Формула чувств

Сенку ненавидел то, что не мог просчитать. Он мог вывести уравнение траектории полета пули, рассчитать состав пороха с точностью до миллиграмма, предсказать погоду на три дня вперед с вероятностью восемьдесят семь процентов. Но он не мог понять, почему каждый раз, когда разноцветные волосы мелькали в толпе деревни, его взгляд сам находил их раньше, чем мозг успевал отдать команду. Это раздражало. — Сенку-тян, ты опять не спал? — Ген появился бесшумно, как всегда. Плюхнулся рядом на траву, заглянул через плечо в расчеты. — Глаза красные даже страшнее обычного. Хотя куда уж. — Я в порядке, — Сенку не поднял головы. — Спектральный анализ новых минералов требует времени. — Минералы подождут, — Ген вдруг протянул руку и закрыл ладонью исписанный лист. — А ты — нет. Идем. Сенку наконец поднял голову и посмотрел на него. Ген улыбался своей привычной лисьей улыбкой, но в глазах было что-то другое. Что-то, что Сенку не мог классифицировать. — Куда? — Смотреть на звезды. Ты же любишь звезды. Они ведь тоже наука. Сенку хотел сказать, что у него нет времени, что реагенты ждут, что Таиджу опять что-то сломает в лаборатории, если его не контролировать. Но вместо этого, на свое же удивление он кивнул, отряхнулся и последовал за металлистом. *** Они забрались на самый высокий холм за деревней. Ночь была тихой, теплой, пахло травой и кострами вдалеке. Ген лег на спину, заложив руки за голову, и Сенку через пару минут неловко последовал его примеру. Звезды здесь, в каменном веке, были такими же, как в его времени. Тысячи лет не меняют небо. — Красиво, — тихо сказал Ген. — Знаешь, в Империи Цукасы я иногда лежал вот так и думал: увижу ли я когда-нибудь такое же небо, усыпанное заездами и серповидную луну? Ну, если меня убьют. — Тебя бы не убили, — Сенку смотрел в небо. — Ты слишком хорошо умеешь выходить из самой сложной ситуации сухим, живым и невредимым, так же выживать. — Спасибо за такие лестные слава дружочек Сенку, — усмехнулся Ген. — Но иногда выживать — это не жить. Сенку повернул голову. В свете звезд лицо Гена казалось мягче, уязвимее. Без привычной маски циркача. — А сейчас ты живешь? — спросил без энтузиазма Сенку. Ген долго молчал. А потом повернулся к нему — и они оказались лицом к лицу, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. — Сейчас, — очень тихо сказал Ген, — я, кажется, начинаю жить. Сенку смотрел в его глаза — глубокого голубого оттенка, они невероятно завораживали и притягивали своей таинственностью, но и пугали неизвестностью — он чувствовал, как внутри закипает что-то, не поддающееся никаким формулам. Сердце билось быстрее обычного на двадцать три процента. Дыхание сбилось. Зрачки расширились. Все классические признаки симпатии. Он знал их наизусть. Знал, но никогда раньше не испытывал сам. До этого момента. — Ген, — его голос прозвучал хрипло, — я не могу верить в это. — Во что? — Ген непонимающе чуть приподнял бровь, но не отодвинулся. — В чувства. В романтику. Я умею верить в науку. В факты. В расчеты. А это… — Сенку запнулся, подбирая слово. — Это не поддается ни логике, ни формулам, ни чему тому подобному. — Ты прав, — Ген улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Сенку внутри все переворачивалось. — Это не должно поддаваться науке. Это поддается только одному. — Чему? — Желанию быть рядом. Не потому, что это выгодно или полезно. А потому, что без этого человека… пусто. Сенку смотрел на него и понимал: Ген говорит о себе. Ген, профессиональный лжец, манипулятор, менталист, сейчас говорил чистую правду. — Я не знаю, что с этим делать, — честно признался Сенку. — А ты не делай, — Ген осторожно, словно давая шанс отстраниться, коснулся пальцами его щеки. — Просто позволь этому быть. И Сенку позволил. Он не рассчитывал траекторию этого поцелуя. Не просчитывал вероятность. Не анализировал состав эмоций. Впервые в жизни великий ученый Сенку Ишигами просто закрыл глаза и доверился тому, что нельзя измерить. Губы Гена были мягкими и теплыми. Пахло от него травами, черным паслёном, костром и чем-то неуловимо сладким, что немного странно для каменного века. Его рука скользнула в волосы Сенку, и тот почувствовал, как по телу разливается тепло, а по спине бегут мурашки — не от солнца, не от костра, а откуда-то изнутри. Когда они отстранились, Ген смотрел на него с таким выражением, которое Сенку видел впервые. Не игра. Не маска. Просто… Ген. Улыбка, такая настоящая, не отыгранная на публику, а живая, то что никто и никогда не мог увидеть, смог лицезреть ученый. — Ну как? — шепотом спросил менталист. — Научный интерес удовлетворен? Сенку моргнул, собирая мысли в кучу. Сердце все еще стучало где-то в горле. — Это… — он сглотнул, — требует дальнейших исследований и больших проб… желательно вне деревни или в лаборатории. — Ишигами смущенно отвел взгляд и приложив кулак ко рту кашлянул. Ген рассмеялся — тихо, искренне, счастливо. — Десять миллиардов процентов «да», Сенку-тян. Они лежали на холме до самого рассвета, глядя на звезды. Иногда молча. Иногда разговаривая. Иногда целуясь. сначала осторожно, пробуя, потом смелее, привыкая к этому новому чувству, которое Сенку смог познать сегодня, на что-то более глубокое он не был готов, морально не выдержит и придется спасать мир Хрому. Наутро Тайджу ворвался в лабораторию с криком «Сенку! Ты где был всю ночь?! Я чуть не сжег твои колбы!» — и замер, увидев, как Ген Асагири сидит на столе Сенку с тарелкой рамена и пытается накормить ученого, а сам Сенку… улыбается и отводит голову, но иногда принимает еще немного лапши и сосредоточенно делает расчеты. — Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросил Таиджу. Сенку переглянулся с Геном. Тот подмигнул. — Солнце яркое, — ответил Сенку. — Иди отсюда, Таиджу. У меня исследования. — Какие? — Человеческой природы. Таиджу ушел, ничего не поняв, но с твердой уверенностью, что Сенку окончательно рехнулся на почве науки. А Сенку и Ген остались вдвоем — и этого было достаточно. Потому что некоторые формулы нельзя вывести. Их можно только прожить.