Точка опоры

Прошло 5 дней с момента показательных выступлений. Прошло 5 дней с момента коротких программ женского одиночного катания в Вашингтоне.

Москва. Утро.

Тишина в телефоне.

Мария проснулась за полчаса до будильника. Это стало привычкой просыпаться раньше, чем нужно, и лежать в темноте, глядя в потолок. В первые секунды она ещё не помнила, что случилось вчера, что происходит сейчас, что будет завтра. Только тишина и серый свет, пробивающийся сквозь шторы. Потом память возвращалась. Она потянулась к тумбочке, взяла телефон. Экран засветился, и первое, что она увидела отсутствие уведомлений и сообщений. Последнее, что написал Илья, было вчера вечером. ilia_quadgod_malinin "Устал как собака" "Завтра тяжёлый день. Спокойной ночи, Звёздочка" rom3_mar4 "Спокойной ночи" Сообщение вышло сухим и кратким. Пять дней назад они писали друг другу каждый час. Теперь правда несколько раз в день. Общались они будто только по делу. У него подготовка к Скейт Америка, у неё — тоже. Разница во времени, усталость, давление тренеров — всё это съедало их разговоры, оставляя только сухие отчёты о тренировках и редкие "как ты?" и вопросы про самочувствие. Мария знала, что это нормально. Что они оба заняты. Что нельзя требовать внимания каждую минуту. Но внутри всё равно было пусто. Как будто именно сейчас им обоим нужна поддержка, но оба не могут оказать ее друг другу. Она отложила телефон, встала с кровати. Босиком прошла к окну. За стеклом серело московское утро: мокрый асфальт, редкие прохожие, автобус, отъезжающий от остановки. Это был её город, её рутина, её жизнь, в которой не было места для него. Мария прижала ладонь к холодному стеклу и закрыла глаза. Она пыталась представить, что он сейчас делает. Спит? Тоже не может уснуть? Думает о ней? Или его мысли заняты прыжками, отцом, давлением, которое с каждым днём становится только тяжелее? Она хотела написать ему. Прямо сейчас. Написать: "Мне страшно. Я боюсь, что мы отдаляемся. Я боюсь, что однажды ты перестанешь писать, и я даже не замечу, когда это случилось". Но пальцы замерли над экраном. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Она не имела права показывать свою слабость. Этери Георгиевна научила её: слабость — роскошь, которую спортсмены не могут себе позволить. — Соберись блять, — сказала она своему отражению в окне, — у тебя Скейт Америка. У тебя нет права на слабость. Ты должна всем показать, что русские фигуристки лучшие. Точнее, не фигуристки, а одна конкретная. Она повторила это как мантру. Этери Георгиевна научила её этому — повторять нужные слова, пока они не станут правдой. На Скейт Америка она планировала поехать вместе с Алисой, поэтому поддерживала и подбадривала ее как только могла. Ее подруге нужны силы, а Мария может любезно помочь найти их источник. Ей было неважно, поедет ли Акатьева или Муравьева, которая начинает дышать в спину своей нервной подружке. Сегодня предстоит привычный план тренировки. Единственное отличие это то, что сегодня тренеры решали, кто едет на первый этап Гран-при в Америке. Это решит весь будущий сезон спортсменок. Сообщат они это позже, но по их взглядам все можно было прочитать. Мария знала, что поедет на эти соревнования, ведь сейчас вся федерация надеется только на нее. Стабильность. Техника. Скольжение. Это то, что было выращено в Марие с момента ее первого похода на каток в 3 года. Мария была слишком активным ребенком, что одинокая мама уже не знала куда отвести ее. Стоило увидеть девочке по телевизору невероятную произвольную программу Ким Юны на олимпиаде в Ванкувере, как она стала умолять маму сводить ее на каток. До этого юная спортсменка уже попробовала гимнастику, балет и танцы. Это был обычный набор активной девочки трёх лет. После первого же похода на каток Мария, не обдумывая, согласилась провести на нем всю жизнь. Сначала мама не поверила ей, ведь она попробовала уже столько видов спорта, но понравился именно этот. Сама Романова помнит, как радостно в детстве приходила на лёд, ведь ее мечтой было так же красиво кататься как Юна Ким, а впоследствии как Елизавета Туктамышева, которая стала ее ориентиром на такую долгую карьеру.

Ледовая арена. Хрустальный.

Мария шла по длинному коридору, чувствуя знакомый запах хлорки и разогретого пластика. Кто-то затачивал коньки, где-то сверху раздавался звук ударов скакалки по полу. Её жизнь всегда была окружена этими звуками. Они были такими же привычными, как шум собственного дыхания. Она свернула в женскую раздевалку. Алиса уже была там и сидела на скамейке, перематывая голеностоп, и что-то напевала себе под нос. Двоеглазова была такой вдохновляющей для Романовой. Как будто достаточно одного взгляда на этот луч света и все проблемы как будто улетучиваются, а жизнь налаживается. Она давала сил Марие на прокаты, тренировки и продолжение своего спортивного пути. — Ты сегодня рано, — заметила Алиса, поднимая голову. — Да не спалось. — Из-за него? Мария не ответила, Двоеглазова уже знала ответ. Скинула сумку, начала переодеваться. Алиса смотрела на неё, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. — Ты же написала ему сегодня? — спросила Алиса. — Нет, да и у них ночь сейчас. — А он тебе писал вчера? — Писал, но как всегда коротко. Алиса вздохнула, отложила ярко-розовые тейпы. — Слушай, я не лезу, но... ты в последнее время какая-то... Потухшая. Что происходит? Мария замерла на секунду. Потом села рядом, обхватила колени руками. У нее не было сил скрывать это от Алисы, которая очень переживает за состояние всех своих друзей. — Мы стали реже общаться... — призналась она. — Мы оба вечно заняты. Разница во времени. Я понимаю, что это нормально. Но у меня как будто что-то отняли. Забрали и не вернут. — Пусто короче, — сделала вывод фигуристка, рассматривая лицо подруги в поисках эмоций. Романова на это лишь однозначно кивнула. Без него и правда было пусто. Хотя Мария старалась не допускать до своей головы мысль о том, что ей тяжело без него. Она же всю жизнь сама справлялась, так что может измениться с появлением какого-то там парня с другого конца света? — Пусто — это когда его нет вообще, — Алиса покачала головой, — но он есть. Просто вы оба под давлением. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, — Алиса твёрдо посмотрела на неё, — вы оба не из тех, кто так легко сдаётся. — А если не пройдёт? — Мария подняла голову, посмотрела на подругу. В её глазах была такая тоска, что Алиса на секунду растерялась. — А если мы просто.. отвыкнем? Перестанем писать. Забудем. И однажды я проснусь и пойму, что он уже месяц не писал, а я даже не заметила? —Ты заметила бы, — твёрдо сказала Алиса, — Ты заметила бы через день. Через час. Через минуту. Потому что он для тебя не просто "кто-то". Он для тебя — он. И ты для него — ты. Такое не забывается за пять дней. Мария хотела ответить, но дверь открылась и в раздевалку вошли другие девочки. Разговор пришлось прервать. Но слова Алисы остались в голове. «Ты заметила бы». Может, она и права. Но от этого не легче.

Тренировка. Лёд.

Мария вышла на лёд, чувствуя, как тело ещё не проснулось до конца. Разминочные круги, привычные движения, дыхание в такт скольжению. Она старалась не думать об Илье. Только о прыжках. Только о технике. Только лёд и звук коньков. Но мысли возвращались. Первый заход сразу на четверной лутц. Толчок, группировка, приземление. С помаркой. Она выехала неидеально, и Этери Георгиевна, стоявшая у борта, заметила это сразу. — Мэри, соберись! — голос тренера резанул по ушам. — Ты не на прогулке. Мария кивнула, сделала круг, попыталась снова. Второй заход чище, но не идеально. Третий вышел снова с помаркой. Она чувствовала, как внутри нарастает злость. На себя. На свои мысли. На то, что не может сосредоточиться. На то, что он такой далёкий и такой близкий занимает её голову, когда она должна думать о прыжках. Она злилась на него за это. И сразу же ненавидела себя за эту злость. Маска начала трескаться и слабости начали буквально вывалиться из Марии. Этери Георгиевна подозвала её жестом. Мария подъехала к борту, тяжело дыша. — Что с тобой сегодня? — спросила тренер, и в голосе её не было привычной жёсткости только усталость. — Ты уже четвёртый день катаешься как в тумане. Я смотрю на тебя и не узнаю. — Я справлюсь, — ответила Мария, хотя сама в это не верила. — Справишься? — Этери Георгиевна прищурилась. — Гран-при через три недели. Ты должна быть в идеальной форме. А ты... — она замолчала, покачала головой. — Ладно. Продолжай, но не так плохо. Мария отъехала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она знала, что тренер права. Но не знала, как заставить себя думать только о льде. Как выкинуть из головы его улыбку, его сообщения, его голос, который она слышала всего несколько раз в голосовых, но запомнила навсегда.

Вашингтон.

Илья сидел в машине, глядя на мелькающие за окном огни города. Отец вёл молча и это было хуже любых разговоров. Когда Роман Скорняков молчал, это означало, что он не просто недоволен. Это скорее всего означало, что он разочарован. Последние пять дней тренировки были адом. Четверные не шли и валились, каскады было просто ужасны, тренер всё чаще хмурился. Илья знал причину: он не мог сосредоточиться. Мысли о Марии, о Гран-при, о давлении — всё смешалось в один тяжёлый ком, который не давал дышать. — Сегодня ты упал пять раз, — сказал отец, не отрывая глаз от дороги. — На одном и том же элементе. — Я знаю, — тихо ответил Илья. — И что ты собираешься с этим делать? — Работать дальше. — Работать дальше? — отец повернул голову, и Илья увидел его жёсткий, непроницаемый профиль. — Ты работаешь, но не так, как нужно. Ты думаешь о чём-то другом. Я вижу это по твоим глазам. Илья промолчал. Он не мог сказать отцу, что думает о девушке за океаном. Не сейчас. Не после того, как отец уже сказал ему, что личная жизнь не должна мешать спорту. Наверняка он уже допускал мысль о том, что неудачи сына в любви повлекли неудачи в спорте. — Гран-при не прощает ошибок, — продолжил отец, — ты знаешь это лучше меня. Если ты не соберёшься, ты проиграешь. А если проиграешь — кто будет виноват? Я? Тренеры? Нет. Ты. — Я знаю, — повторил Илья, чувствуя, как внутри закипает злость, — ты мне уже говорил это. — И буду говорить, пока ты не начнёшь слушать. Они замолчали. Машина свернула к арене, и Илья вышел, не дожидаясь, пока отец выключит двигатель. Ему нужно было побыть одному. Кулаки сжимались с каждым шагом все сильнее. Было желание ударить первого же человека, который ему попадется.

Ледовая арена. Раздевалка.

Илья сидел на скамейке, перематывая голеностоп черным тейпом. В раздевалке было тихо, ведь он пришёл раньше всех, чтобы собраться с мыслями. Но мысли не собирались. Он взял телефон. Ни одного сообщения от Марии. Она не писала с вечера прошлого дня, а сейчас уже утро следующего дня. Маша или ставит новую программу. Или просто не хочет писать. Он отложил телефон, закрыл глаза. — Ты рано, — раздался голос с порога. Илья открыл глаза. Изабо стояла в открытых дверях уже переодетая с коньками в руках. На ней была ярко-оранжевая толстовка, которая делала её похожей на маленький огонёк в сером утреннем свете. Волосы были собраны в высокий хвост, и она выглядела свежей, бодрой, готовой к работе. Илья вдруг почувствовал укол зависти, ей не нужно было бороться с мыслями о ком-то, кто далеко. — Не спалось, — ответил он. — Мне тоже, — она вошла, села рядом. — Думала о тренировке. О том, как много нужно успеть до Скейт Америка. Сейчас решается, кто поедет: я или Сара. Илья понимающе кивнул, не глядя на неё. Сейчас все ходят грозные, потому что этот сезон открывает им проход на олимпиаду в следующем. — Ты сегодня сам не свой, — заметила Изабо, — что-то случилось? — Всё нормально. — Не выглядит как правда. Она не давила, просто сидела рядом. Илья чувствовал её присутствие тёплое, спокойное, совсем не такое, как у Алисы или Эмбер. Изабо умела молчать. Это было её силой. Конечно, Гленн и Лью не давили своим присутствием, но с Левито это ощущалось иначе. — Отец давит, — наконец сказал он, — говорит, что я не выкладываюсь. Что думаю о чём-то другом. — А ты думаешь? Илья помолчал. Потом кивнул. — О девушке? — спросила Изабо, и в голосе её появилась едва уловимая нотка, которую он не смог распознать. — Да. — Романова, да? — вопрос был риторический, ответа она не дождалась. — Ты все таки её любишь? Илья посмотрел на неё. Вопрос был прямым, и он не был готов к нему. Хоть он и признавался их компании в том, что Романова вскружила ему голову, но и поведение Изабо тогда было другим. — Не знаю, — честно ответил он, — мы ещё не виделись. Но... когда я думаю о ней, мне становится легче. Даже когда отец давит. Даже когда прыжки не идут. Изабо молчала долго. Потом улыбнулась той улыбкой, которая не достигала глаз. — Тогда держись за неё, — сказала она. — такое редко бывает. Она встала, взяла коньки и направилась к выходу. На пороге остановилась, обернулась. — Илья, — сказала она, — я рада, что ты мне доверяешь. Правда. И вышла. Илья смотрел ей вслед и чувствовал странное беспокойство. Что-то в её словах было не так. Но он не мог понять, что именно. Фальшь?

Тренировка. Лёд.

Илья вышел на лёд с мыслью, что сегодня он должен отработать чисто. Должен. Обязан. Отец ждёт. Тренер ждёт. Все ждут. Первый заход на четверной лутц. Падение. Второй — недокрут. Третий — снова падение. Он злился, срывался, отъезжал к борту, пил воду, пытался успокоиться. Но внутри всё кипело. Изабо каталась на другом конце катка, но Илья чувствовал её взгляд. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, чего он не замечал раньше. Беспокойство? Нет. Что-то другое. Более личное, но он пока не разобрал. В перерыве на гнев она подъехала к нему. Именно сейчас Илья не хотел видеть никого рядом. — Дай посмотреть твой прыжок, — сказала она, — я видела со стороны. У тебя проблема с выпрыжкой. Илья посмотрел на неё с удивлением. Изабо никогда не лезла в его технику, так еще и после травмы. — Ты сейчас тренер? — Я сейчас друг, — ответила она, но как будто оступилась на последнем слове,— друг, который хочет помочь. Он не стал спорить. Она показала ему, как нужно выпрыгивать, и следующий заход получился чище. Не идеально, но лучше. — Спасибо, — сказал он, тяжело дыша. — Не за что, — она улыбнулась, — я никогда не сомневалась в твоем профессионализме. Эмбер, стоявшая у борта, наблюдала за ними. Она видела, как Изабо задержала руку на плече Ильи дольше, чем нужно. Как смотрела на него. Как улыбалась. И внутри у неё всё сжалось. Она знала этот взгляд. Сама смотрела так на одного человека несколько лет назад. И закончилось это плохо.

Москва.

После тренировки Мария сидела в раздевалке, наклеивая яркие тейпы на колени. Алиса ушла переодеваться, и Мария осталась одна. Тишина давила, но она уже привыкла. Дверь открылась, и она подняла голову, ожидая увидеть Алису или кого-то из девочек. Но на пороге стояла девушка, которую Мария узнала не сразу. Александра Трусова. Она была в обычной одежде: джинсы, свитер, волосы распущены. Никакой спортивной формы, никакой помпезности. Просто Саша. Легенда, которая когда-то заполняла все спортивные каналы, а теперь жила обычной жизнью. Но в её глазах всё ещё горел тот огонь, который Мария помнила по видео с Олимпиады. — Привет, — сказала Саша, улыбаясь, — не помешаю? Мария замерла. Саша Трусова — легенда, первая женщина, прыгнувшая пять четверных на Олимпиаде. Она уже давно не тренируется, ребенок в животе все таки, но оставалась легендой фигурного катания. — Здравствуйте! — ответила Мария, вставая. — Я не ожидала... — Я заскочила к Этери Георгиевне по старой памяти, — Саша вошла, села на скамейку напротив, — увидела тебя на льду. Решила зайти, поздороваться. Мария не знала, что сказать. Саша смотрела на неё спокойно, тепло, без той отстранённости, которая была у многих взрослых и опытных спортсменов. — Ты хорошо катаешься, — сказала Саша, — я смотрела твой прокат на этом Чемпионате России. Чисто, технично, с душой. — Спасибо, — Мария почувствовала, как щёки заливаются румянцем. — Знаешь, — Саша наклонилась вперёд, — я когда перестала кататься, думала, что наше дело умрёт. Что никто не сможет прыгать так, как мы. А потом увидела тебя. И поняла — ты продолжишь. Ты продолжишь то, что мы начали. Мария смотрела на неё, не веря своим ушам. Сама Саша Трусова говорила, что она продолжит её дело. Живая легенда спорта хвалила ее. — Я... я не знаю, — пробормотала Мария. — У меня сейчас не самый лучший период. — У всех бывают периоды, — Саша пожала плечами, — у меня тоже были. Но ты не сдавайся. Ты сильная. Я вижу это по твоим глазам. Она встала, положила руку на плечо Марии. Девушка подняла на нее голову со взглядом, полным восхищением. — Держись. И помни, что ты не одна. У тебя есть тренеры, есть подруги, есть те, кто в тебя верит. А остальное так. Ерунда. Всё, что не связано со льдом, может подождать. А если не может — значит, это не твоё. Она улыбнулась и вышла, оставив Марию в полном недоумении. Слова Саши звучали в голове, переплетаясь с мыслями об Илье, о давлении, о этапах Гран-при. "Всё, что не связано со льдом, может подождать". Но что, если это не может? Что, если Илья — это не "не связано"? Что, если он — часть её льда? Через час Мария снова была на льду. Сашины слова всё ещё звучали в голове, вдохновляя. Она прыгала чище, увереннее, и Этери Георгиевна заметила это. — Лучше, — коротко сказала она. Но Соня тоже заметила. Она подъехала к Марии в перерыве, когда та пила воду у борта. Девушка уже на автомате косилась своим ледяным взглядом на соперницу, что не даст покоя даже после смерти. — Слышала, Трусова к тебе заходила, — сказала Соня, и в голосе её не было ни зависти, ни злости — только холодное любопытство. — Поздравляю. Ты теперь наследница престола квадов? Мария не ответила. Она смотрела на лёд, где другие девочки отрабатывали свои элементы, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. — Знаешь, — продолжила Соня, — я вот думаю: а что будет, если ты не оправдаешь надежды? Если упадёшь на Скейт? Все эти люди, которые в тебя верят, простят? Или отвернутся? Мария подняла голову, посмотрела на неё. На лице Акатьевой была ехидная ухмылка, которую хотелось стереть с ее лица. — Ты чего хочешь, Соня? — Ничего, — Соня пожала плечами, — просто интересно. Ты такая уверенная, такая сильная. А вдруг ты такая же хрупкая, как все мы? Вдруг у тебя тоже есть слабости? Она улыбнулась своей идеальной улыбкой и уехала, оставив Марию с тяжёлым осадком. Маска холодного безразличия и вправду заметно треснула. Мария стояла у борта, сжимая бутылку с водой так, что побелели пальцы. Она хотела ответить. Хотела сказать что-то резкое, что-то, что поставило бы Соню на место. Но слова застряли в горле. Потому что Соня была права. Она была хрупкой. И у неё были слабости. И одна из них, парень по имени Илья, была за тысячи километров, но занимала её мысли сильнее, чем любой прыжок.

***

Мария сидела на скамейке в пустой раздевалке. Все уже ушли: Алиса, Соня, другие девочки. Только она одна в тишине, которая давила на уши. Она смотрела на свои руки. Они дрожали. Не от усталости — от напряжения, которое копилось внутри последние пять дней. Она не плакала. Не могла. Слёзы застряли где-то в горле, и она давилась ими, но не позволяла себе разрыдаться. Она думала о Саше. О её словах: "Всё, что не связано со льдом, может подождать". Она думала о Соне. О её холодной улыбке, о её словах: "А вдруг ты такая же хрупкая, как все мы?" Она не хотела быть хрупкой. Она хотела быть сильной. Но внутри всё ломалось. Она думала об Илье. О том, что он сейчас делает. Спит? Тренируется? Говорит с Изабо? Ревность кольнула где-то под рёбрами, и она заставила себя выдохнуть. Она не имела права ревновать. Они ничего не обещали друг другу. Мария даже не уверена, что чувствует к нему. Она взяла телефон. Ни одного сообщения. Она хотела написать ему. Написать: "Мне страшно. Я боюсь, что мы отдаляемся. Я боюсь, что однажды ты перестанешь писать, и я даже не замечу, когда это случилось. Я боюсь, что ты найдёшь кого-то ближе. Я боюсь, что я для тебя просто переписка, просто способ скоротать время между тренировками. Я боюсь, что я не та, кем ты меня считаешь. Я боюсь, что ты разочаруешься. Я боюсь всего". Но вместо этого она написала.

rom3_mar4

"Сегодня Трусова заходила. Сказала, что я продолжу её дело"

"Я не знаю, правда ли это. Но было приятно. А ещё Соня сказала, что я хрупкая. Наверное, она права"

"Я устала, Илья. Очень устала"

Отправила и отложила телефон.

Вашингтон.

Илья лежал на скамейке, глядя в потолок. Рядом был телефон. Он ждал её ответа. Ждал, как ждут рассвета в самую тёмную ночь. Он думал об отце. О его холодных словах, о его разочарованном взгляде. "Если ты не соберёшься, ты проиграешь". Он знал, что отец прав. Но не знал, как собраться. Как выкинуть из головы мысли о Марии. Как заставить сердце биться ровно, когда оно колотится где-то в горле при каждом её сообщении. Он думал о Марии. О том, как она сейчас уставшая, грустная, одна в своей комнате. Он хотел быть рядом. Хотел обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он был за тысячи километров. И мог только писать. Телефон завибрировал. Он схватил его, прочитал сообщение. "Я устала, Илья. Очень устала" Он чувствовал каждое слово. Чувствовал её боль, её страх, её одиночество. И внутри что-то оборвалось. Он начал печатать.

ilia_quadgod_malinin

"Ты не хрупкая. Ты самая сильная из всех, кого я знаю!"

"А Трусова права ты продолжишь. Потому что ты не умеешь сдаваться"

" Я тоже устал. Отец давит, прыжки не идут. Изабо лезет с советами. Но когда я читаю твои сообщения, становится легче"

" Спасибо, что ты есть"

Отправил. Потом добавил.

ilia_quadgod_malinin

"Знаешь, я сегодня понял одну вещь. Я не хочу выбирать между тобой и спортом"

" Я хочу, чтобы ты была частью моего спорта. Как ты думаешь, это возможно?"

Он ждал. Секунды тянулись как часы. Ответ пришёл. rom3_mar4 "Я не знаю. Но я хочу попробовать. Давай попробуем?" Он улыбнулся в темноту. Усталость никуда не делась, но внутри стало теплее.

ilia_quadgod_malinin

"Давай. Гуд найт, Звёздочка"

"Ты моя сила. Не забывай"

rom3_mar4 "Спокойной ночи, Илюш. Ты тоже моя сила. Тоже не забывай" Она никогда не писала так раньше. Это было маленькое признание. Маленький шаг. Но для него это был целый мир. Ему хотелось спасти ее от всего, защитить от всех озлобленных соперниц и влюбить в себя. Он закрыл глаза. Завтра новый день. Новая тренировка. Новые прыжки. Но теперь он знал, что она с ним. Даже на расстоянии. Даже через океан.