архив неудач и моих поражений

выходной начался для меня, как обычно, в первой половине дня: пробуждение отдавалось тупой болью в каждом позвонке, поднимаясь всё выше до самых висков. умывалка неприятно щипала заспанные глаза, пока я ладонями машинально елозила по лицу пенкой, недовольно шипя сквозь зубы из-за холодных струй воды, стекающих под рукава пижамы. журчание воды из-под крана сливалось в монотонный крик матери за дверью туалета, давно выученные мною фразы о том, какие все вокруг неё неблагодарные и бесчувственные животные, дружно отсчитывающие минуты до её смерти. мокрыми пальцами нащупываю в кармане пижамных штанов спизженную у бати сигарету из пачки «camel’а», прежде чем зажать фильтр между потрескавшимися губами. влажные пятна от моих пальцев расплываются по сигарете, прежде чем я делаю глубокую затяжку, чувствуя, как ядовитый табачный дым заполняет мои лёгкие, а лицо по привычке недовольно кривится, несмотря на многолетний опыт курения с малых лет. эмма о моём курении не знает — её реакции я боюсь больше, чем пиздюлей от матери из-за найденных бычков в кармане рюкзака. не знаю почему так, точнее, не могу описать словами. она раз десять на дню повторяет, как ей противны курящие школьники за гаражами, низший слой населения, которых ничего хорошего не ждёт. а нас что хорошего-то ждёт? выкуренный бычок летит в унитаз, ударяясь о белый фарфор, прежде чем утонуть в крутящейся воронке. толкая носком ботинка подъездную дверь, по привычке расплываюсь в улыбке, видя перед собой знакомый силуэт на пару сантимметров выше меня в тэдди-куртке, у которого в то же мгновение сходятся брови яростной дугой между переносицей. — «сука, неужели царь всё-таки соизволил выйти к простолюдину?» в привычной истеричной манере здоровается со мной эмма, ну, если это так можно назвать, прежде чем обнять меня за плечо правой рукой, а я отворачиваю голову влево, боясь, что запах дешманских сигарет учует её грузинский нос. — «сорянчик, сорянчик» сквозь неконтролируемый смех отвечаю я, прежде чем мы пошагаем по знакомым улицам вглубь, хлюпая подошвой об весеннюю слякоть, которая, видимо, блять, проверяла мои нервы на стрессоустойчивость, заставляя раз в несколько секунд выкрикивать «да ебаный в рот» или «это пизда-а-а-а!», чувствуя, как грязь пропитывает длинные брюки, расползаясь пятном по волокнам всё выше. машмет никогда не славился качественным асфальтом, а наркоманами и уголовниками. пока мы шли нога в ногу, челкастая мне раз пятьдесят или даже сто повторяла в мельчайших деталях, как и что мы должны говорить, с кем должны обязательно поздороваться и что ни в коем случае нельзя упоминать даже при «вайбовых» челиках, будто я ребёнок-аутист, никогда не выходивший в общество без своей гиперопекающей матери до сегодняшнего дня. меня это забавляло и раздражало одновременно, перед глазами застыла картина, как я вгрызаюсь зубами, как бешеная собака, в руку какому-нибудь типу лишь ради того, чтобы увидеть полный ужас на её лице. наш план был идеальным, по крайней мере так хотелось казаться нам, безответственным долбоёбам. стрёмная в любом случае хуйня, связываться со всяким криминалом, особенно с оружием, особенно с огнестрельным! но мне ли не похуй? среди наших разговоров с мелиссой о тупорылых одноклассниках и прошмандовках одноклассницах я узнала, что у парня её сестры — адриана, повёрнутого на всякой «мужской» залупе, есть охотничье ружьё, и даже не одно, которое просто-напросто хранится у него на хате без всяких оружейных стендов и даже не на замке, а на верхней полке бабушкиного шкафа, прямо рядом с портретом его покойного деда. блять, джекпот! я готова слушать, сколько сук он трахнул за двадцатку лет или как его кумарило от не самого качественного мефедрона в подъезде бывшей девчонки, ради того чтобы вышибить пару десятков человеческих голов. знакомый с детства узкий коридор в квартире мелиссы встречает меня строчками песен из альбома пошлой молли «грустная девчонка с глазами как у собаки» и громкими, мерзкими, не сломавшимися до конца голосами подростков из каждого квадратного метра. разуваясь, оперевшись ладонью о потёртые временем обои, мои глаза оказываются на уровне её ног в разноцветных носках. задрав голову, я вижу зажатую между её пальцами бутылку «советского» шампанского. — «шо ты, голова?» немного запыхавшись от столь небольшой физической нагрузки, приветствую хозяина-барина, стоящего передо мной явно не в самом трезвом состоянии. — «да разувайтесь, блять, уже быстрее и проходите», цокнув языком и развернувшись спиной с цветастой от многочисленных окрашиваний макушкой, приказывает нам, крестьянам, господин, исчезая в проёме двери гостиной, из которой, переливаясь кислотными огоньками, манила новогодняя гирлянда войти внутрь, будто приглашая переступить порог блядства и алкогольного отравления. мы, кивая головами и повинуясь барину, следуем за ней. на разложенном диване, на кровати справа и на полу валялись туши подростков с бутылками дешёвого алкоголя, громко хлопая в ладоши от очередной кринжовой шутки, озвученной их негласным главарём. эмма повернулась ко мне лицом. сквозь тёмную комнату, освещаемую лишь гирляндой, развешанной на всех четырёх стенах, я чётко могла разглядеть в её болотно-карих глазах нескрываемое отвращение, будто мы оказались посреди скотобойни — среди несчастных туш упитанных животинок, которым суждено оказаться на прилавках мясного магазина. в какой-то степени я разделяла её невысказанное вслух мнение, но, с другой стороны, эта сторона жизни меня по-своему манила, хоть я бы ей в этом и не призналась. пьяный угар с самыми близкими людьми, моя естественная раскрепощённость, которую можно было оправдать градусом, текущим прямо по венам вместе с кровью в мозг. ну сладость. я пошагала в середину круга разложившихся на полу тел, как оказалось, в одиночку. моя соучастница, прямая пособница в массовом убийстве на территории школы, осталась в тёмном углу комнаты, будто готовясь в любой момент убежать, не обернувшись назад. стесняется, наверное, либо просто не может переступить через собственную гордость ради общей цели. я не злилась — в любом случае я многое готова простить её невыносимому характеру. царь, накинувший себе на плечи детский плед словно мантию, укутывается в него прямо с носом, вальяжно усевшись набок в кресло, предназначенное только для неё одной, закинув обе ноги на подлокотник и поглаживая пушистую шерсть худощавой кошечки, чем-то отдалённо напоминающей маленькую обезьянку. — «адриан, это эмма и полина, я тебе про них говорила» указывая большим пальцем себе за спину, знакомит нас с нашим джекпотом мелисса. — «полина!» громко выкрикиваю я сквозь строчки песни «типичная вечеринка с бассейном», улыбаясь самой лучезарной улыбкой одному-единственному адриану, который в моих глазах не является ничем большим, чем одной из ступеней к достижению нашей общей террористической цели. эмма не разделяет того же наигранного энтузиазма со мной, сжав челюсть до хруста костей, который, наверное, услышала лишь только я. шатен хлопает раз в ладоши, наклоняясь всем корпусом вперёд, отчего пружины дивана под его тушей жалобно скрипят. — «да ну нахуй, я ожидал каких-то короткостриженных девчонок бычих». блять, ненавижу пассивную агрессию — хуйня для слабых и жалких, неспособных тебе в лицо честно сказать, где и когда ты отсосал жирный хуй. по его придурковатому выражению лица было понятно, что на нас, женщин, он смотрит сверху вниз, как на второсортных людей. больше, чем пассивную агрессию, я не могла терпеть тупых мужиков. хотелось въебать ему по еблу раза два — до разбитых костяшек и хруста его переносицы. — «значит, завтра утром поедем вместе в лес» из угла комнаты впервые послышался голос челкастой, адресованный адриану.