Дихотомия

      Некоторые вещи не должны происходить. Никогда и вообще.       — Ты как?       Никак и нигде.       Он смотрит на меня, немного удивлённо, немного приоткрыв рот, и я вижу вдох: будет ещё один вопрос.       — Ты… слышишь меня?       Слышу. Вижу. Чувствую. И понимаю: ещё всё хорошо, ещё ничего не случилось. Он такой же, каким был я когда-то.       — Давай я скорую вызову…       Он тянется за телефоном, а я наконец-то говорю:       — Не надо. У меня… ни документов, ни денег.       И это работает. Он передумывает, рука останавливается, а взгляд возвращается ко мне.       Я говорю и понимаю, значит, не всё так плохо. Не считая раны на голове и запёкшейся на лице крови.       Да и крови-то немного, струйка. Умоюсь и пойду дальше. Но… теперь уже не пойти.       — А делать что будешь?       Глаза ещё такие чистые, глубокие.       Слишком многим людям взгляд кажется поверхностным. Не думающим, не умеющим чувствовать и понимать чужие переживания. Я тоже думал, что всё так, но стоило произойти настоящей беде, как все чувства обнажили себя.       — Посижу и пойду.       — В мусоре? — В его голосе ни капли веры: кто будет отказываться от помощи, кто останется сидеть в мусорных мешках, кто ещё будет мной?       — Да. Самое место. — Я откидываю голову и чувствую, как затылок упирается в жестяную банку. Точно знаю, что под затылком она, а не разбитое стекло, которое раскрошилось под его ботинками.       — Ну, слушай, это не дело. Давай хотя бы ко мне?       К нему.       Он не боится, он не понимает, он ещё ничего не знает.       Нельзя так доверять людям, нельзя их звать к себе, особенно если они где-то получили по башке и лицо у них измазано в крови. Это может быть и не моя кровь вовсе, не моя рана, я могу притворяться, обманывать… А он всё равно не думает иначе.       Он думает, но о другом. Не о том, о чём параноидально думаю я и утопаю в брезгливости и злости.       — А если я маньяк? Если убью тебя?       — А вдруг — это я маньяк? — И улыбка – улыбка такая настоящая. Сколько я её не видел? Сколько лет прошло? Так много… слишком много, чтобы вспомнить, когда я сам мог так открыто улыбаться миру и не бояться, что вот этот конкретный человек не причинит мне вреда.       Я не хочу, чтобы он переживал за меня. Я не хочу, чтобы он чувствовал ко мне хоть что-то хорошее. Я не хочу быть рядом, но, может быть, оказаться рядом — лучшее, что я могу сделать?       Поэтому я оказался здесь? Поэтому не подох? Поэтому разлёгся там, где он меня обязательно увидит?       — И кто из нас победит? — Пробую пошутить в ответ. — Мне кажется, я.       Он смеётся — типа хорошо получилось.       — И почему ты так думаешь?       — Ну, я шире… крепче и выше.       — Ты сидишь. Как ты можешь понять, что выше?       — Могу. — Знаю. Просто знаю.       — Ну… ты прав, — кивает и всё улыбается без остановки. Весело это, предполагать, что найденный человек маньяк, и ты тоже — маньяк. — Так… ко мне? Не могу я тебя тут оставить.       Звучит как извинение. Будто он заставляет меня. Будто крадёт — крадёт с помойки в чистый, тёплый дом, где можно будет смыть кровь, залить рану на виске хлоргексидином и прилепить пластырь. Чтобы красиво смотрелось.       Раньше я бы так и поступил. Не сомневаюсь, так бы и сделал несмотря на то, что меня предупреждают.       Опасно быть таким добрым. Опасно всем доверять. Опасно ставить других выше себя.       Я опираюсь руками на мокрый асфальт и засаживаю себе несколько крошечных стёклышек.       — Ты точно маньяк? — Он обнимает меня и тут же тянет наверх.       Я правда выше, шире и крепче. Когда-то я думал, что и не вырасту. Не смогу нарастить мышцы. Не смогу защитить себя.       — Я должен сделать так, чтобы ты подумал, что я полный идиот и полностью беззащитен. Как тебе стратегия?       Улыбается только одним уголком рта, закрывает глаза и качает головой.       Паршивый это план. Зачем ранить руки, если в них никакой нож не возьмёшь и кулак не сожмёшь?       — Я могу стоять.       Его прикосновения слишком настоящие, чтобы предстать передо мной миражом. Его тело слишком горячее для этой запоздалой осени. Он неправильный для этого мира.       — Олег, — говорит, а я дёргаюсь, сам отступаю. — Меня так зовут. А тебя?       Да, точно. Имя. У меня должно быть имя.       — Миша.       — Отлично. Память тебе не отшибло.       Наверное, я бы совсем по-другому реагировал и от помощи не отказался, если бы потерял память. Интересно, как бы я тогда назвался? Какое имя мне бы понравилось?       — На такси что ли, раскошелиться? — спрашивает у себя Олег и мониторит приложение. — Ну, слушай, да, лучше так, а то там ещё идти…       Да, ещё идти. Точно. Сколько там? Двадцать минут от метро? Или больше?       — Давай к дороге выйдем? А то сюда ещё дороже стоит прикатить. А… — Олег снимает с себя шарф, оголяя чистую шею, и передаёт его мне. — Прикройся. А то ещё подумают… что я тебя ушатал.       Я выдавливаю из себя смешок. Если бы Олег мог ушатать, было бы круто. Было бы очень хорошо и удобно.       Накидываю его шарф и прикрываю правую сторону лица: скрываю кровь, татуировку и отвратительные синяки. Они как яма, которую выкапывали для конкурса: «Самое глубокое дно».       Машину ждём минут шесть. Пока Олег следит за перемещением маленькой тачки по карте, я заглядываю одним глазом в его телефон. На заставке кошка из детства, а на экране блокировки — группа друзей со знакомыми лицами.       — Какое сегодня число?.. — спрашиваю я вслух.       — Пятнадцатое вроде. — Олег снова включает телефон, а на заставке меня встречает несколько слов и цифр: — Ну да, пятнадцатое октября. Середина осени прям, — усмехается он и снова лезет в приложение такси.       Пятнадцатое октября? Среда? Та самая среда?       — А год?..       Олег оглядывается и вот теперь в его взгляде замешивается непонимание.       — У тебя точно с головой всё в порядке? — напрягается он. — Слушай, может?..       — Нет… я просто, — а что там «просто» — кто его, блин, знает? Если у тебя с головой всё в порядке, зачем ты год-то спрашиваешь? И не скажешь, не объяснишь. Да и что объяснять вообще?       К нам подъезжает белая иномарка, и в приложении начинает тикать время ожидания.       — Ну… двадцать пятый, — всё-таки отвечает Олег и пристально смотрит на меня.       Мой взгляд он не понимает, да и я сам не знаю, как бы описал его. Могу только сказать, что даже моргнуть не получалось.       Сегодня была та самая среда, то самое пятнадцатое октября, когда всё должно было измениться.       Но появился я.

***

      Всю дорогу мы ехали в тишине. Таксист тоже не говорил, молчал, будто понимал, что даже музыку включать не стоит. Ничего не стоит делать, иначе взорвётся бомба. Только где эта бомба, знал один я. Олег подозревал о её существовании, а таксист пытался понять: что вообще не так.       Наконец-то Олег начал сомневаться. Начал задумываться, что со мной не так. Не тогда, когда мне это было нужно.       — Шестой подъезд. — Мы заезжаем во двор, и Олег указывает, куда двигаться.       Он благодарит таксиста и оставляет ему чаевые, на меня не оглядывается. Открывает дверь и пропускает. Нажимает на семнадцатый этаж, и мы вместе поднимаемся на грузовом лифте.       — Ну, слушай, — вступается Олег, когда запирает дверь, — я бы посоветовал тебе душ принять. Смыть всё, что не надо. Вещи закинем постираться, а вот одежда… — Я возвращаю шарф, который теперь тоже стоило бы постирать.       От меня несёт помойкой.       — Даже трусов запечатанных нет, — почти смеётся Олег, а я остаюсь серьёзным, и всем своим состоянием порчу его настрой.       — Я в полотенце обернусь и подожду, когда одежда высохнет.       — Ладно…       Олег провожает к ванной, включает свет и показывает, что я могу взять: гель для душа, шампунь 3 в 1, можно даже взять синюю мочалку, которой сам он не пользуется. Хочет показать, как запустить стиральную машину, но я это знаю.       — Мне… ножом запастись? — ещё пробует он перетянуть разговор на более расслабленную сторону.       — Нет. Я ничего тебе не сделаю. — Знаю, что надо было отвечать шуткой, что так изменил бы впечатление о себе, что так я бы успокоил Олега, но не мог.       Сейчас мне больше всего хотелось сказать, что сам я вреда никогда ему не причиню. Особенно если я появился именно сейчас.       — Хорошо, — кивает он и закрывает дверь.       Я сам поворачиваю замок. Скидываю одежду и первым делом начинаю тереть висок, стараясь не содрать омертвевшую кровь. Вода уносит всё с собой — я оставляю свои следы, своё присутствие: кровь, кожу, волоски, перхоть. Теперь я тут, и мне никуда отсюда не деться. И я не могу позволить себе уйти. Особенно сейчас.       Тело хочется натереть до осточертения, и для этого я использую синюю мочалку: она оставляет на коже покраснения, а местами даже следы, похожие на раны. Капилляры не выдерживают давления и лопаются маленькими шариками под кожей. Поэтому Олег никогда не пользовался сам этой мочалкой — она слишком жёсткая, слишком злая, и, если ты не в настроении, навредишь сам себе.       Олег добрый человек, но слабый. Злость и агрессию он не может принять. И себе её не желает.       Барабан машинки крутится и должен прокрутиться ещё минут двадцать-тридцать. Сидеть в ванной не вариант, поэтому я выхожу, как говорил, в одном полотенце.       Олег бренчит на кухне, и я направляюсь к нему.       — С лёгким, — он улыбается мне и застывает где-то на полпути. — Зачем ты себя так растёр?       Я осматриваю следы синей мочалки и жму плечами.       — Выглядит хреново, — вздыхает он, но от тела моего не отрывается. Рассматривает разномастные чёрные татуировки, которые я пытался набить везде, пока хватало денег.       — Пройдёт. Это не на всю жизнь.       — Ну да, и не на весь день, но всё-таки…       — Ну, может, я просто люблю боль.       Я усаживаюсь за стол и прижимаюсь к спинке старого, деревянного стула, а с волос капает на спину.       — Правда, любишь боль?       Нет. Ненавижу. Но иногда боль — это то, что останавливает от вещей куда похуже. Она помогает замереть в моменте и подумать о себе: вот, сука, как больно. Надо что-то сделать, чтобы не было больно вот тут. И другое болючее место уже не так болит, потому что ты о нём не думаешь. Потому что ты переключаешь своё внимание, потому что интереснее думать, сколько её отзвуков я услышу в костяшках и когда я привыкну бить ими по кафелю?       — Это философский вопрос. — Я закрываю глаза.       — Слушай, по-моему, вполне конкретный.       Да, конкретный. И поэтому я не хочу, чтобы Олег встретился с болью, которую пережил я.       — Скажу по секрету… — Олег почти утыкается лбом в холодильник с магнитами и фотографиями. — Сейчас ты пугаешь куда больше, чем с кровью.       — Извини. Я… о неприятном задумался.       И Олег верит. Слышит это в моём голосе, как в своём собственном.       А всё показывает взгляд — сейчас он у нас один.       — Хочешь есть?       — Вроде бы нет, но лучше поем.       Не говорить же ему, что я привык голодать, ведь голод — это тоже боль, тоже форма некоего мучения, та вещь, без которой мне сложно жить, но невозможно умереть.       — А что будешь? — Олег открывает холодильник. — Тут есть… позавчерашний суп. Но ещё живой. Докторская и… да, хлеб тоже есть. Яйца, но я без понятия, в порядке они или нет — почти месяц назад купил. — Дальше он смотрит в морозилку. — Пельмени, ещё более старые вареники. Блин, их надо выкинуть… блины, но они отвратительные, скажу сразу. — Он смеётся. — В общем, чем богат. Может, доставку?       — У тебя же там овощи замороженные? — Как прикрытая часть истории.       — Ну да.       — Давай я с яйцами пожарю. — И встаю, ещё не получив подтверждения.       — Ну, я подумал, — подхожу близко, что холод падает на ноги, а Олег даже не думает отходить — он не видит во мне угрозы, — что захочется чего-то более тяжёлого.       — А позавчерашний суп с этим отлично справится? — Я достаю зелёный пакет, а Олег закрывает морозилку.       — Да кто его знает, — улыбается он, — там хоть мясо есть. — Следом вытягивает яйца из коробки. — А если испорченные?       — Тогда просто сварю.       — Можно мясо из супа достать.       — Да забей. — Я было тянусь за сковородой, но останавливаюсь.       Я здесь не хозяин. Я тут вообще первый раз и не знаю, что и где находится. Ну, так должно быть, а как есть…       — Здесь. — Олег помогает найти, достаёт масло, а я вскрываю пакет — чувствую только стылый запах льда.       Этот пакет тут должен был пролежать ещё дольше, чем пачка отвратительных блинов и забытых вареников, в качестве которых так сильно сомневаешься, что рука не поднимается сварить. Выкинуть тоже не думаешь — как что-то в морозилке может испортиться?       Мы вместе ужинаем. Олег много сидит в телефоне, отвечает на бесконечные сообщения, и я только могу догадываться, кто строчит ему, записывает голосовые. Кто требует от него постоянного внимания, хотя в жизни ещё нет человека, которому бы Олег посвятил столько времени. Это настолько ново для него, насколько неприятно. Он с кислой миной блокирует телефон и откладывает его.       — Поклонники достают? — наконец-то я сам расслабляюсь, и это подхватывает Олег.       — Ага, целый миллион. — Он опускает голову и безнадёжно улыбается. — Знакомый. Обычно он так себя не вёл…       — Один из тех, что на заставке?       — Откуда ты знаешь?       — Странно было бы на заставку ставить рандомных людей, да? Особенно когда их так много.       — Вдруг это панк-группа из двухтысячных?       Теперь улыбаюсь безнадёжно я.       — Ну да, не подумал. Как зовут?       — Группу или знакомого?       — О ком захочешь рассказать. — Хотя я знаю, что никакой группы из двухтысячных нет, зато есть навязчивый знакомый.       — Матвей.       — Прикольное название для группы. — И мы вместе смеёмся: вышло так плохо, что хорошо.       — Да, группа из одного человека, как «Panic! At The Disco»       Я вспоминаю образы прошлого: необычные костюмы, оформление последних клипов.       — И эта группа… расформировалась, да?       — Да, — ещё смеётся Олег. — Странно, когда группа из одного человека перестаёт существовать.       — Странно, что она вообще была. — Знаю, что раньше в группе было несколько людей, просто солист остался один. — И что этот Матвей делает?       — Написывает, будто я его продинамил. — Олег поджимает губы, и смартфон снова в его руках, а на экране — я могу догадаться — ещё пуши от Матвея, который чего-то требует, просит, приказывает.       — Все Матвеи с приветом, я бы его послал.       — Ну, слушай, он неплохой парень. — Теперь Олег занимает его сторону.       — Не думаю, — только вот я знаю, как всё обстоит.       — У тебя что, какие-то проблемы с Матвеями?       На самом деле, только с одним, но говорить мне этого необязательно.       Моя роль заключается в том, чтобы бесконечно врать, пока этот день не закончится.       — Да. — Я отвечаю так серьёзно, что всё пришедшее спокойствие между нами снова схватывается, как вода в мороз. Становится ощутимо тяжело и плотно.       — Расскажешь?       — Да нечего особо рассказывать… — Есть. Много чего, что не стоит. Не хочу. Не думаю, что смогу это сделать. — В общем, держи ухо в остро.       Олег даже не понимает, как воспринимать мои слова. Даже если он прислушается, он не сможет поступить так, как я: обойти, забыть, выкинуть. Он не такой, как я, и я не такой, как он. Мы слишком разные. Мы слишком далеки друг от друга и понимания общей реальности.       Олег только кивает и продолжает есть.       Я снова всё испортил, но лучше сказать, чем промолчать.       К вечеру встаёт вопрос о том, куда меня деть. Олег даже не думает выставлять, потому что одежда высохла, потому что я наелся, потому что, в целом, он сделал необходимый минимум для незнакомого человека. Я готов спать и на полу, и в ванне, но Олег качает головой.       Нет второго одеяла, пол твёрдый, холодный и постелить нечего, и так мы оказываемся под одним одеялом. Мне непривычно с кем-то спать, Олегу тоже — но он воспринимает это как само собой разумеющееся. Деваться-то некуда, не будет же он меня выкидывать.       Я сам сказал, что у меня ни документов, ни денег. Куда мне ещё, да? Только на улицу — а там осень переваливает через экватор.       — Миша, тебе… есть куда идти?       Есть, но это не мой дом, он мне не принадлежит.       — Нет.       — Как… так получилось? — Не осуждение, не презрение, только желание узнать. Узнать, чтобы помочь, чтобы решить эту неприятную ситуацию.       — Я не то чтобы отсюда. — Отсюда, но всё сложнее. — В общем, попал сюда и… здесь у меня ничего нет.       — Откуда ты приехал?       «Приехал» — нормальное слово, правильное. Так и надо было говорить.       — Как сказать?.. Издалёка. — Такая волшебная страна врунов. — В общем, меня здесь быть не должно.       Мог сказать, что приехал из Карелии. Из Калининграда. Из-за границы. Но ни одно место не казалось правильным, ни одно не смогло бы описать моё «далёко».       — Хочешь… пожить у меня?       — Думаешь, если сегодня ничего не случилось, то и дальше так будет?       Хочу. На самом деле я хочу, ведь для меня нет лучше места, чем с Олегом. Я здесь для того, чтобы защитить его, чтобы не дать сломаться, чтобы помочь выжить и не увидеть дерьма.       — Блин, слушай, ты прям помешан на том, чтобы доказать мне, какой ты плохой.       Не так, но близко к истине.       — Просто странно, когда человек спокойно к себе в дом пускает незнакомца.       — И?..       — Много же новостей есть. Когда пускают в дом, заботятся, а потом людей находят мёртвыми — убитыми. Особо жестоко и ещё… изнасилованными.       Я слышу, как Олег сглатывает.       — Но разве не лучше сесть на шею и жить припеваючи? Зачем убивать-то?       — Ты это у убийц спроси. — Я отворачиваюсь, подставляю под взгляд спину.       — Но ты же не убийца, да? Значит, спрашивать мне не у кого?       Я выдыхаю так громко, что это похоже на раздражение. Типа «достал со своими вопросами».       — Я… не знаю, как сказать правильно. Просто… бывает, что иногда правильно не помогать и пройти мимо. Такое тоже бывает.       — Ну, наверное, да. — Я знаю, что это не позиция Олега, он бы так никогда не сделал. Он даже однозначно согласиться не может, потому что такая позиция ему не близка. Не будет, пока не произойдёт всё самое плохое, а я не хочу, чтобы с ним такое случилось. — Но… мне кажется, что сейчас правильно будет помочь.       — Даже если я тебе никак не отплачу?       — Скажи «спасибо».       Вот и всё, что нужно Олегу. Никаких денег, никакого признания. Обычная благодарность.       — Спасибо.       — Вот и хватит.       И да, правда, хватит. Раньше всегда хватало, а потом появилась мысль, что даже ради «спасибо» я не буду корячится. Никогда и ни за что. Вообще. В своей жизни.       — Спокойной ночи, Миша.       — Да… спокойной, Олег.       Это было говорить очень странно, но необходимо.       Утром Олег встаёт раньше меня. Я просыпаюсь, а его нет.       Хотелось ли мне увидеть его? Хотелось. Чтобы не цепляться за ночные кошмары, в которых голос на ухо шепчет бесконечное «всё будет хорошо», «ты будешь чувствовать себя отлично», «это не стоит слёз». От того, что вспоминаю, неприятно мутит и я проглатываю подкатившую слюну.       Олег на кухне сидит с телефоном, а на стуле, который я вчера занял, лежат футболки.       — Я достал несколько, — говорит он так, будто мы вели разговор, — тебе должны подойти. Они чистые, если что. — Олег скромно улыбается, будто он должен мне куда больше. Больше ночлега, еды, одежды.       — Спасибо.       — А какой у тебя размер? Давай хоть штаны закажу?       И Олег не остановится, пока всё не разрешит.       — Или у тебя вещи всё-таки где-то есть? Ну, в камере хранения?       Я качаю головой и беру в руки футболки. Такие знакомые, такие новые, такие чистые. Олег их даже пару раз не надевал. Один в примерочной, а потом оставил глубоко в шкафу. На одной торчит отрезанная пластиковая бирка. Я сажусь за стол и вытягиваю её, но так, чтобы Олег не увидел и не начал извиняться, что сделал недостаточно.       Олег отдаёт мне свой телефон с открытым WB и вбитыми «мужскими штанами» в поиске. Ищи, выбирай.       Пока смотрю дешёвые варианты, Олег наливает кипяток в кружку и отдаёт её мне, потом достаёт коробки с чаем. Чтобы я сам выбрал. Беру наугад, как и штаны. Тыкаю на нужный размер и перед тем, как отдать обратно, вижу пуш от Матвея. Просит встретиться. Вне работы. И спрашивает о выходных.       — Ну да, ты больше меня… — как-то особенно задумчиво говорит Олег.       — Ты так вчера на меня пялился, что я думал, ты уже это понял.       — Слушай, не пялился я на тебя, — притворно возмущается он.       — Когда в полотенце был.       — Я на татуировки твои смотрел!       — Да? — усмехаюсь я, будто не верю. — И какая тебе понравилась?       — Блин, это что, тест? — Олег хмурится и улыбается. — Мики Маус у тебя руке понравился, понял?       — Больше ничего не запомнил? — смеюсь я в открытую.       Для негодования в лёгких у Олега места не находится.       — Ангел и дьявол у тебя был на боку! И паук на животе! И какая-то хрень на ключицах!..       Я не могу перестать смеяться, а Олег сдаётся.       — Да я не это имел в виду, извини. Я бы вообще ничего не запомнил.       — Капец ты даёшь. — Олег подпирает руку щекой, но продолжает улыбаться и тыкать в телефон. — Что тебе ещё нужно купить?       — Да мне… много не надо. Штанов и твоих футболок хватит вполне.       — Но скоро похолодает.       Олег говорит так, будто я должен остаться. Остаться дольше, чем может позволить себе незнакомый, странный человек. Не на один день, ни на два, ни на неделю. На месяц? Олег рассчитывает, что я могу остаться на такой срок? Это неправильно. Не должно так быть, но… наверное, да, я бы так и сделал. Я бы думал о будущем человека, у которого нет дома, который никуда не может вернуться, никуда не может пойти.       — Давай тогда и решим, — отвечаю я. — Пока мне и в кожанке нормально.       — Ну хорошо. Остальное тут рядом можно купить, да и штаны уже завтра обещают.       Обещают. Всегда кто-то что-то обещает, но не каждый может выполнить.       В Олеге я не сомневаюсь. Он сделает всё. Даже то, что не просили. Даже то, что можно было сделать хуже.       В супере покупаем мне набор выживальца: щётку, комплект носков, трусов и много мелочи по необходимости. Я тащу корзину, а Олег присматривается и спрашивает, что мне надо, чем я обычно пользуюсь и что я бы хотел на обед и ужин. Сам он себе почти ничего не берёт, а я за собой не замечаю, как останавливаюсь перед пивом.       — Хочешь выпить? — спрашивает он.       — Мне не стоит. — Отказ сам по себе для меня неприятен, потому что я бы выпил. И не одну бутылку. Не одну бутылку чего угодно, что можно всосать.       — У тебя… проблемы с алкоголем? — И снова: никакого осуждения, никакой брезгливости, только робость, потому что тема такая – сама по себе – триггерная.       — В целом, да. — Я тяну руку к виску и прощупываю рану. — Я просто… жить не умею.       Боль и алкоголь — это то, чем я спасался. Чем наполнял себя и опустошал. Больше десяти лет прошло, а я ничего так и не смог забыть. Поэтому нашёл то, что будет под рукой и будет удобным.       Людям я доверять перестал, все обратились врагами, для всех я изменился, а вот для алкоголя и боли я был одним и тем же — тем, что нужно разрушить. Получалось хорошо, но сейчас — я смотрю на Олега — у меня есть возможность что-то поменять. Пусть и не в себе, а в нём.       — Ну, слушай, думаю, много людей жить не умеют… — Олег начинает теребить указательный палец. — Я вот тоже не особо умею… но, наверное, нам надо попробовать? Может быть, две головы что-то да придумают, как считаешь?       Я не верю в лучшее для себя, но постараюсь сделать так много для Олега, как смогу.       Дома я разбираю пакеты, нахожу, что куда сложить и что выкинуть из холодильника, посоветовавшись с Олегом. Сам он говорит, что освободит мне полки в шкафу и в ванной отведёт место для моих вещей. Посмеялся он сам с того, что было хотя бы второе банное полотенце, потому что в комплекте шло два, а одно стоило слишком дорого.       В целом, если бы жизнь могла быть такой — с кем-то вроде Олега, я бы мог не стать человеком, у которого нет денег на еду, но всегда найдётся на алкоголь.       Да, кто-то вроде Олега мне был нужен тогда.       Но история, как любят говорить, не знает сослагательного наклонения.       Что произошло, то и случилось.       Олег меня не боится, не чурается, он видит во мне человека, а не объект страха и отторжения.       Когда мы разговариваем, я внимательно смотрю на него: на его незамутнённые эмоции, на его спокойствие и любопытство. Хочу вернуть себе эти черты, хочу стать новым человеком, который забудет, как жил и что к такой жизни привело. В ванной я смотрю на себя: на острые скулы, впавшие щёки и глаза, на три выбитые слезы под левым глазом, на корону над правой бровью, на вырезанную рисунком шею, и вижу человека, который так и не смог свести счёты с жизнью.       Я всматриваюсь в человека, который потерял все свои черты и желает чужие. Передо мной тот, кто всеми силами пытается жить и делает это всегда неправильно. Но если Олег будет жить так, как надо, то я не против. Пусть он поживёт и за меня. Пусть я буду помогать ему со стороны. Иначе уже и не получится. Если бы получилось, то меня бы здесь не было, не так ли?       Всё связано и плотно переплетено.       Я слышу три коротких стука в дверь.       — Миша, всё хорошо?       — Да. — Олег ничего не спрашивает дальше, но и не уходит. Я просто чувствую, что он стоит и смотрит на дверь. Или на свет из-под двери. — Я засиделся?       — Ну… я подумал, что что-то случилось. Извини… извини, что беспокою.       Лезут слова типа «ты не беспокоишь», «не извиняйся», «всё хорошо», но быстрее, чем я скажу какие-либо из них, я открываю дверь и ловлю взглядом Олега, который ещё не успел отойти, которого я мог задеть и которого я так хотел успокоить.       — Я… это ты извини. Я просто… залипаю. — Я не хочу его терять. — Просто думаю, что занимаю место и… наверное, надо бы поскорее свалить.       — Да не надо. Слушай… ты можешь пожить тут, всё нормально. — Я хотел, чтобы со мной говорили именно так: подбирали внимательно слова, следили за тем, сколько времени я прячусь и беспокоились о том, что же со мной стало. Почему я исчез, куда дел себя.       — Деньги-то с небес не валятся. Надо будет как-то решить… что сделать, как заработать. — Я тру руки о штаны и смотрю в пол. Вместе с Олегом перебираю пальцы.       — Надо будет узнать, как сделать новые документы. Но это можно и завтра, да? Пойдём спать, а то… кажется, тебе надо.       Да, надо. С Олегом я просто и быстро засыпаю. Раньше помогал алкоголь, а без него я валялся три ночи подряд, не сомкнув глаз. Но с Олегом хорошо, спокойно. С ним я в безопасности. С ним хотя бы могу не просыпаться посреди ночи от кошмаров, пусть они и преследуют меня. Они появляются только к моменту просыпания. Больше их нет. Больше нет шепчущего голоса, который оседает тёплым воздухом на теле и вместе со словами режет, чтобы я не издал ни звука, чтобы я не думал просить помощи, чтобы я не заглядывал в будущее, которого у меня нет и больше никогда не будет.       Этот голос обладает руками, а эти руки обладают мной и трогают там, где я не должен был позволить. Но я так боялся, что променял свою сущность на мерзкое проявление любви, в которой у меня не было права выбора.       У Олега есть учёба и подработка. Если у него выходной или он прогуливает пары, то мы можем провести весь день вместе и он может услышать, как под утро я тону в своих снах, но он никогда меня не будит. Он знает, что будит кошмариков нельзя. Не стоит. Но стоит оказаться рядом, когда я обливаюсь потом и сжимаю губы, потому что знаю — знаю, что Олег либо проснулся от моего скулежа, либо услышал и пришёл, сидел рядом до тех пор, пока я не открою глаза, и держал за руку.       У него были такие же руки, как у меня: с длинными пальцами, овальными ногтями — совсем не пацанскими, но они были почти целые. Без грязных татуировок, без вырванных заусенцев, которые я тянул до того, как не доберусь до свежего слоя мяса. А Олег не добирался, он откусывал зубами ростки отделившейся кожи. Ещё он вовремя подстригал ногти и под ними не копилась пыль.       Я знаю, что, когда он смотрел на мои руки, он думал не о том, что я забросил себя, он думал о том, что нужно предложить подстричь ногти и придумать, как не отрывать от себя куски кожи. Но он не говорил этого. Почему-то. Может быть, это бы я сказал, а не он?       — Как ты? — спрашивает он, смотря на меня сверху вниз и не смея отпустить руку.       — Ну так… бывало и лучше. — Надо подняться, разорвать контакт, но я не хочу оставлять Олега.       — Ты хорошо спишь?       — Хорошо. — Тут даже выходит без вранья. — Под конец сна уже какая-то хрень вылезает. — И Олег сочувствующе сжимает мои пальцы. Кажется, он и не понимает, что делает это, что его взгляд тускнеет, что он вот так сильно переживает обо мне, что не прогоняет, что оставляет рядом.       Наверное, он считает, что в ответе за меня. Потому что первым нашёл. А раз нашёл, оставить не может.       — Всё хорошо. — Поднимаюсь и сам убираю руку. Олег очень вовремя отпускает. Не нужно тянуть и сгущать ситуацию этими двойственными прикосновениями и разбором того, почему они вообще происходят. — Ты так много времени со мной проводишь… боишься, что что-то стащу из квартиры? — Я возвращаюсь к нашим истокам — этим глупым шуткам, чтобы первым принести спокойствие Олегу.       — Да было бы что. — Он легко улыбается и окидывает комнату взглядом. — Думаю, тебе выгоднее на моей шее сидеть, чем менять и продавать ворованное.       — Так и есть. А твои друзья? Они не думают, что ты на кого-то их променял?       — А с чего бы? Они же друзья, а не любовники. Ну и… это бы я беспокоился, если бы меня променяли. — А вот тут улыбка с отчуждением. Отчуждением от самого себя. Олег знает, что будет трудно одному, но кто он такой, чтобы качать права и требовать внимания, присутствия, любви?       Он не будет. Он поймёт. Он согласится и останется в одиночестве.       — Хотя Матвей поднывает, — хихикает он, — будто я его продал в рабство.       — Вот Матвея лучше продать в рабство, — полушутя отвечаю я.       — Опять ты за старое. — Олег закатывает глаза. — Он нормальный парень.       — Ну… может быть, но я верю своему опыту.       — Ну слушай, твой опыт что, на всех Матвеев в мире распространяется? Типа у них именины в один день, значит, они одинаковые?       — Да, типа того. — Я смеюсь от того, как это глупо. Будто все люди, которым дали это имя, стали заложниками одной судьбы.       — Ты будто знаешь что-то такое, что должен знать я. — Интересное предположение. Можно было бы ответить на него честно, но кто поверит? Я бы не поверил. Олег тоже в эту брехню не поверит. Да никто не поверит.       — Я великий провидец, каких мир ещё не видел!       — Ого! — Олег тут же подыгрывает и складывает руки. — И что же провидец такого знает?       — Знаю, что пить вредно, бить тату – дорого, а Матвея надо в мусорку!       — Да что ты всё об этом? — Олег подталкивает в плечо.       — Ай, а кто платить за лечение пророка будет? — Я потираю место, куда были направлены его костяшки. — А вдруг синяк никогда не сойдёт?       — Бедный пророк, он не смог такое предсказать. — Олег ухмыляется, и я улыбаюсь ему в ответ.       — Ну подловил, блин.       Так спокойно мне давно не было. О таких разговорах, я мог только мечтать. А про «сесть на чужую шею» я даже не мог заикнуться. Потому что не считал, что достоин опустить руки, что могу остановиться и попросить помощи, что ко мне обернуться и мне поверят. Но… если бы рассказал правду такому человеку как Олег, он бы мне поверил. Он бы разобрался. Он бы сделал всё для того, чтобы голос во сне ко мне никогда не приходил.       И однажды этот голос не приходит.       Я открываю глаза и вспоминаю, что чувствовал, что переживал, но понимаю, что даже не слышу, как бьётся моё сердце. А это значит, что оно в естественном ритме. И рядом спит Олег. Он решил не идти на пары. И за это мне хочется сказать спасибо. Он рядом, он мне помогает лишь тем, что позволил остаться. Хотя это и очень многое – сколько денег он уже на меня спустил? Я должен буду всё ему вернуть.       — О, проснулся? — Олег, ещё не разлепив толком глаза, разворачивается ко мне.       — И раньше тебя, представляешь?       — Вот это шок-контент. — Он сладостно улыбается и тянется ко мне. Кладёт свою голову мне на грудь и переворачивается на спину. Где-то там остаётся одеяло, которое он не пытается вытянуть из-под себя.       Второе так и не было куплено.       — Знаешь, иногда я думаю, что тоже хочу тату. Но не знаю, какое. А ещё они дорогие. Я когда увидел ценник, понял, что никогда себе такого не позволю.       — Если бы ты не тратился на меня, то смог бы.       — Ну, слушай, — Олег закрывает глаза и трётся об одеяло, — если выбирать тату или человеческую жизнь, то я выберу человеческую жизнь.       — А мог бы позволить тату. — Я и сам не замечаю, как моя рука оказывается на его голове, а пальцы перебирают короткие волосы. Такие приятные, мягкие.       — И вину. Много-много-много, очень много вины.       — Боль от накалывания помогла бы тебе справиться, — с нравоучительным тоном наставляю я.       — Ужасно! — Олег хохочет и его смех отдаёт мне в самое сердце. Я прижимаю ладонь к его волосам. — Наверное, — он смотрит на меня, не отрываясь и не моргая, — было очень больно?       Конечно, Олег говорит о том, как я набивал бесконечные татуировки. Другое он и не может иметь в виду, но я хочу сказать о том, что я переживал, когда думал, на что потратить деньги. Оставить ещё один рисунок на руке или в это место воткнуть нож и быстро перерезать себе вены. Не только на руке, рука — это лишь начало. Я бы посмотрел, куда ещё нужно колоть, где опаснее всего, и перерезал бы все провода в себе. Чтобы отключить систему.       — Миша? — Олег приподнимается, а я отнимаю руку и делаю глубокий вдох.       — Да я… выпал. Нормально. — Я пытаюсь улыбнуться, смотреть глаза в глаза, но не получается ни одно, ни другое. — Надо умыться.       Я сбегаю. Под вполне себе хорошим предлогом. Только дверь не закрываю, на всю откручиваю холодную воду и подставляю голову. Дыхание разом сбивается, судорога берёт, но я не двигаюсь. Вода долбит по затылку и стекает по шее, впитывается в одну из футболок Олега и катится по груди.       Я закрываю глаза и дышу через рот, а вода становится теплее. Не потому, что я привыкаю, а потому что Олег уменьшает холодное и добавляет горячее. Он гладит меня по спине, но ничего не говорит, а я кусаю губу, чтобы не сказать лишнего.       Он решает, когда закрутить краны, берёт полотенце и обтирает мои волосы.       От меня больше вреда, чем толка.       — Хотел предложить сегодня погулять, — говорит Олег, — но лучше посидеть дома.       — Извини…       — Да я… может, я сам выйду, с Матвеем бы встретиться, а то, правда, выходит так, что опрокидываю его раз за разом. Как бы… — И Олег видит, что мне не нравится его выбор. — Я на пару часов всего.       — Только чтобы до центра доехать и вернуться обратно, нужна пара часов.       — Да. — Олег опускает руки, а полотенце остаётся на моей голове.       Знает, что я не хочу, чтобы он встречался с Матвеем.       Имел ли я такой статус, чтобы запрещать? Конечно нет. Я мог только сказать, что никакому Матвею в этом мире верить нельзя, имея в виду конкретно этого.       — Я могу за тобой проследить? — спрашиваю так, что вызывает хорошую реакцию.       — Это типа чтобы я не заподозрил, но не обиделся, когда увидел тебя? Как с рысью: раз не видите рысь, то готовьтесь умереть? — Я ухмыляюсь. — Миша… почему ты так говоришь?       Сначала хочу сказать, что шучу, а потом понимаю: Миша, почему ты так говоришь о Матвее? Что ты вообще хочешь сказать?       — Это… предрассудки.       Обоснованные, но здесь ничего не значащие.       Олег меня не понимает, но я не против. Пусть не понимает, пусть думает, что я придурок, который возомнил о себе невесть что. Пусть. Если что-то случиться, даже если я не услежу, я буду рядом. Я не уйду. Я стану тем, кто был нужен мне.       — Ладно, — выдыхает Олег, — хочешь, следи.       Полотенце само падает с головы.       Ладно. Буду следить.       К вечеру мы едем в центр. Говорить толком было не о чём. Лишь о том, что темнеет быстро, когда вернёмся, совсем ночь опустится. А ещё холодает. Говорят, зима будет промозглой. Вот и всё. Маленькая беседа перед началом огромной.       Когда мы выходим из метро, то быстро находим Матвея. Уже приехал. Уже ждал. С виду он как все, переминается с ноги на ногу, быстро тапает большим пальцем по экрану телефона, нос прячет в шарфе, а потом видит Олега. Показывает лицо и убирает телефон. Я иду следом, и Матвей понимает, что мы вместе.       Ему это вообще не нравится.       — Привет, — Олег улыбается, — я, короче, с Мишей. Ну, было трудно… его оставить.       Хотя это я был тот, кто не хотел оставлять.       — А, ты тот самый, кого Олег приютил? — Матвей сводит брови, но улыбается мне.       Будто понимает, что я ошибка. Что тут быть меня не должно.       — Матвей. — Он протягивает руку, а первое, что приходит мне на ум, что надо плюнуть. Сам виноват, что перчатки не надел. Но я только смотрю и никак не реагирую.       — Миша? — спрашивает Олег, но я понимаю, что лучше испортить всё сейчас, лучше оставить предупреждение. Я не хочу, чтобы всё повторялось. Я не хочу того пятнадцатого октября. Мы уже живём дальше, и это хорошо. И должно таким оставаться.       — Слушай, Матвей, — я смотрю ему глаза, — скорее всего, ты думаешь о какой-то хуйне. И я знаю, что это именно за хуйня. Если ты что-то сделаешь Олегу, я тебя зарежу. — И Матвей, и Олег стоят с открытыми ртами, потому что это вообще не звучит как шутка. Это вообще не шутка. И Матвей это понимает, и в его взгляде стоит один вопрос: «Откуда ты, блядь, взялся? Что ты там знаешь? В чём ты меня обвиняешь?»       — Миш?..       Я прижимаю Олега к себе, а он даже не пытается вырваться. Потому что это такая защитная реакция — замереть и не двигаться, пока не станет ясно, что будет правильно сделать.       — Нет, блядь, это ты что за хуйню несёшь? — отмирает Матвей и начинает закономерно злиться. — Ты сколько Олега знаешь? Месяц? Месяц, блядь. Олег, я говорил, что это хреновая идея? А ты: «Он хороший, он нормальный парень».       Да, так Олег и будет говорить. Потому что плохих людей нет.       Пока что плохих людей нет.       — Ну, слушай, Матвей, — я намеренно давлю на его имя, — а тебе какая разница? Может, Олегу лучше видно?       — А сам ты кто? Взялся непонятно откуда, денег нет, документов… Блядь, это ты здесь самый подозрительный, да, Олег?       Но Олег стоит на месте, и он рядом со мной, а не с Матвеем. И это самое главное.       — Да, может и подозрительный, но никогда ему не наврежу. И защищу.       — Ты что, его парень? — Матвей еле сдерживает себя, иначе привлечём внимание.       Именно сейчас ему никакое внимание не нужно.       — Может, да. — Я даже улыбаюсь: так глупо это всё звучит. — Наверное, я должен какой-то краш-тест пройти? День рождения у Олега седьмого июля. И он пиздец как не любит готовить. Но, наверное, все не любят? Может, тебе какие-то параметры рассказать? Хотя лучше скажу, когда у его мамы день рождения…       И тот, кто не даёт мне договорить, это сам Олег. Берёт за руку и уводит, крича по пути:       — Я потом напишу!       Он тащит за собой, а я покорно плетусь, чувствуя себя как-то по-новому. Потому что вёл себя вот так — вызывающе, неправильно. Блин, да я на Матвея матерился и пригрозил ему смертью! И я был бы готов это сделать даже сейчас, чтобы никакой хуйни не произошло. Но, когда я понимаю, как крепко меня держит Олег, как уже руки заледенели от ветра, я забываю обо всех своих чувствах и смотрю в его затылок.       Он так долго молчит. Он так настырно идёт вперёд. Наверное, он и впрямь думает, что я сумасшедший.       Сумасшедший, которого он приютил и держал с собой целый месяц.       Но я, вроде как, предупреждал… только от этого как-то не легче. Олег — мой единственный дом здесь, и больше у меня никого нет.       Да уж. Наверное, тогда и останется что перерезать себе горло, чтобы не мучится.       — Ты… ты правда знаешь? — спрашивает он на ходу, не сбавляя темпа, протискиваясь между людьми и не позволяя им разделить нас. — Ты правда знаешь, когда у моей мамы день рождения?       А знать я не должен. Я не должен знать даже, когда у Олега день рождения. Мы ни разу про такие вещи не говорили.       — Тринадцатого марта. — Я уверен, что из-за толпы и машин на дороге, Олег меня не услышал, но он замирает сразу, как я говорю правду.       Кто-то пихает меня, злится, матерится, а Олег отпускает руку и оборачивается.       Свет такой пронзительный, что его глаза горят, а я замираю и думаю, что правильного ответа тут не было. Мне в любом случае пришлось бы отвечать.       — Почему ты раньше не сказал? — Мне мерещится в его голосе понимание. Понимание того, кто я и что намереваюсь делать.       — Отойдём?.. — Я подгоняю его, едва касаюсь плеча, чтобы уйти с дороги и прижаться к стене.       — Я видел твой паспорт.       Это совсем выбивает меня из коридора мыслей, которые я собирал на тот случай, когда буду говорить правду. Не хотелось в него даже заходить, а тут вот так.       Да, наверное, Олег действительно видел мой паспорт.       Я не выкинул его, оставил во внутреннем кармане кожанки и думал, пусть лежит — никому он не нужен.       — Там… я думал, это какой-то прикол. Ну, типа специально паспорт старее сделали, типа его затаскали. Думал, достанешь его, покажешь, скажешь: «Такой же как у тебя». Думал… но ты… ты вообще ничего не говорил. И… не знаю, ты так вёл себя — и про Матвея постоянно говорил. Ты же про этого Матвея говорил, да? Слушай, я… я вообще ничего не понимаю.       И да, Олег пытался всеми силами понять, но его мозг не мог принять эту мысль. Мой тоже не мог, но не сопротивлялся долго. Потому что я такой человек — я привыкаю ко всему непонятному, неправильному, иначе просто не выходит.       — Ты — это я?       — Давай поедем домой, и я всё расскажу. Я… не хочу здесь.       И всё-таки несмотря на маленькую победу, я чувствую, что Матвей ещё может нас догнать. И что-то ещё может случиться.       Мне не нравится шумный город, но мне и тишина не нравится, когда я с человеком, которому нужно столько всего сказать. Олег смотрит тревожно. Он не сидит спокойно, он хочет, чтобы я сказал как есть.       Молчим даже в лифте. А говорить я начинаю, когда закрываю дверь на замок.       — Мне кажется… сейчас неправильно говорить, что ты — это я, а я — это ты. Но… — Олег снимает куртку и шарф, и я повторяю за ним. Повторяю сам за собой. — Да, паспорт настоящий. Он просто был со мной.       Олег на пол кидает вещи, и я замираю. В ботинках он проходит в комнату и там, уже сидя на кровати, их снимает.       — Чего стоишь? — говорит мне. Зовёт к себе, пусть и не смотрит.       Я оставляю все вещи на пороге и встаю перед ним. Перед собой. Тем собой, которым был больше десяти лет назад, когда татуировки казались дорогим удовольствием, когда я знал, что накормить себя важно, что пить можно и никакой зависимости от одной или двух банок пива не будет.       — Ты — это я? — повторяет он с тем давлением, с которым я говорил с Матвеем.       Я в прошлом так не мог, а Олег уже может. Уже.       — Да. До пятнадцатого октября мы были одним.       Олег поднимает голову и просит говорить дальше, понятнее.       — В твоей жизни пятнадцатого октября появился я, а в моей жизни никого не было и я продолжил совсем другую жизнь, понимаешь?       Да, это он понимает.       — Это типа… путешествие во времени?       Я сразу понял, что это не так. Так хорошо быть не могло.       — Ты же знаешь за что все фильмы такие критикуют? Если ты изменишь прошлое, изменится настоящее. Если я появлюсь перед собой прошлым, то будущее изменится, а если оно изменится — как я попаду конкретно вот в это прошлое, которое нужно поменять? Это просто невозможно, этого прошлого уже нет.       — Тогда?..       — Наверное, я из другой вселенной или что-то типа того. — Самому говорить это слишком неловко. Будто я герой фантастики. — Может быть, это даже настолько другая вселенная, что Матвей тут нормальный, а я сотворил какую-то херню?.. Но ты ведь должен был пятнадцатого октября с ним встретиться?       Олег вспоминает тот день — забывать-то толком было нечего.       — А потом он тебе написывал, что ты не пришёл и ещё какого-то хрена взял меня, да? — Олег открывает рот и кивает. — Я же тоже его знал… — усмехаюсь, будто есть чему. — Он бы так и отреагировал.       — Сколько тебе лет?       — Хороший вопрос… — В какой-то момент я забыл. Потому что не смотрел в календарь, пропускал дни, терял себя и ощущение времени. — Тридцать три.       — Значит… так я буду выглядеть в тридцать три?       Я сажусь рядом и тут же падаю на спину. Оказалось, что было очень тяжело. Поясница не была готова работать за всё тело разом.       — Нет. Ты будешь выглядеть лучше.       Олег чуть ли не ложится на меня и смотрит в упор.       — Я… хорошо так изговнил себе жизнь. И… ты видишь.       — У тебя не самое ужасное тело.       — Я сначала думал, что спорт поможет. Как двинутый, бегал в качалку. Но потом понял, что это не то. Что это ничего не исправит. Начал пить и забиваться. И резаться. — Я избегаю смотреть в глаза Олегу, но не могу их игнорировать и смотрю, смотрю и продолжаю смотреть не отрываясь. В те глаза, которые когда-то были у меня. — Но я резался за тем же, зачем пил и забивался. И даже в качалку ради этого ходил. Просто… я делал всё, чтобы меня не было. Даже, бывало, напивался, а потом шёл в качалку. Типа… надо возвращать здоровый образ жизни. Но… его уже не вернуть. И я не хочу, чтобы кто-то отнял у тебя счастливую жизнь.       — Что… случилось? Что случилось на самом деле?       Тело Олега непозволительно горячее, и мне не нравится, что я так ощущаю себя. Но в то же время Олег — это и не совсем я. Так как нужно относиться к этому?       Он нависает надо мной, ждёт ответа. Ждёт очень долго и понимает, что я не смогу такое рассказать. Даже себе не смогу. Олег приближается и касается моих губ своими. Это даже не поцелуй, это прикосновение кожи к коже. Как если бы соприкоснулись наши руки или лбы.       — Это странно испытывать к тебе такое влечение? — спрашивает он.       — Не знаю, — я смеюсь и смущаюсь одновременно. — Это что-то из нарциссизма, наверное?       — Но ты сказал, что мы разные.       — Да, вроде бы разные. И вроде бы одно и то же. — Я кладу руки на спину Олега и прижимаю к себе.       Возможно, для меня это единственные отношения, в которых я могу существовать, и Олег — единственный человек, к которому я смогу прикоснуться, потому что знаю, что сам себе не наврежу. Что я не заставлю себя страдать. Что я буду делать так, только бы жизнь не была испорчена окончательно.       — Что ты чувствуешь? — спрашивает он. Кажется, столько вопросов разом он мне ещё не задавал. Наверное, после того, как он увидел паспорт, этих вопросов была хренова гора, и я могу себе их представить. Отдалённо, но могу.       — Не знаю. Я просто хочу… чтобы другая моя жизнь не была испорчена.       Олег держится за мои плечи, дышит мне в ухо, а его сердце продолжает беспокоиться. Оно звучит совсем не как моё. И это хорошо. Это разнит нас, отдаляет. Делает желание не таким ужасающим в собственных глазах.       — А я думал… почему с тобой так спокойно. — Олег улыбается губами, которые прижимаются к углу моей челюсти.       — Наверное, правильно, когда с самим собой спокойно. Если нет, то это… определённые вопросы.       — Но в то же время ты — это не я. Люди… через такое время сильно могут измениться, да?       — А мне кажется, что нет. Основа — она всегда одна. Если её убрать, то кем ты будешь? На ней — этой основе — стоит столько всего, что тоже затруднительно убрать. Некоторые части можно, но остальные я бы не стал убирать. Да и не потому, что не могу. А потому что не решусь.       — Звучит как правда.       Для меня это правда. Но если насильно убрать часть, то ты изменишься — по-настоящему. Например, потеряешь веру в людей, хотя в основе своей будешь верить и надеяться, только подпустить к себе уже не получится. Желание и возможности перестанут совпадать.       А ещё трудно будет привыкнуть к новому миру. И снаружи, и внутри себя. Ничего старого работать больше не будет, а ничего нового ещё не успел придумать. И живёшь в моменте «как получится, так и будет». Ужасный, неприятный момент, потому что получится может слишком много вещей.       — А как мне тебя называть? Тоже Олег?       — Нет, — я качаю головой, — здесь Олег ты.       — А как тебе то, что я тебя называю Мишей?       — Я уже привык. То есть… привык, что ты меня так называешь. И это даже как-то правильно.       Его нос зарывается в мои волосы, втягивает запах шампуня, который он мне и купил, и запах тела, который принадлежал нам обоим. Его тело в моих руках совсем не ощущается моим собственным: оно чистое, нетронутое, в нём обычные, двадцатилетние мышцы, над которыми никто не изгалялся, которые никто не выращивал с мыслью ощутить жжение молочной кислоты. Олег такой мягкий и податливый в моих руках, каким я не был. Ведь это были не мои руки, это были не руки Олега.       Я чувствую, как он твердеет, как желает двигаться бёдрами, как хочет потереться об меня, и это вызывает куда больше смущения у меня, нежели у него.       — Олег… — говорю я и пытаюсь заглянуть туда, куда тянется его рука.       — Нельзя?       Таких вещей я не знаю. Я знаю прошлое — старое прошлое, а новое, переписанное — остаётся неизвестным.       Ладонь останавливается на животе, не опускается ниже.       Олег будет ждать моего ответа. Тут он будет. Даже если всё возбуждение пропадёт, и сама идея обернётся безумством.       — Я… не очень… не очень с людьми.       Олег приподнимается и смотрит в глаза. Даже если я чувствую, как он распалён снизу, я вижу, как он обеспокоен. Он остановится, стоит мне сказать, что я не хочу, не буду. Не желаю его так, как он меня.       Проблема в том, что мне не определиться, что я сам испытываю в себе к себе. К такому себе, который и я, и не я вовсе.       — Или тебе не очень с парнями?       — Ну, слушай… в нашей ситуации трудно вообще найти то, что будет конкретно «не очень».       — Всё не очень, да?       И обижать не хочется, и врать тоже, и переступать через себя, и потерять возможность близости.       — Давай… я, — касаюсь сам Олега, а он вздрагивает и сжимает губы, — сделаю это. А со мной мы потом определимся?       Я хочу эту тему отложить. Забывать — нет, не собираюсь. Я хочу разобраться, понять, как теперь быть. Кем мне нужно быть в этой новой жизни. И Олег даст мне этот шанс, он задаст мне вопросы, поможет найти ответы — поможет найти себя.       — Ты не против? — спрашивает он, прижимаясь к моему плечу.       — Нет, не против.       Я обнимаю его за спину, прижимаю плотнее к себе, а второй рукой трогаю снизу и чувствую, как его дыхание проникает в меня. Как он тяжело дышит, но сколько в нём наслаждения таится. Он отзывается на меня так, как и я на него.       Такого наслаждения и я ещё не получал. Даже когда сам удовлетворял себя. Даже когда было ещё хорошо. Когда могло быть хорошо. Или это потому, что я решил всё забыть?       — Миша… — остаётся висеть в воздухе, а его семя ползёт по моей ладони.       Не стыдно и не страшно. Олег целует меня уже более уверенно. Хватается за щёки, гладить чёрные слёзы и ещё поддаётся мне, а я думаю, как самому не потерять голову. Как не забыться, как не растаять, как разделять нас, когда мы становимся одним.       Утром просыпаемся в руках друг друга, в одежде и без желания вставать. Никто не пытается сделать вид, что ничего не было, что мы обоюдно опустим тот факт, кто я, но никто и не собирается с головой уходить в бесконечную череду вопросов, которые прольют свет на происходящее.       Олег не выпытывает ответы, он даже глазами не проявляет мучающего интереса, а я только без остановки глажу его лицо и волосы.       Когда-нибудь я расскажу, что случилось. Может, даже вечером, а может, промолчу.       Я бы не хотел, чтобы мой друг обернулся монстром, я бы не хотел знать, какие мысли его преследовали, когда мы оставались наедине, и я бы не хотел спрашивать, почему он не сделал всё по-человечески, а решил сделать тебя объектом — игрушкой, которая лишена воли и собственных желаний, и втирать, что тебе тоже понравится. Просто надо привыкнуть, всё начинается с крови, особенно у парней. Немного сопротивления возбуждает. Я не должен плакать, ведь нам обоим так хорошо… только хорошо было одному Матвею, который предпочёл всё забыть, а я остался сам собой, кровью на бёдрах, болью, засосами и укусами, которые не желали уходить с кожи и заживать, которые я расчёсывал и раздирал ножами и ножницами. Я остался с мыслью, что не понимаю своей вины и что очень хочется умереть.       Я трогаю Олега за плечо, за шею — ему бояться нечего. С ним ничего плохого никогда не произойдёт, и он никогда не потеряет себя. А то, что я потерял сам себя — это дела тех дней, которые ничто не исправит. Я буду видеть кошмары, но буду просыпаться рядом с Олегом и забывать о них. Я буду ненавидеть Матвея, а Олег сам решит, что с ним сделать. Я буду худшей версией будущего, а Олег — лучшей.       Я буду тем, к чему Олег никогда не придёт, потому что оно уже случилось.       Олег целует меня в щёку и замирает, будто знает, о чём я думаю.       Знает, как я хочу навсегда остаться с ним.