает, сбитый с толку. Этой секунды Наруто хватает. Он бросается вперёд, всем телом врезаясь в Саске. Пистолет в руке дёргается, палец рефлекторно сжимается на спусковом крючке. Грохот выстрела разрывает тишину, и звук этот, многократно отражённый от стен, кажется оглушительным. Пуля уходит куда-то в потолок, оставляя в нём рваную, уродливую рану, из которой теперь сыплется штукатурка. Саске падает на диван, больно ударяясь ногой, и роняет пистолет. Тот отлетает в сторону, скользит по половицам, вертится волчком и замирает где-то у стены, недосягаемый. Перед глазами всё плывёт, в ушах — сплошной, вибрирующий звон, и сквозь этот звон, как сквозь толщу ваты, доносятся обрывки реальности. Наруто наваливается сверху, прижимая его всем весом к дивану, не давая пошевелиться. Дышит тяжело, рвано, и руки его, вцепившиеся в плечи Саске мёртвой хваткой, мелко дрожат. Саске поворачивает голову в сторону, ища взглядом Сакуру, но её уже нет. Только пыль, взметнувшаяся от выстрела, медленно оседает в пустом углу, где она только что стояла. И на полу — никаких следов. Ни крови, ни отпечатков босых ног, ни единого доказательства того, что она была здесь. Только штукатурка с потолка белой крошкой усеяла грязные доски. — Больше так не делай, — хрипит Наруто, и в тоне его даже не просьба, а чистой воды приказ. Мысли текут вяло, как вода в заросшем ряской пруду. Саске думает о том, что Сакура была права — он действительно ничего не сделал. Не тогда, когда Наруто резал её на куски, не тогда, когда кормил его семьёй, не тогда, когда насиловал на холодном полу подвала, не сейчас, когда пистолет сам лёг в ладонь, а палец так и не смог нажать на спуск. Жалкое ничтожество. Вот кто он на самом деле. Но самое, пожалуй, мерзкое, что под слоями боли, унижения и ненависти, шевелится что-то, похожее на облегчение. Потому что если бы он убил Наруто, ему пришлось бы жить дальше: выбираться из этого дома, идти в полицию, рассказывать, объяснять, вспоминать. Пришлось бы смотреть в глаза незнакомым людям и видеть в них ужас и жалость. Пришлось бы заново учиться быть человеком. А так — ничего не нужно. Саске вдруг понял, что он может просто лежать на диване, глядя в пробитый потолок, и позволять Наруто решать за него. Это подло и трусливо, но это так легко. — Ты меня слышишь? — выдёргивает из мыслей Наруто. — Слышу. — Повтори, что я сказал. Саске облизывает пересохшие губы. — Больше так не делать. — Вот и славно, — выдыхает Наруто, утыкаясь лбом между шеей и плечом Учиха. Саске закрывает глаза, и на самом дне его сознания, в той кромешной тьме, куда он так привычно ныряет, раздаётся тихий, едва различимый шёпот Сакуры: — Я же говорила — ты слабак. И он даже не пытается спорить.
Примечания:
спасибо, что прочитали мой бред! надеюсь, с вами всё в порядке.
мне очень нравится открытая концовка, но я могу подумать на счёт второй части.
