Воля Ветров

Тёмные улицы Петрограда накрывает затяжной снегопад, от чего теперь город под гнётом волнительных настроений и затяжной Мировой войны больше походит на припарошеный хлебными крошками бугорок влажной земли. Улицы и дворы домов-колодцев не освещаются, а если и проблёскивает усталый лучик света захудалой свечки, то похоже это, скорее, на чудо, чем на совершенно обычное явление. Присмотримся же к одному такому невзрачному двору где-то на окраине северной столицы. Переулок, как и в целом весь двор тёмного дома-великана, был погружён в темноту. Лишь перед подъездом светился постепенно умирающий фонарь, но и его лучи дальше пресловутой короткой крыши не доходили. На снегу расцветают красные бутоны, яркими маргаритками упавших капель. Снежинки тают в момент, растворяются, при контакте с внезапной имитацией растений. "Вот же чёрт.. И надо же было именно сейчас." Кровь медленно стекает по губам и подбородку, отказываясь останавливаться. Тёплые ручейки греют замёрзшую от бушующей пурги кожу, но как будто они помогут в подобном состоянии. Голову не поднять, холодная бушующая стихия дует в лицо, ветер делает лишь больнее и хуже. В груди теплиться рана, пробитая стальной пулей из револьвера. Офицерского, новенького. Даже смешно, что первой её жертвой стал не холодный, ватный зимний, воздух, не бескрайнее голубое в дымке небо, а именно он. Забавно выходит. Дома нет ни еды, ни огня, ни даже нормальной кровли, но зато чуть ли не у каждого второго за пазухой можно обнаружить новенький револьвер с хорошенькими стальными пулями. Что делает с людьми война. И это ли не то лицемерие, которое прославлял ушедший век? Не то бескрайний в своей глупости анекдот. В какой-то момент, Володя даже пытается задаваться вопросом: а какую рану вообще закрывать обможеными руками? в груди, что расплывалась по его телу и одежде алым пионом, или всё же останавливать ручейки из носа, чтобы хоть как то предотвратить чрезмерную потерю бордовой жидкости. Хотя.. как будто это последнее, что должно его волновать. Наверно, так умирает какое-нибудь зверьё. Да что "наверно"? Так и есть. Любая собака, оставшаяся на улице, умирает в окружении липкого страха, холодящего душу и тело, с пугающим силуэтом смерти, маячащим перед глазами. Умирает, так и не увидев тот самый образ свободной жизни, что мог преследовать её долгие годы. Но разве та самая умирающая на дороге шафка будет думать о чём-то подобном? Об образах, что должны появиться в стеклянных звериных глазах в самый опасный момент его бессмысленного бытия. Раньше страх питал тело адреналином, превращая кровь в венах и артериях в струящийся кипяток. Он давал стимул к действию, отвечал на вопрос: что делать и как. А сейчас.. страх больше напоминал невесомую простыню, что обычно накидывают на окна на верандах где-то на небогатых дачах старики, вместо занавесок и тюлей. Солнце всё равно преодолевает подобную блокаду, даже не стараясь. Так что смысла от этого страха, как и от этой глупой простыни - никакого. В голове крутиться лишь принятие и осознание, а не весь этот надуманный бред, что крутиться в мыслях, как детская ржавая карусель. Шарниры этой карусели скрипят как прокажённые, вырывая из вязкого плена странно приятного безумия. Наверно, тот, кто брался за описание таких тяжёлых, для молодых читательниц, сцен никогда не умирал, раз возомнил себе, что может представить суть той конечной агонии, что испытывает человек при последнем своём вздохе. Как же паршиво Володя себя чувствовал в этот момент. Жизнь ведь только началась, почему она должна обрываться.. Так? Так пусто и безобразно, разрывая своим дьявольским криком ту тишину спокойствия и радости жизни, что била в груди. Это даже не сердце отбивало своим глухим эхом похоронный марш в стенках рёбер, напоминающих кокон, где та бабочка живой души умерла, так и успев родиться. Это единственный аккомпанемент, который ещё можно услышать. На отпевании, если оно вообще случиться - что вряд ли - никакого церковного хора Володя не услышит. Не услышит всего того, чего бы даже в самый страшный снах не привиделось. Но это же бред. Он дышит, вдыхает в себя тот холодный воздух, что больше походит на разбитое в крошку стекло. Чувства ещё в норме. Боль ощущается так же как раньше, так почему его можно считать уже прожившим эту жизнь? Снег режет лёгкие изнутри, опаляет своим жаром щёки и подбородок. Кровь, кажется, остановилась, начиная медленно свёртываться и запекаться, теперь походя на жёсткую поверхность шершавого камня на мостовой. Он чувствовал, как медленно оседает на землю, словно догорающая свеча медленно загибается без отсутствия нужной опоры в виде воска, который давно уже превратился в дурно пахнущую лужицу. Шерстяные брюки впитали холодную воду от тающего под его ещё горячим телом снега. Вода касается его кожи, врезая в почти бессознательную голову уже не такую отрезвляющую болью. "Раз издеваться, то издеваться до конца" Даже если хрупкое тело уже слышит трепет крыльев ангелов, что так отчётливо напоминает звон колокольчиков. Или.. это шумит у него в голове? Сотни моментов разражаются гулким эхом раздаются внутри черепной коробки, напоминая балаган или рынок. Кажется в своём отчаянии он начал повторятся. И никто же не подойдёт, не поможет, не закроет бушующую в груди рану. Были люди, но ни их силуэты, ни голоса не слышны в том хороводе возникающих смыслов и ведений, что тешат умирающий разум. Плевать все хотели и на его "трагедию", на "комедию", на "драму", чем, прости господи, она не была бы, на всё плевать. Да какого-нибудь убийцу было бы жаль. Убийцы хоть интерес вызывают. Вызывают тот самый будоражащий внутренности страх, бурю эмоций, да даже странный поток рассуждений и сомнений на его счёт. А что вызовет он? Никому не нужный, брошенный на снегу человек, что лишился в не столь далёком прошлом той самой человечности и резвости, которую воспевал так упорно, на равне с другими такими же глупыми бездарями, как и он сам. Чем он должен покорить заблудшие души тех обывателей, что могли видеть его раньше? А должен ли покорять?