Разработка безопасного соединения

БАР «СИНКОПА». ВЕЧЕР СБОЯ Вера не помнила, когда контроль начал давать сбой. Возможно, после третьего коктейля, когда джин перестал быть мягким фильтром и стал размывать границы между внутренним и внешним миром. Катя и Лена куда-то исчезли — то ли на танцпол, то ли за стойку присоединившись к какими-то ухмыляющимися парнями в дорогих часах. Она осталась совсем одна за столиком, в кольце чужих голосов и мигающего света. Ее мозг, обычно работавший с четкостью суперкомпьютера, теперь гудел, как перегретый процессор, выдавая обрывки мыслей без малейшей связующей логики. Она попыталась встать — мир накренился. Пол под ногами стал мягким и неустойчивым. Она схватилась за край стола, но ее рука соскользнула, задев пустой бокал. Он упал на пол с глухим, но для ее обостренного сейчас слуха невыносимо оглушительным звоном. Несколько голов повернулись в ее сторону. В их взглядах она прочитала не желание помочь, а ленивое любопытство и легкое презрение. «ВЕЕР» дал трещину. И сквозь нее проглядывала жалкая, дезориентированная девочка. Паника, острая и липкая, поднялась по горлу. Она задохнулась в этом шуме, в этих взглядах. Ей нужно было наружу. Сейчас же. Она, пошатываясь, пробивалась к выходу, натыкаясь на людей. Кто-то бросил ей вслед: «Эй, осторожнее!». Ее охватила волна тошноты. Она вывалилась на прохладный ночной воздух, прислонилась к грубой штукатурке стены и зажмурилась, пытаясь поймать дыхание. Но мир не вставал на место. Он кружился, смешивая огни города в одно цветное месиво. — Строганова. Голос был негромким, но таким знакомым. Слишком знакомым. Он прорезал алкогольный туман, как луч лазера. Она медленно, с трудом повернула голову. Макс стоял в двух шагах. Он не выглядел удивленным или осуждающим. Его лицо было задумчивым, почти как клиническая «восковая маска». — Ты не в состоянии, — констатировал он, без вопросительной интонации. Вера попыталась выпрямиться, сделать вид, что все под контролем. — Все… в полном порядке. Просто… воздуха не хватало, — выдавила она, но слова смешались в невнятную кашу. Он подошел ближе, не касаясь ее. Его глаза быстро пробежали по ее лицу, оценивая состояние. — Где твои подруги? — спросил он. — Там… — она махнула рукой куда-то назад, в бар. — Исчезли. — Ключи есть? Телефон? Она залезла рукой в сумочку, но пальцы не слушались. Макс без лишних слов взял у нее сумку, быстро нашел телефон, разблокировал (о пароле она однажды обмолвилась в переписке — 1821, год рождения Достоевского) и, судя по всему, написал Софе короткое сообщение. Потом Макс вызвал такси в приложении. — Я… сама, — попробовала протестовать Вера, но ее ноги снова подкосились. Он ловко подхватил ее под локоть, не давая упасть. Его прикосновение было твердым, но не грубым. Без намека на что-то кроме необходимости стабилизировать объект. — Нет, не сама, — сказал он просто. — Это было бы нерационально. Я довезу тебя до дома. Она хотела возразить, но в ее голове не осталось связных аргументов. Осталась только смутная, теплая волна облегчения от того, что кто-то взял управление. И от его близости. Такси подъехало быстро. Макс усадил ее на заднее сиденье, сел рядом и четко назвал адрес ее дома. Машина тронулась. В полумраке салона, под мерное покачивание, алкогольная пелена в голове Веры сгустилась, но сменилась другим состоянием. Исчезла тревога. Исчез страх разоблачения. Исчезли все сложные протоколы и маски. Остались только базовые сенсорные импульсы. И один из них был жадным, физическим голодом. Торможение, которое обычно блокировало ее сексуальное желание, стыдило его и запирало в самый дальний архив, было снято. Оно вырвалось наружу, теплое, пульсирующее и абсолютно прямое. Она почувствовала тепло его тела рядом. Запах — не парфюма, а просто чистого хлопка, кожи и чего-то еще, неуловимого, его. Ее рука, лежавшая на сиденье, сама собой потянулась к нему. Пальцы коснулись его руки. Макс вздрогнул, но не отстранился. Он посмотрел на нее. — Вера, — его голос был предостерегающим, но спокойным. — Ты… теплый, — прошептала она, ее слова были нечеткими, а пальцы поползли вверх по его рукаву, изучая текстуру ткани, твердость мышц под ней. Ее тактильный голод, всегда существовавший где-то внутри под спудом, теперь не сдерживался ничем. Она придвинулась ближе, ее голова упала ему на плечо. Она вдохнула запах его шеи. — И пахнешь… правильно. — Ты пьяна, — сказал он, и в его голосе не было ни соблазнения, ни отвращения. Была констатация факта. Он аккуратно попытался отстранить ее, положив ее руку обратно ей на колени. Но она была настойчива. Алкоголь сделал ее одержимой. Ее рука снова нашла его, теперь уже на бедре. Она прижалась лбом к его виску. — Ты же… видишь все, — прошептала она ему прямо в ухо, губы почти касаясь кожи. Ее дыхание было горячим. — Видишь, какая я… на самом деле. Простая. Хочу… прикоснуться. Это… самый прямой язык. Никаких… масок. Она подняла лицо, и в полутьме их взгляды встретились. Ее глаза были блестящими, расфокусированными, полными животного желания и детской уязвимости одновременно. Она потянулась и коснулась губами уголка его рта. Не поцелуй. Просто сенсорное исследование. Как у ребенка, познающего мир. Макс замер. В его глазах бушевала внутренняя борьба. Он видел ее искренность. Видел голод, который она так тщательно прятала. И он видел ее беспомощность. Он мягко, но неумолимо взял ее лицо в руки и отодвинул на расстояние. — Нет, — сказал он твердо, но без злости. — Это не ты. Это химия и травма. Я не возьму то, что мне не предлагали на трезвую голову. И ты не отдашь то, о чем потом будешь жалеть. Его слова, точные и режущие, как скальпель, пронзили алкогольный туман. В ее глазах на мгновение проступило понимание, а затем — стыд. Горячий, всепоглощающий. Она отпрянула, прижавшись к своему окну, обхватив себя руками. Желание сменилось леденящим ужасом от того, что она натворила. Она только что превратилась в Мирона — в того, кто использует химию, чтобы переступить границы. Оставшийся путь они молчали. Макс смотрел в окно, его профиль был напряженным. Вера сжалась в комок, пытаясь стать как можно меньше, раствориться. Когда такси остановилось у ее дома, Макс вышел, помог ей выбраться. Она стояла, пошатываясь, не в силах поднять на него глаза. — Сможешь дойти? — спросил он. — Да, — прошептала она. — Хорошо. — Он отступил на шаг. — Вера. Завтра, когда протрезвеешь, помни: я отказался не от тебя. Я отказался от ситуации. Ты мне интересна системой, а не ее временным сбоем. Понятно? Она кивнула, не в силах выговорить ни слова. Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Вера кое-как добралась до своей комнаты, рухнула на кровать и провалилась в беспамятный, тяжелый сон, где смешались обрывки музыки, теплое прикосновение к его коже и его голос, говорящий «нет» — самый болезненный и самый щадящий отказ, который она когда-либо получала.