Нравлюсь я тебе, идиот, или нет?

      Зуд в глазах обостряется от засиявшего в темноте комнаты монитора. Только маленькое окошко в нижней правой части экрана дает понять, что на часах уже четыре утра, и это осознание бьет по сердцу, но выключать компьютер будет слишком хлопотно. Не в красные глаза, обрамленные синевой долгой бессонницы, смотрит этот яркий монитор, а в самую душу. Мыслан вздыхает, рассматривая обои на рабочем столе, потому что он не знает, зачем заставил этот поганый светильник включиться нажатием злополучной кнопки. Он уже давно не знает, «зачем». Канал на ютубе, открытый ради забавы, выстрелил, как из пулемета, навалив на плечи непосильный груз работы и ответственности. Шутка превратилась в бесконечный конвейер однотипного и скучного контента, лишь бы не забыли, лишь бы светилось название канала в чужих уведомлениях, напоминая о новом хоррор-моде, неспособного напугать даже годовалого ребенка черными гипертрофированными уродцами, визжащими во все горло, лишь бы выдавить из перенасыщенного игрока хоть толику эмоций - это и есть поприще Мыслана.       Было бы хорошо, заключайся проблема только в этом. Чертов Мейер. Чертово розовое облако, нависшее над головой так высоко, что до него не дотянуться, но и забыть, оторвать от него глаз просто невозможно. Мыслан забросил канал и свое поприще, потому что испугался, однажды ощутив в своем сердце неведомое волнение от голоса этого Облака. Это было два месяца назад. Запись прервалась, но голос, этот нежный, ласковый, как материнские объятия, голос, не утихал, так спокойно и сонно неся всякий бред. Мыслан слушал, одна его рука жадно прислонила наушник ближе к перепонке, вынуждая утонуть в этих хаотичных рассуждениях, удивиться тому, как же раньше не удавалось понять, насколько мило и комфортно они звучат. О… мило и комфортно?       — М-мне пора - резко прервал эту сладкую беседу Мыслан, со скоростью света ударив по красной перевернутой трубке.       Было бы это помутнение, но нет. Каждое новое видео, записанное с Мейером, он осознавал все более глубокую и опасную потребность в его внимании, он не пережил бы, не сядь они в одну лодку, поставь они свои кровати раздельно. Мыслан утратил интерес к остальным коллаборациям, утратил интерес к хоррор-модам, и продолжал лишь чтобы упиваться запретным чувством к человеку, которого даже никогда не видел. Глубокое осознание этого факта поразило его, вынудив отдалиться от всех и всего сразу. Уже две недели он не включал свой компьютер, кажется, на клавиатуре уже успел образоваться толстый слой пыли за все это время, и вот, снова экран, снова четыре часа утра, и снова Мыслан, не имеющий сил выкинуть нежный и ласковый голос из головы.       Вдруг тишину оборвал громкий звук уведомления.       Мейер: ответь.       Мейер: я просто хочу знать, что у тебя все в порядке.       Мейер: ты уже месяц бегаешь от меня.       Мейер: я сделал что-то не так?       

4:30

      Черт. Он ещё и винит себя в том, что был оттолкнут спятившим от нежного и ласкового голоса Мысланом. По раздраженным глазам проходится пара пальцев, и в голове раздается то ли боль от снова настигшей мигрени, то ли чувство вины, способное убить слишком совестливого человека. Он бежал, он прятался от этих уведомлений, но, когда они застали его врасплох, стало уже слишком стыдно.       Вы: Все путем                                                 4:42       Что за идиотский ответ? Не слишком ли непринужденно для человека, что не выходил на связь целый месяц? Мейер беспокоится о нем, просто потому что не знает причину этих избеганий. Если бы он только догадывался, его нежный и ласковый голос мгновенно обратился бы жестоким и насмешливым. Мыслан собирается удалить сообщение, как вдруг всплывает новое уведомление.       Мейер: позвони мне.                                                 4:42       Что делать? Руки отпрянули от клавиатуры, пара ногтей были поражены зубами в жестокой и неравной схватке на поле вредной привычки. Мыслан не может избавиться от мысли, почему Мейер так неравнодушен к его молчанию. Он не может избавиться от подсознательного мотива выяснить, так ли безответны его чувства. Он тянется, чтобы выключить компьютер, но вдруг слышит раздавшийся звонок. Черт. Черт. Лучше бы Мейер просто разочаровался, лучше бы они никогда больше не имели возможности связаться, лучше бы… черт.       — Мыслан? - вдруг послышался в трубке нежный и ласковый голос, заставивший задрожать и вгрызться в пальцы ещё беспощаднее, - Алло?       — Да, да… я тут, - ответил он, самолично удивившись хриплости давно неиспользованных голосовых связок, - Я… не знаю, что должен говорить.       — Ну, например, почему не отвечал мне больше месяца. Интересная вышла бы история, - усмехнулся Мейер, но все так же, как и прежде, без единого упрека, а лишь в своем шутливом умиротворении, заставляя содрогнуться и вдруг прислушаться к шуму на заднем плане.       — Ты не дома сейчас?       — Не совсем, я… эй, кто тебе позволил так от темы увиливать? - послышался тяжелый хлопок двери за спиной.       — Эм… красный якдрим, в смысле… - Мыслан зарылся лицом в руку от стыда, но, услышав растерянный смех в трубке, слегка приоткрыл пальцы, позволяя увидеть столь радующую, приятную, словно воспоминания о первом поцелуе, зеленую оконтовку вокруг аватарки Мейера, - Мне немного странно слышать твой голос через телефонные динамики. Звучишь как-то слишком близко.       — Может, я ближе, чем ты думаешь, Мыслан.       — Ближе некуда, - ответил он самоиронично, хватаясь за сердце и прочесывая по нему, словно стараясь унять это безумное биение, - Поэтому…       — Поэтому ты отдалился от меня. Тебе хочется держаться от меня на дистанции, но я не согласен.       — В каком… в каком смысле, - совсем растеряно ответил Мыслан, как вдруг услышал стук в дверь.       — Открой. Ты знаешь, что это не разговор для дискорда.       Мыслан затрясся, как пораженный самым мощным электрическим разрядом. У горла встал ком. Что это вообще такое? Он не может вымолвить и слова, хотя в устах столько слов, столько фраз удивления и недоумения, но тенеспосбры и вполовину передать то, что он испытывает. Наверное, это все сон. Стук в дверь раздается снова, Мыслан сползает с кресла и подходит к двери, заглядывая в глазок и видя его. Мейер. Его едва видно в темноте убогого подъезда, лишь холодный свет от экрана телефона позволяет увидеть часть его лица. Мыслан, не веря самому себе, открывает дверь.       — Думал, не впустишь, - прозвучал этот чарующе нежный, ласковый и настоящий голос.       Мейер вошел в квартиру, ускользая от неуспевшего разглядеть взгляда и начинав расстегивать белое пальто. Его черные шорты, чуть выше колена, лонгслив в розовую полоску, напоминавший клубничный тик так своей расцветкой, и эти короткие розовые волосы, похожие на облако, стекали по белоснежной тонкой шее, когда он уложил пальто на спинку дивана и присел на него. Вокруг царил полный хаос: разбросанный по комнате мусор, смятые простыни, засранный до предела рабочий стол и этот яркий экран — единственный источник света во всей этой лачуге. Сам Мыслан почувствовал себя на фоне этого цветка сакуры блоком грязи. Он был одет в растянутую серую футболку, испачканную спереди каким-то химическим раствором, и спортивные черные шорты. Мейер огляделся, улыбнувшись. На его щеках образовались ямочки.       — Уютненько, - усмехнулся он, прижав к себе свои длинные, худые и белые ноги, похожие на ножки ядовитых грибов, и взглянул на самого Мыслана, - Ты молчишь. Я думал, у тебя будет много вопросов, например…       — Как ты… нашел меня? - докончил он, все ещё стоя у дверей, на расстоянии пяти шагов от Мейера.       — Я взломал твой аккаунт в яндекс доставке, - невозмутимо проговорил он, усмехнувшись, - Я думал, про конину шутки бы...       Мыслан вспыхнул, приблизившись разом и закрыв рот Мейера своей ладонью, не дав ему закончить этот гнет на его заказы в доставке. Под ладонью раздался этот смех, этот перезвон церковных колоколов ранним воскресным утром, это щебетание птиц в весеннем лесу, и Мыслан смутился, одернув ладонь и спрятав её за спину. Он все ещё не верил в происходящее.       — И ты… проделал весь этот путь… чтобы убедиться, что со мной все в порядке?       — Ага, и исправить это, ахах, - все ещё не унимая своего смеха, продолжил Мейер, но вскоре успокоился, стерев маленькую слезинку с уголка бледно-голубого глаза, - Ты нас всех заставил побеспокоиться, конечно, это нельзя было так оставлять. И… есть ещё причина.       На последних словах совсем утратив озорство, Мейер взглянул в глаза Мыслану серьезно, его прекрасное лицо, едва очерчиваемое светом горящего в углу комнаты монитора, и эти изящные колени, и его жеманный голос… Мыслан почувствовал, как сердце разгоняется до предела, пробивая и раздрабливая грудную клетку своим неистовым стуком.       — Сходи-ка чай наведи, - вдруг сорвавшись с первоначальной идеи, Мейер отвел взгляд и слегка нахмурил брови, словно рассердившись на самого себя за это трусливое отступление, - Я с сахаром пью. И не слишком горячий.       Мыслан только кивнул и рванул на кухню, ибо сам помирал от смущения. Господи. Он ввалился в кухню и оперся обеими руками о стол, отдышавшись. Последовательно: они с Мейером не общались месяц, он влюблен в Мейера, а сейчас настоящий Мейер сидит у него в грязной неубранной спальне, ожидая теплый чай с сахаром. О чем он хочет поговорить? Неужели он догадался о том, что происходит в сердце бесконечно невозмутимого Мыслана? Взгляд скользит к окну. Наверное, это единственный выход сейчас. Он тянется к ручке и вылезает наполовину: лицо обдает свежий летний ветерок, по двору проезжает какая-то машина, слегка освещая лицо желтизной своих фар, слышится шелест листвы и смех какой-то подростковой компании на соседнем дворе. Нужно просто оторваться от окна и вернуться в спальню, сказать, наконец, что Мыслан не пьет чай, и весь холодильник забит кумысом. Вдруг пара холодных рук становятся по обеим сторонам от торса, и розовое облако приземляется прямиком Мыслану на плечо, заставив вздрогнуть и обернуться. Слишком близко. Отвернуться обратно к окну, не шевельнув ни одним участком на лице, но изнутри взорвавшись, как динамит.       — Я настолько тебе не нравлюсь, что в окно лезешь, лишь бы не разговаривать?       — Ничего подобного, просто… проветрить захотелось, и я не пью чай.       — М. Есть магазины поблизости?       — Воз… да, в смысле, есть, - наконец оступился в своей неотвратимой речи Мыслан, развернувшись и посмотрев слегка хмуро, скрывая смущение, - Тебе обязательно находиться так близко?       — Я думал, тебе нравится, пупсик, - усмехнулся Мейер, отстранившись и схватив Мыслана за воротник футболки, а после потащив за собой, - Обувайся, мне захотелось энергетика.       Мыслан возмутился, но лишь закатил глаза и последовал за гостем. Он надел зеленые шлепанцы, купленные на пляже в Алаколе лет шесть назад, протертые до дыр, но единственные и любимые для быстрых выходов, а Мейер так и остался в своих конверсах, которые не снимал. Недолгий спуск по лестнице, и снова летний вечер, но уже не из окна душной квартиры, а весь, необъятный, теплый и свежий. Мыслан так долго не выходил на улицу.       — Ты чего встал? - усмехнулся Мейер, обнажив белые зубы в широкой улыбке, - Я едва до подъезда твоего добрался, так что до магазина придется меня вести. — Эм, да, - кивнул Мыслан, залюбовавшийся этим счастливым выражением лица.       Круглосуточный магазин с ограниченным ассортиментом заставил Мейера негодовать. Он не ожидал, что Казахстан обойдется с ним так жестоко, но ввиду сильного желания согласился на меньшее, взяв вместо белого монстра какую-то безызвестную, немногообещающую марку. Мыслан взял пиво и упаковку сухариков. Холодный свет треснувшей лампочки магазина вновь сменился тусклым освещением желтых уличных фонарей, таких недосягаемых и приятных. Мейер словно не уезжал с Украины и не корпел в поезде 15 часов: все те же пейзажи, только нет любимого энергетика, зато есть Мыслан, до которого так хочется достучаться. Они садятся на лавочку, Мыслан прерывает негодование Мейера насчет отвратительного на вкус казахского пойла.       — Не смей гнобить великую державу только потому что в магазине размером с коробку нет твоих дорогущих энергетиков, - недовольно отрубил он, глотнув пиво и заглотив пару сухариков, - Если… ты здесь останешься еще, можем сходить в более адекватный магазин, хотя бы который днем работает.       — Оу, предлагаешь мне экскурсию по столице великой державы? - приложив кончики пальцев к губам, спросил Мейер.       — Предлагаю. Меня до сих пор волнует причина, по которой ты приехал сюда, - он наконец взглянул в глаза Мейера, стиснув в длинных пальцах жестяную банку, - И тебе лучше сказать, пока я снова не полез в окно от страха.       Вдруг их тела окутал легкий порыв теплого ветра. Розовые волосы прибило слегка в сторону, но Мейер был далек от идеи поправить их по привычке, потому только смотрел в темные глаза Мыслана с оттенком недоумения, нерешительности и волнения. Он опустил взгляд, все же поправив волосы, и стиснул слегка свои пухлые розовые губы, все еще блестящие от влаги испитого энергетика.       — Ты ведь отдалился не только из-за выгорания, так? - спросил Мейер почти сквозь зубы, жалея о каждом сказанном слове, но не имея возможности отступить и показать свою слабость.       Мыслан слегка приоткрыл глаза. Его темные волосы объял очередной порыв ветра, казалось, принесший не только вой собственного дуновения, но и сказанные только что слова. Словно они принадлежали не Мейеру, а кому-то неземному, одному из тех гипертрофированных властителей небес, всезнающих и всемогущих, из тех комиксов, что любил читать Мыслан.       — Я… не понимаю.       — Быть может, случилось что-то, вынудившее тебя прервать наше общение? - переформулировал нетерпеливо Мейер, вскинув обострившийся взволнованный взгляд к карим глазам.       — Мейер, давай…       — Нравлюсь я тебе, идиот, или нет? - неожиданно повысил голос он, схватив Мыслана за оба предплечья и озверев от вскипевших в сердце чувств, оказавшись от него совсем близко.       Мыслан вспыхнул. Его невозмутимое лицо дрогнуло, губы приоткрылись, и руки в крепкой хватке хрупких белых пальцев затрещали, как гнилые доски, но он не мог извергнуть и слова. Он редко беспокоился о том, как воспримут его другие люди:       беспробудно извергал глупые, но смешные шутки, не беспокоясь о том, кого они могут задеть, но сейчас был не кто-то, а Мейер, и не шутки, а, наверное, самые главные слова, которые он может произнести.       — Д-да, нравишься…       Он сказал это словно под прицелом пистолета, наверное, только так или ещё на грани смерти он смог бы признаться Мейеру, ибо в одних его глазах, этих прекрасных бледноголубых глазах, видел надежду на согласие. Мейер не дышал, ожидания ответа, и не успел надышаться, прежде чем прижаться губами к Мыслану в коротком и невинном поцелуе, все еще держа его за предплечья так крепко, словно боясь упустить.       — Этот месяц был сущим адом, Мыслан. Никогда больше не отвергай меня, я готов остаться здесь, с одной зубной щеткой в кармане, спать на твоем неудобном диване и пить безызвестные казахские энергетики, лишь бы ты не оставлял меня. Тебе этого достаточно? Ты не полезешь в окно, стараясь от меня скрыться?       Мыслан смотрел с прорезавшимися чувствами на распинавшегося Мейера и вдруг улыбнулся. За улыбкой последовала легкая усмешка, а за усмешкой — беззаботный и тихий смех, и крепкие объятия, и прикосновение губ к розовым волосам. Он не знал, что любовь может быть такой. Измеряться не в высокопарных фразах и обещаниях провести вместе всю жизнь, защищая друг друга от невзгод и жертвуя душами в общий «фонд», а вот так, просто, в казахских энергетиках и неудобных диванах. Он боялся своей любви к Мейеру не потому что стремился её отрицать, не потому что считал её неправильной, а потому что не был готов отдать ему себя таким, каким он является: молодым парнем с глупыми шутками про красного якдрима, неудобным диваном и пустым чайным шкафчиком.       — Сомневась, что на Украине делают достойный кумыс, но мы можем что-нибудь придумать, - с непроходящей улыбкой на губах сказал Мыслан, обняв крепче розовое облако в своих длинных руках и пригладив тонкую спину, - Правда ведь?       — Да, правда, - ответил Мейер, смеясь и плача.       Они зашли в квартиру, сбросив все жестянки на ближайшую полку и утопая друг в друге при свете наступившего рассвета, наконец имея возможность разглядеть друг друга, так, словно видятся в последний раз. Больше нет затхлой комнаты, освещенной свечением монитора в углу, больше нет избегания, мучительного одиночества. Есть два парня, чья странная любовь зародилась звуковыми волнами по дискорду, и обрела опору на неудобном диване в неугомонных поцелуях и жадных прикосновениях.