основы взаимопонимания

Лестер не считал себя человеком азартным. По крайней мере, спорил он не ради потенциального выигрыша, а из чистого спортивного интереса. И никогда на деньги — ладно, один раз он слил свои кровные в онлайн ставки, но то была исключительно вина его чрезвычайно убедительного соседа. «Темка огонь, братан, зуб даю! Матч разыгран, Род Айленд сольет нашим как нехуй. Ставишь полтос, забираешь пятерку! Не ломайся, я тебе сам, если что, эти бабки верну». Так вышло, что товарищ его на следующий день остался без зуба — ту же самую «темку» этот недоношенный букмекер посоветовал половине их курса. Пацаны слили гораздо больше, чем Лестер: кто работал — по три сотни, у кого предки побогаче — по косарю, а то и больше просрали, потому что сборная Северной Каролины тогда была отметелена Род Айлендом с позорным счётом два-ноль. И ладно бы только это, так они ещё и умудрились из чемпионата вылететь. Во втором же, блять, раунде! Что за кривоногие бараны у них играют? Товарищу пришлось взять академический отпуск (по официальной версии). По неофициальной (той, что не приправлена пиздежом формальностей) — ублюдок смылся в Кентукки и засел на ферме своего деда. По крайней мере, так Лестеру было сообщено в конверте с письмом и чеком на четыреста пятьдесят долларов. Недостающие пятьдесят были, скорее всего, слиты на очередную гениальную бизнес-идею. Короче, с тех пор он ни с какими воздуханами и мамкиными предпринимателями дел не имел, да и сам становиться одним из них не рвался. Привычкой наступать на те же грабли он не страдал, какой бы амёбой его ни считал один конкретный зануда, с которым он по воле случая (и совсем не из любви к идиотским играм) оказался то ли в шкафу, то ли в чулане. Сложно сказать, для чего служило настолько маленькое и тёмное пространство. Казалось бы, в чем проблема? Сделал дело — гуляй нахуй. Отсидел свои семь минут, да пошёл запивать хреновый вечер хреновым пуншем под хреновую музыку. Проще пареной морковки. Было бы, не будь его товарищем по шкафу Ноа. Мягкая полоска света, просачивающаяся через щель между дверью и косяком, не даёт ему разглядеть лица друга, но судя по периодическим тяжёлым вздохам и клацанью пластика и стекла, Ноа катастрофически недоволен статусом кво. Так недоволен, что только пыхтит да протирает очки краем футболки. А ещё он очевидно на нервяке: они стоят тут всего секунд двадцать, а Ноа, судя по тому же клацанью, протёр очки раз семь. — Дырка будет, — комментирует, наконец, Лестер. Сухо, чтобы Ноа там не подумал, что у него пульс заходится как у подстреленного на охоте зайца от одной только вынужденной близости. — В очках, что ли? — язвит Ноа в ответ. — Рот закрой, не позорься. Физику ты явно прогуливал. — Зато я познал искусство чувства юмора. Ты тоже мог бы, прогуливай ты физику почаще, — Лестер посмеивается и складывает руки на груди. — Серьёзно, у меня уже глаз дёргается от твоего клацанья. Я скоро команды начну выполнять как призовой пёс. При любых других обстоятельствах он бы, если честно, и слова не сказал. Даже умилился бы этой привычке Ноа имитировать бурную деятельность всякий раз, когда он не хочет выдавать собственного напряжения. Но сегодня у Лестера есть охуенная причина почесать языком и повозбухать. Причине этой чуть больше двух недель. — Тебе говорили когда-нибудь, что необязательно делиться всем, что приходит в голову? — фыркает Ноа, но судя по устоявшейся тишине очки больше не трёт. — Или что открывать рот — опционально? Он не ждёт толкового ответа. Каждый их разговор как матч в пинг-понг, где победа зависит только от того, у кого первым устанет язык. Естественно, выверенный сарказм Ноа уступает в выдержке бескостному помелу Лестера. Слава богу, он не решается сказать это вслух. Подобное заявление Лестер отбил бы идиотской пошлой шуточкой про языки. А Ноа вот совсем не нужно этих воспоминаний, особенно сейчас, когда дистанция между ними существует лишь благодаря тому, что каждый вжимается спиной в стенку, чтоб не дай бог не столкнуться ширинками. — Ты не представляешь, сколько раз, — говорит Лестер, и тут же бахвалится. — Обычно минут за двадцать до того, как оказаться подо мной. При нормальном освещении Лестер бы такой хуйни, конечно, не выдал. Но в темноте его покрасневшие уши не видно. — Как я и сказал, Лестер. Опционально. И по-хорошему — Лестеру бы действительно заткнуться и наслаждаться компанией Ноа пока есть возможность. Просто отсидеть уже даже не семь, а шесть минут, притвориться, что он их героически вытерпел, вернуться в общагу и подрочить в тишине и спокойствии. Но спортивный, мать его, интерес никуда не делся. Никуда не делись и его воспоминания о перепихоне с Ноа двухнедельной давности. Именно перепихоном это, судя по всему, и было. Ни ответа тебе, ни привета на следующее утро. Пустая комната и две недели игры в молчанку. Секс в стиле кэжуал. Без выяснения отношений и головняка. Видимо, Ноа такой подход по душе, но Лестера он категорически не устраивает. Хотя бы потому, что это, блин, Ноа. Он как дурак с первого курса сохнет по каждому едкому словечку и вечно недовольному лицу. А уж сколько раз Лестер его склеить пытался — заебёшься считать. То в бар позовёт, то в кино, то просто вместе заточить доставку из местной гавайской обжорки под отупляющее реалити по ящику. А что в ответ? «Я не пью». «Там одни комиксы крутят». «Терпеть не могу реалити и фастфуд». Один раз, правда, в особенно жаркий вечер сентябрьского бабьего лета, ему удалось вытащить Ноа из берлоги под предлогом своего дня рождения. Они тогда неплохо сгоняли в бильярд, в котором он позорно продул. Пятнадцать шаров, мать вашу. Он думал, щас как кий расчехлит и покажет Ноа наглядно и во всех красках, как шары забивать (не упуская шанса прижиматься сзади, разумеется), но Ноа туториалы оказались ни к чему. Лестер только и успевал, что челюсть с пола подбирать каждый раз, когда Ноа забивал дуплетом (в переводе на человеческий: выёбывался). Хотя чего греха таить — задница его тоже выглядела потрясающе от прогиба спины. Но коронный удар Ноа нанёс не кием, а языком, когда после нескольких неудачных попыток Лестера тоже повыёбываться спросил: «Тебя научить?» Лестер не гордый. Он кивнул, как собака виляет хвостом, и встал в стойку. А Ноа встал позади. Нудить теорией ему в ухо, пока Лестер пытался силой мысли отогнать стояк. Но надо быть ебучим монахом или евнухом, чтобы не возбудиться, когда к тебе прижимаются со спины и то и дело подначивают. «Ноги шире. Прогнись получше. С кием понежнее, а то задушишь. Как он двигаться будет?» Как он, блять будет двигаться? Куда-куда ноги? Какая гусеница для танка важнее? Лестер больше, чем уверен: стоять настолько близко и прижиматься к его заду было так же опционально, как ему, по мнению Ноа, открывать рот. Но и жаловаться было не на что — забивать он стал лучше, позалипал на разложившегося в стойке Ноа, а фантазии о сексе на бильярдном столе его преследуют по сей день. Материала для дрочки хватит на год вперёд. Бильярд стал их маленькой традицией, а там уже подъехали посиделки перед телеком, вылазки в Окконичи и полуночные разговоры о важном — например, о том, что главное здание их универа подозрительно похоже по форме на член. Ноа долго отнекивался и называл его идиотом, но очень надолго замолчал, стоило Лестеру показать фотку. Развидеть этого открытия он не смог. А потом Ноа намекнул, что полутора часах езды от города есть автокинотеатр. И хотя фильмы с Марлен Дитрих Лестеру казались редкостной нудятиной (как и все выпущенное до двухтысячного), они служили великолепным оправданием провести с Ноа пару часов в одной машине. Полтора часа туда, около двух часов на фильм, и ещё полтора обратно. А если высшие силы вдруг решали, что Лестер вёл себя хорошо и заслужил подарок, то на обратном пусти трассу заполоняли пробки, и им приходилось делить машину лишние минут сорок. Можно сказать без прикрас, что дела шли охуенно. Есть, конечно, один нюанс. День рождения у Лестера в декабре. И вот, чем обернулись все его старания: перепих в общаге с последующим игнором. Поэтому сейчас он как соберётся и как скажет… — Что делать будем? — прерывает тишину Ноа. Вот же… Что там по плану? — У меня карты есть, — выдаёт Лестер первое, что вспоминает. За этим следует пауза, которая говорит Лестеру о том, что сейчас на него посыплется непрошеный сарказм. — Потрясающе. А рыбы с пивом у тебя там случайно не завалялось? Лестер шарит обеими руками по карманам на всякий случай. — Есть жвачка с вишней. Будешь? Ноа мученически вздыхает, но руку вытягивает. — Давай сюда. Лестер слепо находит его ладонь в темноте и из чистой необходимости (и он почти не брешет) щупает чужие тёплые пальцы, чтобы попасть точно в руку. — Уверен, что не хочешь в карты? Можем на раздевание переброситься. — Так не видно же ничего. Ты даже карт не увидишь, не то, что собственных трусов. — Так вот оно что, — довольно смеётся Лестер. — Если тебе так важно увидеть меня в трусах, мог бы просто сказать. Я не ханжа. Да он просто издевается. Вот ведь мозг у человека устроен: ничего не задерживается дольше, чем на сутки. Ноа открывает рот, чтобы напомнить, что Лестера он видел и в трусах, и без, в его же комнате, когда пузырь их напряжения, наконец, лопнул и вылился в жаркую взаимную дрочку на кровати Лестера. Но он передумывает. Не хватало ещё, чтобы он унижался из-за… яркого проявления крепкой мужской дружбы. Если для Лестера это не было чем-то большим, бога ради, Ноа оно тоже не упёрлось. Проживёт как-нибудь без всяких там безмозглых, рыжих, татуированных, забавных, горячих… мудаков, которым размер члена компенсирует интеллект. Блять. Это-то он зачем вспомнил? — Обычно в таких играх одежда исчезает где-то на второй минуте… — задумчиво тянет Лестер, прерывая блаженную тишину. — Можно сказать, мы хорошо держимся. — Рот в таких играх обычно тоже закрыт. — Не закрыт, а занят! И, как правило, чужим языком. Огромная разница. Без причины молчат только дураки и те, кому нечего обсуждать. А им очень даже, блять, есть. — Не знал, что ты такой поклонник бинарной системы. Как математик могу сказать, что это не взаимоисключающие переменные. — Хочешь сказать, что мы дураки без тем для разговора? Ноа серьёзно задумывается над этим вопросом. Во всяком случае, он точно старается так звучать. — Скорее мы — переменные. Ты дурак, а мне нечего с тобой обсуждать. — Ну да, отмалчиваться это по твоей части. Гораздо проще строить кислую мину и делать вид, что ничего не произошло, — ядовито усмехается Лестер, выпрямляясь из слегка сутулой стойки, хоть Ноа его и не видит. — Это направление такое в математике? Теория функций игнора? — Что ты несёшь? — цедит Ноа с таким холодом в голосе, что у Лестера в груди расползается жар не то от стыда, не то от банального ахуя. — Для математика ты просто поразительный идиот. Или поразительный актёр, — начинает он издалека, усмиряя нужду перейти на крик. — Две недели прошло, как мы переспали, а я все думаю, когда у тебя проснётся совесть это обсудить, — Лестер выстреливает, прежде чем успеет пожалеть. — Ну, или хотя бы повторить. Тут уже закипает Ноа. — Ты совсем охренел. Это твоя башка устроена как сито, с дырками вместо извилин, вот у тебя все и вытекает оттуда как вода с гусиной жопы! — он злобно шипит, ведь по правилам этой идиотской игры, за дверью их поджидают остальные. — Сам забыл, как лапал меня всю ночь и свалил с утра пораньше, а я ещё и виноват, что бегать за тобой не стал после этого? — Да я за сигаретами выскочил на десять минут! — Тебя не было полчаса. Лестер замолкает на долю секунды. На ту самую долю, на которую его пульс пропускает удар, как при фантомном падении во сне. — Ты что, считал? — Пришлось, пока вещи свои искал в твоём бардаке, — отвечает Ноа слишком быстро. На лекцию он в тот день все равно опоздал. — Просто не надо мне мочу в уши лить каждый раз, когда тебе приспичит пообжиматься. У тебя магазин в пяти минутах ходьбы от общаги. Лестер почёсывает затылок. Блять, он ведь и правда задержался. Уснул в тот вечер такой счастливый, что даже телефон не зарядил, и оставил Ноа сидеть и гадать в одиночестве. Доверил такое творческое задание математику, вот и остался без хрена с маслом. — Ну, в нашем продуктовом «Кента» не было. Я пошёл в другой… и там не было, — начинает оправдываться Лестер, ведь ему, очевидно, есть за что. — Прихожу, а тебя тоже нет. Вот я и подумал, типа тебе время нужно и все дела. Как девчонкам. Или просто прикидываешься из гордости. В его защиту — он действительно думал, что Ноа просто выделывается. С выражением чувств у него явные проблемы, а излишняя искренность Лестера делает из них идеальный дуэт. Взболтать (но не смешивать) закрытость Ноа и непробиваемую честность Лестера, и вы получаете одну эмоционально-стабильную личность по цене двух идиотов. Чем не выгодная акция? — Вот уж спасибо. Не знал, что произвожу впечатление такого сказочного дебила, — бурчит Ноа, но не добавляет ничего, что указало бы Лестеру на такое желанное примирение. Потому он берет дело в свои руки. — Так раз все нормально… — То что? — вскидывается Ноа, охуевая от подобной самонадеянности. — Мне тебе на шею броситься? Лестер улыбается так самодовольно, что если бы Ноа видел, точно бы убил. — Я бы не отказался. Да и места тут мало, так что бросаться тебе больше особо некуда. — У меня появилась прекрасная идея, — огрызается Ноа, сильнее вжимаясь в стену. — Ты задерживаешь дыхание, а я считаю до миллиона. — Ты же знаешь, что они потом замутили? — Кто? — вымученно спрашивает Ноа. — В фильме этом, который ты мне цитируешь. Там главная героиня выходит замуж за умника, с которым весь фильм воюет за трон. — Игра Престолов, что ли? — Боже упаси, нет. Там про принцессу… — Да хоть про лягушку. Сути это не меняет. Досиживаем и расходимся. Минут пять осталось. Допустим, что в одной из бесконечного множества параллельных вселенных найдётся Лестер, который согласится на подобный расклад. Но не этот Лестер. И не в этой, мать её, вселенной. У него вообще все не как у людей. Мозг у Лестера устроен как у голодной, бездомной дворняги, что ластится день за днём к подкармливающей её руке, слепо надеясь, что когда-нибудь и его подберут и приютят. И так уж вышло, что больше остальных его греет рука Ноа. Пусть эта рука только и делает, что щелкает его по носу за хреново исполненную команду. Банальщина, но заумные сравнения не по его части. Вот Ноа бы над ним поржал за такую ересь. А потом придумал бы что-то умнее и точнее, чтобы от этой точности и в груди кольнуло, и в штанах начался пожар. Лестер ответил бы ему так же едко, назвал бы его сурком каким-нибудь, а там слово за слово, хуем по столу, и они снова вылизывают друг другу глотки на общажной койке. Ведь если Лестер что в жизни и понимает, так это две простые истины. Хороший спор приводит к разрешению конфликта. Отличный спор приводит к сексу на ближайшей поверхности. — Зачем? — спрашивает он тихо. Не то, чтоб это личный выбор. Просто отчего-то сел голос, и Лестер не утруждается это исправить. — Что «зачем»? — продолжает разыгрывать дурака Ноа. Лестеру хватает полушага, чтобы оказаться в непозволительной близости от его лица. — Зачем расходиться? Ноа не находит ответа. Да и что ему говорить? Потому что так надо? Потому что он так хочет? Ни то, ни другое не больше, чем брехня и отговорки. Правда в том, что грудь Лестера вздымается на вдохе совсем рядом с его, и Ноа до смерти хочется дать ему пафосно встать ещё ближе. Дать ему прижаться вплотную, притянуть к себе за ворот майки, чтобы Лестер по-дурацки сдавленно выдохнул и просто поцеловал его. Опять. И либо Лестер осваивает умение читать мысли, либо поумнел за эти десять секунд, но просить не приходится. Даже делать ничего не приходится. Его ладони находят скулу Ноа вслепую, чтобы подцепить дужку очков и снять их. — Это ещё зачем? — тихо возмущается он, но отобрать не пытается. — Чтоб не мешались, — загадочно в своей прямолинейности объясняет Лестер почти в самые губы. Ноа цокает языком. — Только попробуй сломать. — Ни за что. Ты слишком страшен в гневе. Лестер очерчивает пальцем его скулу ещё раз, скользит большим до приоткрытого рта и останавливается в уголке губ, задумчиво выводя там крошечные круги. — Лестер, у нас четыре минуты, — Ноа прерывает поток телячьих нежностей напоминанием об их положении дел. — Умеешь романтику испортить, — ворчит Лестер, но прижимается, наконец, в поцелуе. Руки его быстро опускаются ниже, чтобы притянуть Ноа к себе за бедра, и поначалу он даже не спешит. Медленно скользит губами по чужим, дразнит, вырисовывая на боках бог знает какие узоры, но часики-то тикают, поэтому Ноа берет дело в свои руки — во всех смыслах — и притягивает Лестера ближе за пояс штанов, выгибаясь так, чтобы пахом пройтись по его топорщащейся ширинке. И где-то здесь у Лестера срывает резьбу. Пальцы его крепко впиваются в четко-очерченные бедра, прижимая их к своим, бесстыдно нарушая тишину тихим стоном каждый раз, когда сквозь слои одежды к нему прижимается чужой член. Они находят ритм так быстро, что становится неловко — будто они не два взрослых лба, что спали всего раз, а парочка экспериментирующих первокурсников, ослеплённых моментом и стояком. В тесной каморке становится непозволительно много места теперь, когда им, наконец, позволено сблизиться, и хочется забраться под кожу друг друга от того, насколько невыносимой кажется дистанция в миллиметр. Лестер всегда был уверен, что в сексе Ноа не то, чтобы зажатый, но хотя бы такой же ожидаемо сдержанный, как в буднях. Но две недели назад он лично убедился в том, насколько обманчива обложка конкретно этой книжки. На его торсе и ключицах до сих пор красуются засосы, оставленные зубами Ноа, и пальцев обеих рук не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз на дню он красовался у зеркала, лишь бы полюбоваться на них. Иногда передёрнуть поздно ночью, когда сон не шёл все из-за тех же воспоминаний и высосанной из пальца обиды. И за терпение ему воздаётся укусом под челюстью, сопровождаемым влажным языком, зализывающим в том же месте. Но все это ни в какое сравнение не идёт с тем, как рука Ноа забирается под его майку и своевольно скользит вверх по груди до тех пор, пока пальцы не сжимаются на затвердевшем соске. Честно, он не думал, что у него может стоять крепче, чем пару секунд назад. Но его собственное приглушенное хныканье доказывает обратное. Он в целом не стеснительный, но неприкрытая инициатива вышибает воздух из лёгких сильнее бокового хука под дых. Или чему там его пытались учить до того, как он свалил с бокса на танцы? Нет, в Ноа определённо сидит хищник, готовый вырваться наружу при виде аппетитной приманки, и его внешняя отстраненность — не больше, чем хорошо сдерживаемый голод. Но и Лестер не железный, блять, дровосек. Ногти Ноа рассекают его торс крошечными царапинами, зубы дразнят укусами кадык, в штанах становится невыносимо тесно от постоянного трения об чужой член, и тихие вздохи и стоны Ноа ну вообще никак не помогают держать ситуацию под контролем. Лестер чудом отрывается от его шеи, в которую утыкался лицом, и разворачивает Ноа лицом к стене каморки. Он оглаживает его сжавшиеся плечи, ладонями спускаясь к пояснице, крепко удерживая податливое тело так, что зад Ноа оказывается прижат к паху Лестера. Он слепо тянется к загривку Ноа и проводит зубами по разгоряченной солёной коже, прикусывая плоть там, где её ещё не скрывает воротник поло. И Ноа нравится. Ему так, блять, нравится, что он подается бедрами назад, притираясь к чужой ширинке, и всхлипывает в вовремя прижатую ко рту ладонь Лестера, когда его зубы вновь царапают шею. Но даже в такой момент Ноа не может забыть смехотворно маленьком отведенном им отрезке времени, и хочется смеяться от того, каким невыносимо долгим он казался в начале. — Три минуты, Лестер, — он сдавленно шепчет, кое как освободив лицо от чужой хватки. — Продолжим у тебя, ладно? Ну уж нет. Он не даст Ноа выйти отсюда взмыленным и неудовлетворенным. Только не сейчас, когда у них все так хорошо складывается. — Управлюсь за минуту, — хвастается Лестер и разворачивает Ноа обратно лицом к себе. Он падает на колени до неприличия быстро, пользуясь возможностью полапать Ноа за бедра и задницу, пока нащупывает его ремень. Ноа, конечно, быстро понимает, с какой целью разыгрывается этот театр одного актера, и так же быстро хватает Лестера за руки, помогая найти бляшку, а вслед за ними резинку белья. И как же было бы охуенно, будь тут хоть какой-то свет. Хоть жалкая лампочка, включив которую он взглянул бы вверх, чтобы полюбоваться горящим от смущения и возбуждения лицом Ноа. Но пока приходится довольствоваться фантазией. Лестер не тратит драгоценные минуты напрасно. Он обхватывает губами головку на пробу, вслушиваясь в громкий вдох, доносящийся сверху, и тут же заглатывает до конца, замирая, когда Ноа, вздрагивая, толкается навстречу. Больше всего на свете он хочет дать ему двигаться самому, просто позволить Ноа использовать его рот по прямому назначению — он бы просто сидел здесь и дал ему толкаться в свою глотку, пока не кончит, но сейчас как никогда важно время. Поэтому Лестер хватает Ноа за талию и удерживает на месте, двигая головой сам. И это, наверное, к лучшему, потому что сам Ноа точно потерял бы счет времени от того, как горячо и влажно его член обхватывают губы Лестера. Или от того, как туго сжимается его горло всякий раз, когда головка упирается в мягкую стенку, и Лестер мастерски сглатывает, ни на секунду не выпуская его изо рта. Он невольно вспоминает проведенную вместе ночь и теплую, слегка мозолистую от регулярного вождения ладонь, скользящую по чувствительной плоти уверенной хваткой, и это не было хуже — ни в коем, блять, случае, прости господи — но на сегодня Лестер решил превзойти сам себя. Ноа очень, очень рад, что не видит его лица. Ему хватает одной воображаемой картинки Лестера на полу, с членом во рту, скользящим между припухших губ, чтобы кончить с тихим стоном, который теперь приходится глушить собственным кулаком, в который он впивается зубами. Ему совсем немного стыдно, что он просто так взял и… да, спустил Лестеру в рот, иначе и не скажешь. Но жалобы Ноа не слышит. Хотя лучше бы была жалоба. Но вместо нее талантливый рот Лестера выдает: — Минута, Ноа. С явной такой дебильной улыбочкой, которая украшает его лицо каждый раз, когда вселенная решает над Ноа как следует поиздеваться. — Молчал бы, — стыдливо говорит он, натягивая штаны обратно. — Мне хотя бы не придётся светить стояком перед шайкой садистов, которых ты зовёшь друзьями. Лестер достает из переднего кармана еще одну жвачку и закидывает ее в рот, а из заднего — целехонькие очки Ноа, и кое-как надевает их на лицо владельца. Ноа по привычке поправляет их двумя пальцами. — Ты их тоже зовёшь друзьями, — довольно бормочет Лестер ему в шею, оставляя под воротником отметину. — Так что гонку за моральное превосходство мы оба просрали. Ноа слабо толкает его в грудь, начинает приглаживать волосы и поправлять часы. Снова снимает очки, протирает их футболкой и надевает обратно. Сложно сказать, насколько они чистые, при несуществующем, блин, освещении. — Как я выгляжу? — спрашивает он, не думая. — Уверен, что сногсшибательно. — Я ведь серьёзно спрашиваю. Лестер вздыхает со странной смесью умиления и усталости. — А я серьёзно отвечаю в силу своих возможностей, в которые пока не входит видеть в темноте. Ладно, предположим, вопрос действительно был идиотский. Но пусть каждый, кто после настолько улетного минета придумал бы лучше, кинет в него камень. Вслух он правоту Лестера, разумеется, не признает. — Пока? Ты планируешь научиться? — Я вообще оптимист. Да и ради тебя стоит попробовать. Он, наверное, по-дурацки простодушно сейчас пожимает плечами, отвешивая комплименты так, будто они ничего не стоят. — Зачем? Чтобы пялиться и пускать на меня слюни день и ночь? — Чтоб ты знал, по созерцанию твоего светлого образа на расстоянии я уже олимпийский чемпион. Хотелось бы теперь освоить технику на расстоянии между моей и твоей подушкой. Ну вот, опять. А сейчас, должно быть, отводит взгляд в сторону, несмотря на темноту. И Ноа ощущает себя полным придурком, ведь мало того, что его дыхание никак не придет в норму, так еще и собственное предложение продолжить вечер у Лестера кажется наивным и абсурдным. Может, Лестер потому и закончил с ним по-быстрому, чтобы не тащить домой. — Курить щас пойдёшь? — спрашивает Ноа, чувствуя себя еще большим дураком. — Когда выйдем. — Если я куда и иду, то только домой и под душ. В идеале прихватив с собой тебя… — мечтательно объясняет Лестер, наклоняясь, чтобы поцеловать его еще раз. — А курить я бросаю, кстати. Уже неделю ничего в рот не брал.