who are u? love?

Утренняя рутина проста. Протереть двумя пальцами – большим и указательным – заспанные глаза, отключить поставленные наперед пять будильников. Он всегда просыпается по первому, но тревожное зернышко паники «а вдруг не услышу?» заставляет из раза в раз ставить пять будильников на каждые десять минут. Глаза, привыкшие к яркому свету от телефона, легче открываются при основном свете комнаты. Полминуты на то, чтобы посмотреть на себя в зеркало на наличие чего-то ужасного. По типу прыща, щетины – она не ужасна только в те дни, когда он хочет выглядеть круто и взросло, но такое настроение крайне редко – или слишком грязной головы. Поднять футболку, почесать живот с задумчивым видом на пропажу пресса, хотя и понимает, что пресс – это летняя функция его организма, после зимы ничего ожидать не стоит. Он морщится, чувствуя под босыми ногами грязный пол, забыв снова впихнуть ноги в шлепки. Потому что это неудобно. Он сбрасывает их носами к кровати, а когда встаешь, нужно находить, переворачивать и уже потом надевать. И это повезет, если ни один из них не улетит под кровать. Что там… Точно. Зубы, да. Джисон чистит их где-то минуту, умывается какой-то базовой кремовой умывалкой. Все в теплой воде. Потому что зуб, болящий уже пару месяцев, заходит от холодной жидкости, а в квартире еще слишком холодно, чтобы терпеть ледяную воду. Даже если лицо теряет отечность. Он быстро промакивает лицо полотенцем и идет обратно в комнату. В ванной полок нет, все средства по уходу стоят на трехэтажном столе в комнате. Он сбрызгивает тонером лицо, ладонями размазывая жидкость по лицу. Пока она впитывается, Джисон впрыгивает в синие джинсы. Наносит крем для лица и сбрызгивает волосы сухим шампунем. Надевает футболку и сверху нее серую толстовку. Расчесывает волосы и смазывает губы бальзамом. Он даже успевает завтракать. Разогревает последний кусок запеканки с овощами и куриной грудкой, которую он приготовил позавчера по скинутому Феликом рецепту из тиктока. Пока жует, выпивает витамины и просматривает ленту новостей. Сегодня сильно потеплело. Это хорошо. Даже замечательно, учитывая, что его всегда морозит. Какая-то к-поп группа взорвала ночью твиттер – или икс? зачем менять название, если сеть все равно называют так, как привыкли – своим попаданием в американские чарты. А вот его любимая группа скоро выпустит новый альбом – показывает ему уведомление спотифай. Это реально хорошая новость, думает Джисон, жуя последний кусок курицы. Он два раза обновляет мессенджер, хотя знает, что никто не напишет. Последние десять минуты до выхода он листает рилсы, лайкая каждый эдит с недавно просмотренным аниме. В момент выхода, когда куртка уже на нем и нужно бы всунуть ноги в сапоги, он осознает, что забыл про носки. Которые, кстати, постирал вчера с вечера. Приходиться натянуть старые рождественские, в зелено-красную полоску, у которых стерлась напрочь пятка. Вроде, ему не нужно сегодня разуваться? Выбегает на метро он с опозданием, но успевает добежать вовремя и даже отбить сидячее место не сильно близко к дверям, но и так, чтобы было удобно выйти в переполненном вагоне. Он поправляет свои наушники скорее нервно, чем с фактом необходимости, когда в вагон вваливается экстремальное количество людей, в основном, таких же студентов, как он сам. Даже с его, в теории, удобного места, тяжело выйти. Он скорее выплывает с общим потоком, пока его в спину толкает какая-то тучная тетка. Джисон втягивает воздух сквозь зубы и идет к выходу со станции. Он не любит людные места. Когда он подходит к университету, там уже ждет Феликс. Друг машет двумя руками и вытягивается, напрыгивая с объятиями. – Джисон-и! – свет и искренность Феликса бьет сильнее максимальной яркости телефона в сонные глаза посреди ночи. Как хорошо, что Джисон научился с этим справляться еще давно. Он улыбается во все зубы, раскачиваясь в объятиях друга. – Ликси! – впервые за полтора часа с пробуждения он улыбается. – Вы позорите наше общество своей крепкой дружбой, – звучит сбоку унылым голосом, прерываясь икающим гоготом. – Ты буквально идешь под руку со своим, типа, парнем, с которым вы, кстати, встречаетесь с третьего класса младшей школы и с которым живете в одной квартире? – возмущается Джисон, прижимаясь щекой к щеке Феликса, на что друг крепче прижимает его к себе. – С ним? – искренне удивляется Сынмин, поднимая сплетенные вместе руки. Настолько искренне, что можно и поверить. – Я его ненавижу. Хёнджин гогочет сильнее, противно размахивая сплетенными пальцами. – Мы не успели позавтракать. Он бесится все утро. – Ооо, нет, я не хочу слушать об этих тонкостях вашего совместного проживания, – закрывает уши ладонями Джисон, уходя вперед. – Хочешь! Ты мне снился! Вы все! – бесится Сынмин, вытаращив глаза и целенаправленно тыкнув пальцем свободной руки в каждого. – Вы, твари такие, чуть не утопили меня! – Ему приснился кошмар, – спокойно поясняет Хёнджин. – Ужас. Это был чистейший ужас. Мы все были пиратами на каком-то острове и играли в какие-то ракушки, камешки, в какие-то пиратские игры. Ты, – тычет он в Джисона. – Ты всех надоумил, и вы все смухлевали против моего гениального мозга. Вы заставили меня ходить на этой доске для жертв – хотя это все чушь, мы ведь смотрели документалку про пиратов – и столкнули меня, блять! – Так ты типа… умер? – задумывается Феликс. – Нет, но мне было пиздец как больно, потому что мы все были бухие, и наш корабль буквально стоял на суше. Я проснулся от того, насколько эта боль была реальной. Вообще, весь сон. – Надо погуглить, что это значит. Вдруг что-то важное? – предполагает Джисон. – Что мне гуглить? Там не было чего-то… конкретного? Просто ситуация. Что значит, если во сне ты пират? Пьяный пират, играющий в игры? – В прошлый раз, когда мне снились мертвые животные, сонник был прав, и меня ждал успех, помните? У меня выкупили сэмплы и образовались постоянные покупатели. – Джисон-а-а, – ноет Сынмин, поправляя очки. – Твои сны, учитывая, что они снятся раз в пятилетку, реально могут что-то значить. А мой сон – простой тупой сон. Кароче, бесит. Неприятно проснуться от чувства боли. Я будто все еще чувствую, как тянет спину. – Мне тоже фигня снилась странная, – кивает Феликс. – Мы были ангелами и тусовались в раю. Только я и мой Джисон-и. Но атмосфера была какая-то напряженная, такое себе. – Мне тоже снилось похожее! – удивляется Хёнджин, пихая Феликса в бок. – Только я был демоном, а Сынмин ангелом, но с черными крыльями? Падшим? Только мне снились всякие пикантности, – хихикает он под закатывающиеся глаза своего парня. Джисон и Сынмин прощаются с ребятами и заходят в свою аудиторию. Буквально через минуту, как они сели, преподавательница начала лекцию. Ровно по звонку. Джисон делает вид, что слушает, но голова забита тупыми мыслями. Он знает, что много людей в мире не видят или не помнят своих снов. И все же когда твои друзья частенько обсуждают сюжеты своих, ощущаешь себя неполноценно. Джисон такой… другой. Ему двадцать два, и у него были только одни отношения – в тринадцать лет. У него социальная тревожность, частенько апатичное состояние и откровенно херовые отношения с семьей. И даже сны не снятся. Джисон знает… знает, что это норма. Они ему снятся раз в полгода, грубо говоря. И чаще всего – знаменующие что-то. Было время, все свое подростковое состояние он ловил приступы паралича или просыпался от утопления или сгорания заживо. Мертвые звери, мертвые близкие… это его постоянная. Он никогда не радовался своим снам: после них было горькое послевкусие и попытки понять, что бы это могло значить. Неосознанно он колет в тыльную сторону руки заточенным карандашом. Вообще-то, ему недавно снился сон. И он его хорошо помнит, что удивительно. Сон был пугающим, но не ужасающим. Просто тревожным. На самом деле, Джисон до сих пор чувствует эту тревогу. Помнит чувство, будто он там. В том месте. Возможно, все было настолько реальным потому, что он проснулся во сне. Его окутывали прохладные белые простыни и легкий аромат сырости. Вокруг было серо и пусто. Кровать была большой, но твердой. На резной тумбочке горела свеча в подсвечнике. От ее света нечему было отражаться – комната была пуста. Он помнит, как услышал капли дождя, редко бьющие по стеклу. Повернул голову к окну, которое буквально было по правую сторону кровати, вплотную. Пока он пытался всмотреться, заметил множество мелких лапок. Помнит, как чувство ужаса охватило его от мысли, что это пауки. Больше всего в жизни Джисон боялся пауков. Это оказались лягушки. Маленькие, с длинными лапками, прилипшими к стеклу. Будто они наблюдали за ним и его пробуждением, а когда наблюдать стало не за чем, они активизировались и начали возбужденно прыгать по стеклу, шуметь, надувать свои животы и спрыгивать куда-то вниз. Их было так много, будто этот кошмар никогда не закончится. Джисон помнит, как его охватил ужас. Мысль, что они проломят стекло и окружат его. Ощущение западни и какого-то внутреннего, будто не его, теплого недовольства. Он не знал, куда прыгали эти лягушки, но почему-то понимал, что он находится высоко. Сбросив с себя одеяло и, на удивление, не почувствовав холода, он поднялся с твердой кровати. Второе спальное место, то, что ближе к окну, выглядело так, будто на нем тоже спали. Деревянный пол почему-то был приятно прохладным, а к ногам ничего противно не липло. Он помнит до мельчайших деталей свои чувства и ощущения. Помнит, как его белая льняная ночная рубашка пахла самим домом, и как неприятно впилась резинка штанов в пупок. Джисон помнит, что как только лягушки сбежали, оставив его наедине с собой, он осознал, что знает, где находится. Помнит эти чувства. Это не было абстрактное место из его воображения, хотя он совершенно точно никогда здесь не был. Как минимум, потому что он никогда не был в дворцовых башнях. Или просто в башнях. И все же каждый шорох и живость каменных стен были ему до теплого знакомыми. Ноги вели себя так, будто знают, куда идти, хотя всюду было темно. Джисон помнит, как вслепую, но уверенно спустился на два пролета спиралевидной лестницы и вышел во вполне себе обычный домик. Один коридор вел к каким-то двум дверям без обозначений, еще одна была явно выходом, судя по обуви и верхней одежде рядом, а другая, единственная по левую сторону, чуть открытая, приглашала внутрь. Оттуда лился мягкий свет зажженных свечей. И, Джисон клянется Богом, когда он вошел, кто-то по щелчку пальцев сделал так, что в комнате зажглось еще больше свечей, позволяя видеть убранство гостинной. Он помнит острый изучающий взгляд кого-то, помнит, как его охватил жар в груди, но не помнит его вида. Только силуэт и ни одной четкой черты. – Уже проснулся, мой милый рыцарь? – голос мягок, будто человек напевает каждое слово. После этих слов Джисон впервые почесал живот и понял, что его тело крупнее, чем реальное. У него четкий пресс и шире грудь. «Скорее всего, это не я», — подумал в тот момент Джисон. – Что случилось, Хани? – или, может, все же он. Он помнит, как кто-то отложил книгу рядом и поднялся. Как взял за руку. Помнит, как сердце забилось в бешеном ритме, и как подкосились ноги от этой близости. Так четко помнит какое-то невероятное всепоглощающее чувство любви к этому неизвестному. Помнит, как затаил дыхание. Помнит ощущение пристального взгляда на себе, но не сам взгляд. К сожалению, с тихим шепотом кого-то, он проснулся. Проснулся с ярко выраженным чувством собственной ущербности и одиночества. Будто его вырвали из одеяльной сказки. Будто он так сильно кого-то любил, а теперь этого нет. Этот сон был странным. И по содержанию, и по ощущениям от него. Будто это было воспоминанием. Будто это было реальностью. Его так быстро вернуло обратно. Раз – его обычно нейтральное сердце, которое одиноко тоскует и радуется пище в виде любви к друзьям и увлечениям. Два – внезапно заполненный сосуд, готовый перелиться и выплеснуть столь сильное чувство. Такую любовь, от которой сердце буквально сжимается от боли. Три – полная пустота. Поганое и мерзотное чувство. Весь день после того сна он был в унынии, будто ему разбили сердце. Прошло почти две недели, но воспоминания и ощущения свежи. Что тоже странно. Сны быстро забываются. Настолько все было странно, что Джисон решил не рассказывать о сне друзьям. Потому что есть мысль, что все произошло по простой причине его личного любовного отчаяния. Это тяжело. Когда вокруг парочки, все для парочек, парные обеды, парные вещи, парные напитки, акции для пар. Когда один твой лучший друг в счастливых отношениях еще с младшей школы, а другой не так давно нашел свое счастье в незнакомце из спортзала. (Его зовут Чонин, и он давно не незнакомец. Чонин, вообще-то, отличный парень, который сильно осчастливил Феликса. Джисон любит Чонина как младшего брата, но, будь он христианином, его бы таскали в кругах ада наравне с Джоном Гейси – только за мерзкий грех зависти. Джисон старается быть хорошим другом, но это тяжело. Он рад их отношениям, но это правда тяжело. И Чонин тут не виноват. Чонин – отличный парень. А Джисон – та еще завистливая мразь.) Тем не менее, он принимает мысль, что этот сон был навеян его желанием любви. Джисон любит любовь. Ему нравятся драмы, нравится слушать истории знакомых, как те нашли ту самую свою вторую половинку. Половина его любимых песен – романтичные баллады на всевозможных языках. Его любимый жанр аниме это «все про любовь» в конце концов! Он до сих пор пускает слезу, встречая эдиты по «Банановой рыбе» или «Шестой зоне». Джисон искренне верит в родственные души и в истории перерождений. Вы вообще читали эти обсуждения про то, что муж Энн Хэтуэй похож на Шекспира, а жену Шекспира буквально звали Энн Хэтуэй?! И как тут не верить в великую любовь?! В общем, Джисон взрощен историями про любовь, начиная с мультиков в малом детстве и укрепляя это все манхвами на ночь вместо сказки перед сном. И да, он признается самому себе, что каждую ночь представляет миллионы-миллиарды версий встречи своего «того самого». Он представлял, как после смены прически в старшей школе крашеный блондинистый красавчик на класс постарше заметит его, такого смешного и классного, влюбится и будет оказывать всеразличные знаки внимания. В итоге за три года единственный крашеный (и то недолго – его заставили перекраситься в натуральный цвет через неделю) блондинчик, который бегал за ним, был переведенный из Австралии Феликс. Бегал он за Джисоном не от особой любви, а потому что учитель английского тогда ткнул в Джисона и сказал: «Ты по всем вопросам обращайся к Джисону. Он у нас одаренный отличник, лучше всех говорит на английском. Он тебя подтянет в корейском. А меня трогать не надо лишний раз. Мне за это не платят.» Их учитель английского был противным мужиком пятидесяти трех лет, который, откровенно говоря, ничему не учил. А Феликс, которому делать ничего не оставалось, улыбался и бегал за Джисоном, подкармливая домашней выпечкой. Задабривая. В средней школе Джисон, наслушавшись рассказов пьяного отца о том, как он покорял мать своей невероятной игрой на гитаре, представлял, что сейчас как соберется с силами, как вступит в музыкальный кружок, как соберет группу! Или вступит в группу! А там будет сексуальный безбашенный вокалист, который сойдет с ума от таланта игры на гитаре у Джисона, и будут они тайно встречаться и целоваться, пока остальные заняты своими делами. По итогу, Джисон научился играть на гитаре, вступил в музыкальный кружок, а там три калеки, две чумы. Пара девчонок, играющих на укулеле, да два парня, которые значатся по спискам, но никогда не приходили. В общем, влюбляться было не в кого. На гитаре он все же научился играть. За что и был вознагражден подарком от бабушки – той, что мама отца, – старенькой, но крутой электрической гитарой. А там уже и быстро пошло знакомство с программами для записи и создания песен. Это стало его хобби и, по сути, работой. Он ни о чем не жалеет, но влюбиться как-то не получилось. Не нужно даже упоминать эти представления о том, как он, такой красивый и эстетичный со своим стилем (у него нет стиля, его стиль – вроде норм сочетается и удобно), покоряет каждого бариста и прохожего. При всем этом Джисон был в отношениях только один раз. Ему было тринадцать, и это был его друг-одноклассник. Они сошлись на общей любви к видеоиграм – он ненавидит видеоигры, но ему нравился этот мальчик – и часто тусовались в его комнате, проходя шутеры. А потом Джисон как-то собрался и признался, наивно ожидая, что ничего не надумал. Он и Сонхёк провстречались два с четвертью месяца. Отвратительных месяца, потому что после признания Джисона они стали постоянно огрызаться и ссориться. А на робкие попытки поцеловаться Сонхёк весь сжимался, будто в рот ложку соли засунули. А потом Сонхёк сказал, что Джисон – херовый парень. И это был прикольный опыт, но женские большие сиськи – поприкольнее. Сейчас Джисон вспоминает это со смехом, но тогда он аж до шестнадцати лет прокручивал эти отношения в голове, накручивая себя сильнее проводных наушников в кармане рюкзака. А потом случился университет. Феликс и Сынмин поспособствовали поиску хоть какого-то стиля (не получилось) и его переезду в квартиру подальше от родителей, которые случайно узнали, что их сынишке нравятся геи. Да и сам он гей. Как-то не особо им захотелось принимать такого бракованного сына, спасибо, что не единственный, как сказала мать. Так что выделили ему бюджета и квартирку, да и сказали: «Пока-пока, возвращайся, когда одумаешься.» Джисон отнесся к этому как к новому вызову от жизни. Самостоятельная жизнь – это круто! Можно жрать сколько хочешь, можно дрочить где хочешь и гулять до скольки хочешь. Писать песенки и сэмплы в четыре утра, и никто ничего не скажет (Феликс и Сынмин ненавидели момент переезда, кстати. Джисон напрочь забыл – или притворяется – что валялся немытый и нежравший месяц на матраце в пустой квартире, потому что, какими бы хуевыми родители не были, они были родителями. А мать сказала: «Спасибо, что у нас есть первый сын». А отец въебал в живот и через два дня игнорирования кинул ключи от квартиры). В общем, Джисону не очень везло в жизни. И все же что-то ему шептало (возможно, отчаяние?), что в университете он точно найдет себе отношения. Он был открыт к этому на все сто. Он прокачал свою социальную тревожность на максимум, и теперь он выглядит как нормальный человек. Ведет себя как нормальный человек. И вроде даже не урод. Сынмин говорит, что у него милая мордашка. А Феликс говорит, что тренировки на площадке сделали ему секси плечи. Чонин оценивает его как вполне симпатичного – с точки зрения бисексуала-качка – а Хёнджин говорил, что он пахнет вкусным мужиком. Что бы это не значило. Он верит в нюх Хёнджина. К сожалению, чуда не произошло. К сожалению, Джисон не дурак. Джисон понимает, что так просто ему не попасть в круговорот любви, когда ему даже девчонки не признавались за двадцать два года жизни, что уж говорить о мальчиках. Джисон постепенно свыкается с мыслью быть одиноким собачником. И все же Джисону пиздец как сильно хочется любви. Он никогда не признается, но он как щенок, которого забрали с улицы и дали кусок мяса. Готов под кожу залезть за внимание к своей персоне. Джисон явно из тех, кто принимает любовь. И все же он чувствует, что готов. Всецело вложиться в отношения, в смысле. Готов любить, уделять внимание, делать подарки, встречать с работы и после пар, готов просить выйти на пять минут, лишь бы лишний раз увидеть. Он типа, знаете, проработанный. Он знает где и что с ним не так, и как это фиксить. Феликс говорит, что именно поэтому у него нет отношений. В этом возрасте хочется истерики и легкой драмы. А Джисон уже как муж, это пока что никому не надо. Даже если так, Джисон не готов ждать лишние десять лет. Ему хочется здесь и сейчас. И вот в чем парадокс, Джисону никто не нравится. Его максимум – это пропустить пару ударов сердца, встретив на остановке кого-то симпатичного и задерживать дыхание, когда их обслуживает милый официант во «Freeze». Эти вещи ничего не значат. Если так подумать, Джисон никогда не любил. Он думал, может, все истории свои гиперболизируют, и все совсем не так воодушевляюще. Послушав друзей, понял, что нет. Его друзья любят друг друга так же, как пишут в книгах. Всепоглощающе и до разрыва сердца от слишком сильных чувств. Феликс говорит, что иногда, когда Чонин говорит глупости или напевает песенки о любви, возникает желание его сожрать. Буквально откусить кусок руки или всосать кожу на шее до такой степени, чтобы она стала огромной черной гематомой. Чтобы все видели, что это занятой мужик. Джисон не завидует Чонину, вообще-то, и знает чем опасны тромбозы. Кароче, с Джисоном что-то не так. Поэтому неудивительно, что его мозг создал ситуацию, в которой он влюблен и живет со своим парнем в каком-то средневековье. Это нормально. Странно, но-о-о, можно принять. И ему могут сниться нормальные сны! – У нас всех окно перед общей дисциплиной? – бормочет Хёнджин, листая файл с расписанием в телефоне. Большая часть пар прошла мимо. Джисон что-то писал, но не помнит и слова. К сожалению, таких дней становится все больше и больше. – Неа, у меня через двадцать минут пара. Я возьму навынос перекусить и пойду обратно, – качает головой Феликс, параллельно переписываясь с кем-то. – Давайте тогда быстрее, а то все столики займут, – идет вперед остальных Джисон. – Ты просто хочешь попялиться на свою кису, – гогочет Хёнджин. – Если вы еще не запомнили, его зовут Минхо, – закатывает глаза Сынмин. – Будьте уважительны к людям, которые приносят нам еду. – Я знаю! – возмущается Джисон, вытаращив глаза. – Я знаю, что его зовут Минхо. Я уважителен! – Разве ты уважителен с ним не по причине того, что просто ни слова не можешь сказать? Слова Феликса, сказанные без злого умысла, бьют сильнее, чем отец, служивший в военной пехоте. – Я сожалею о дне, когда научил тебя корейскому, – отрезает Джисон. – Давайте просто поторопимся, я хочу вафель с мороженкой, – вздыхает Хёнджин, прибавляя шагу. И тем самым закончив разговор. Они переключаются на обсуждение пар и чего-то еще, совсем неважного. Джисон думает о возможной влюбленности в Минхо. Минхо – официант в кафе «Freeze», где подают крутые вафли, настоящее мороженое и приторные молочные коктейли. Хан не влюблен в Минхо, он бы это понял со своей склонностью к рефлексии. Минхо просто самый красивый человек в мире, по скромному мнению Джисона. Что-то есть в его остром кошачьем разрезе глаз, остром носе с милой родинкой и мелодичном голосе. Он смотрит на него как на айдола, не более. Вон, он точно также течет по Тэмину, но он же не влюблен в него, в конце концов! – Приветик, ребята. Вам как обычно или сегодня попробуете что-то новенькое? – певуче тянет Минхо, расслабленно стоя у плеча Сынмина. Который сидит напротив Джисона. То есть, Минхо стоит напротив Джисона. И смотрит на него. Джисон научился справляться с социальной тревожностью, а не с общением с красивыми милыми парнями, ясно? – Я думаю, как обычно? – смотрит на всех Хёнджин с немым вопросом. Джисон быстро кивает. – Ладненько-о, – тянет официант, записывая заказ. А после щелкает пальцами и смотрит ровно в глаза Джисона. – У нас сейчас в разработке дубайское мороженое. С фисташкой и шоколадом, там еще что-то с тестом. Оно не на продажу, но тебе же нравятся орехи и шоколад, да? Хочешь, я принесу тебе на пробу, как постоянному доверенному лицу? И подмигивает. Минхо подмигивает. Джисон кашляет и кивает. Выдавливает неловкое заикающееся «да, конечно». И Минхо с счастливой улыбкой едва ли не вприпрыжку уходит пробивать их заказ. – Феликс бы сдох от этой сцены, – воодушевленно комментирует Хёнджин, достав телефон. Вероятно, чтобы рассказать Феликсу. – Вы заметили, что Минхо не умеет подмигивать? Так странно, ну, не уметь подмигивать. Он умеет двигать бровями, но не умеет подмигивать? – морщится Сынмин в недоумении. А Джисон ловит третий инсульт, прокручивая сцену в голове. – Феликс в шоке и попросил привести в чувства Джисона. Бро, ты как? – хихикает Хёнджин. – Норм. Дышу. Откуда он знает, что мне нравится? – Ну, ты перепробовал все ореховые вкусы здесь и всегда просил дополнительный шоколад. Очевидно, он спросит твоего мнения по поводу новой позиции, – меланхолично рассуждает Сынмин. – Верно. Ты прав, – кивает Джисон, успокаиваясь от этих слов. – Я профи в шоколадно-ореховых сладостях. – И, мне кажется, ты немного нравишься Минхо. – Чушь! Нет. Без этого давайте. – Ну, тогда ты никогда не узнаешь, что он на тебя тайком посматривает, – пожимает плечами Хёнджин. – Ты бы мог поболтать с ним. Или оставить номер вместе с чаевыми. О чем я говорю каждый раз. Минхо уже пошел в наступление и начал подкупать твое доверие сладким. – Ребята, я вас люблю, но это вы придумали себе. Я не из лиги Минхо. Чувак работает, учится, волонтерит. И вы не думали, что он гетеро? Сынмин некрасиво харкается смехом. – Минхо гетеро? – истерически переспрашивает он. – Он выглядит как самое гейское воплощение. Мне кажется, тебе надо получше на него посмотреть. – То что ты работал один месяц в этом кафе и знаком с Минхо не делает тебя великим знатоком. Ваши смены даже не всегда пересекались, – закатывает глаза Джисон. В этот момент Минхо приносит их заказ. Вафли, милкшейки, американо для Джисона и стеклянную вазочку с мороженым. Опять нелепо подмигивает, бросив «обязательно позже дай свой отзыв мне» и убегает обслуживать столик с непослушными детьми. – Почему он нам не принес мороженое? – возмущается Хёнджин. Мороженое оказывается вкусным, но недостаточно «дубайским» по мнению Джисона. Тем не менее, свой отзыв он не озвучивает. Они оплачивают свой счет на кассе и убегают прежде, чем Минхо освободится. Потому что им пора на пары, а они добропорядочные студенты (и потому что Джисон трус). Феликс рвет и мечет негодованием, что упустил такой значимый момент, провожая их до лекционного зала. Джисон даже не вслушивается в эту вакханалию обсуждений. Ему вообще немного не по себе с того, как они обсуждают официанта. Также Джисон прекрасно знает свою жизнь и себя. Он король рефлексии и понимания людей. Минхо просто дружелюбен. Потому что они знакомые Сынмина, а Сынмин был почти под его крылом (до первого нервного срыва Сынмина от детских истерик и быстрого увольнения). Минхо явно просто очень добрый парень. Не более. Есть в этом что-то освобождающее, когда они окончательно расходятся с ребятами по разным метро. Спадающая с облегчением улыбка. Не то чтобы Джисону трудно улыбаться, и он выжимает счастливые эмоции из себя, нет. Просто… его друзья слишком активные, а он все еще немного вымотан после того сна. И пока не нашел чего-то, на что можно переключить мысли. Возможно, поможет приближающаяся вечеринка по случаю дня рождения Чонина. Там уже голова и руки будут заняты подготовкой из первых рядов. Он, конечно же, не лучший друг Чонина, но он лучший друг Феликса. Так что, дела Феликса – его дела. Надо просто дожить до вечеринки. А там видно будет. Он отвлечется, напьется. Перезагрузится. Щеки болят от постоянно поддерживающей улыбки в течение дня. Джисон врубает на своих шумоподавляющих наушниках последний альбом One Ok Rock, усаживаясь на свободное место в метро. Надо будет сесть и поработать. А еще подготовиться к семинару. И приготовить бы чего-нибудь поесть…

***

Эта сырость ему знакома. Сначала он не понимает, что уже был в этом месте. Увидев широкое окно у кровати, на него обрушиваются воспоминания о мерзких лягушках. В этот раз за окном глухая темнота, навевающая ужас. Будто там ничего. Пропасть. Глухое ничто. Хоть Джисон и чувствует подбирающуюся тревогу у горла, лавандовый аромат в комнате успокаивает. В этот раз зажжены две свечи, одна у кровати и одна у появившегося напротив комода. На комоде также лежат какие-то вещи, почему-то шишки и желуди, пиала с орехами и парой колец. Джисон проводит пальцем по сухим лепесткам белых роз. Их небольшая кучка, подвешенная бутонами вниз. Чем дольше он находится в этой комнате, тем расслабленнее себя чувствует. Внезапно оказывается, что деревянный пол холодный, но находятся тапочки, явно сшитые вручную из какой-то толстой нити. В них не то чтобы удобно, но тепло. На нем такая же пижама, как и в тот раз, разве что в штанах больше нет резинки, и они слишком низко сидят на бедрах. Интересно, какой это век? Винтовая лестница знакома. Теперь это место ему действительно знакомо. Из-за этого ощущается, будто внутреннее «я», настоящее «я» этого мира слилось с его мышлением. Он чувствует себя дома. Странное, но приятное чувство. В этот раз дверь в гостинную закрыта. Зато открыта одна из дверей по другую сторону пустого темного коридора. От входной веет сквозняком, пальцы ног подмораживает. Джисон нервно вздыхает, подсматривая в открытую комнату. – Разве ты не лег спать? Все тело покрывается дрожью. Неизвестный кто-то хлопает дверью открытой комнаты, заходя внутрь. Без возможности подсмотреть, что внутри. Это был кто-то явно недовольный. Кто-то, кто не маг? Человек? Не тот, кого он уже видел. Его голос высок и резок. Как порез от бумаги. Тонок и остр. Желание посмотреть на другую комнату пропадает. Он делает скрипучий шаг в мягкой обуви. Еще один, и этого хватает, чтобы услышать резкий голос по другую сторону двери. Тут на удивление мало места. Кто же этот обладатель высокого и резкого голоса? – Я знаю, ясно! Король может подавиться своей охотой и своими замашками хорошего отца, а его я не отдам, – твердый рычащий голос явно с кем-то беседует. В этом мире есть телефоны? Другие средства связи? Второго голоса не слышно. – Он в порядке. Да. Да, я знаю. Не твое дело. Я знаю, что все началось как фальшивка. Да, я осознаю риски. Прекрати поучать меня, как ребенка, мне херова туча лет, – звук глухого удара и тяжелый вздох. – Мой дорогой друг, насрать мне на твое «старше». Я все сказал. Пусть король лично на своей лошади скачет ко мне через весь заколдованный лес, если хочет дальше обладать своим сыном, на которого забил с самого его рождения. Странно слушать о себе. О себе, но не о себе. В каких они отношениях? Он принц? Почему он живет в башне с этим кем-то. Кто-то явно его защищает… от чего? Видимо, от отца. Теперь интересно, что сделал его отец. И является ли его нахождение здесь добровольным. Скорее всего – да. Теплое чувство покоя взялось не просто так. Джисон сжимает рубашку у груди, прижимаясь к холодной стене спиной. Внутри что-то разрывается. Будто его глупое я, будто он, из этого мира, чувствует сильную боль от этой ситуации. И одновременно с этим шепчет на ухо о спокойствии. Отчего-то он закрепляет мысль, что его нахождение здесь осознанное и желанное. Больше он не чувствует тревоги от этих холодных стен. Он чувствует в них защиту. – Он останется со мной. Конец. Он мой рыцарь. А король пусть захлебнется собственной кровью, и, поверь, я лично об этом позабочусь, – с колкой всепоглощающей ненавистью плюется словами голос за дверью. Не успевает он обдумать все эти слова, как голос, уже мягче и нежнее, будто почувствовав опасения и явно почувствовав его самого, зовет. Дверь открывается сама собой. – Хан-а, мой милый, ты можешь войти. Разве час назад ты не лег спать? – голос нежный и обволакивающий. Душа внутри него трепещет и поет, просит ласки и прикосновений. Джисон с трудом делает шаг внутрь, а остальные пять случаются будто не по его воле. Что-то неясное, довольное стрекочет глубоко-глубоко. Он, который прошлый он, наслаждается привилегиями. Рокот в груди говорит только одно. «Только со мной он так нежен» Джисон ужасается и восхищается сложным чувством на сердце. Кончики пальцев подрагивают от возникшего возбуждения. А голос все шепчет внутри головы, будто мозг разделен надвое. «Я для него особенный» От этого человека пахнет смесью разных трав и цитрусом. Теплый запах окутывает и приносит спокойствие и желание прильнуть носом к шее. Вдохнуть больше. Джисона хватает только на то, чтобы нервно выдохнуть через нос, пытаясь рассмотреть, запомнить силуэт. Как назло, несмотря на детальность и четкость дома, люди лишь имеют общие силуэты. К счастью, в этот раз он может почувствовать аромат и видит прямые черные волосы. Этот кто-то чуть выше и шире. Душа внутри перевешивает анализирующий мозг и льнет к этому кому-то, касаясь кончиками пальцев чужих голых предплечий. – Король… он… – Джисон-а. Он нам не угроза, знаешь же. Лес его никак не пропустит, мой милый рыцарь, – с теплотой говорит он, обхватывая грубыми ладонями лицо в совершенной нежности. Большие пальцы поглаживают щеки. Джисон не видит взгляда, но чувствует. Чувствует каждой клеточкой, как сильно его хотят. Хотят поглотить. Хотят примять. И дело не в сексуальности, тут вопрос в том, чтобы обладать и любить. Впервые Джисон чувствует что-то, о чем так часто слышал. – Я пойду спать с тобой. Не беспокойся насчет этого разговора. Как жаль, что король так и не поймет тех сильных чувств, которые у нас есть. Его отвратительное желание пролития крови… Я не дам тебя обидеть, мой милый рыцарь, – этот кто-то ведет кончиком носа по его щеке и линии челюсти. Его касания настолько нежны и одновременно цепки. Будто он обладает невероятной силой и сдерживается, чтобы не разорвать. Это будоражит. Джисон осознает, что с трудом дышит. – Я почти нашел. Еще чуть-чуть, и мы сможем быть вместе всегда. Даже после смерти. Я сделаю все, что будет в моих силах, мой милый рыцарь. Джисона подкашивает с касанием губ. Он резко раскрывает глаза, задыхаясь. На коже ощущаются чужие касания. Приходится проморгаться и схватить телефон. Два часа и двадцать семь минут. Он спал всего полтора часа. Как… как такое возможно? Впервые ему снится прямое продолжение сна. Нет, он будто был в чужом, но в своем теле. Он проживал этот момент. Это... нет ни единой мысли или какой-то основной зацепки, что бы это могло значить. Джисон слепнет от яркого света телефона, а его палец зависает над клавиатурой поискового ввода. А что гуглить? Как спросить? Что значит, когда сниться сон с продолжением? Слишком абстрактно. Что значит, когда во сне тебя всепоглощающе кто-то любит? Что значит, если во сне ты рыцарь? Но он не был рыцарем. Он не выполнял ничего подобного и не был в доспехах. Это явно была его работа, призвание, обязанность? Он одновременно с этим принц? Что это все значит? Джисон откладывает телефон обратно на прикроватную тумбочку и смотрит в темный потолок. Пытается сосредоточиться на ощущениях. Что он помнит. Чувство покоя. Пронзительный взгляд, полный любви. Темные прямые пряди волос, в основном челки. Мягкий певучий голос. Это кто-то чуть-чуть выше и шире его, с грубыми ладонями, но мягкими прикосновениями. Ощущение мягкости его кожи и прямого носа к линии челюсти. Нежное прикосновение губ и цитрусовый теплый аромат. Чем дольше Джисон пытается вспомнить детали и вырисовать в голове образ, тем сильнее погружается в сон. В сон без мысли, что он забыл включить будильники. Проснуться тяжело. Его будит звонок раздраженного Сынмина, но по итогу Джисон решает не торопиться и спокойно собирается к третьей паре – там семинар. Лекции он как-нибудь переживет. Он не сразу вспоминает о сне, триггерным моментом становится встреча с Феликсом и то, как он своей маленькой ладошкой обхватил его щеку, вытирая засохшую зубную пасту. Перед этим Джисон выпил две таблетки от головной боли, но тут его так сильно ударило по темечку, что ни один обезбол не поможет. Что это было? Он выпрашивает у девчонки, что сидит впереди него каждый раз, таблетку. На удивление, она мило хлопает длинными, явно нарощенными ресницами и спрашивает симптомы самочувствия. Пока Сынмин переговаривается с преподавателем, Джисон в паре предложений говорит о мигрени и о том, что пара таблеток нурофена оказались бесполезными. Лили – как узналось – закатывает глаза, говоря, что эта пустышка никогда не поможет с сильной болью. Дает какой-то пакетик с инструкцией, что его нужно только в рот высыпать и проглотить вместе со слюной. Что-то еще говорит про спазмалитики, но Джисон уже не слушает, морщится от мерзкого одновременно мятного и приторного вкуса. Благодарит Лили, обещая в следующий раз принести шоколадку, и запивает эту мерзость водой. Еще минут пять горло продолжает сводить, а желудок угрожающе сжимается в рвотных позывах. Такое случается, когда щеткой слишком сильно давишь на корень языка. Мятные рвотные позывы на следующие десять минут обеспечены. Сынмин с подозрением оглядывает Джисона по возвращению на место и без слов отдает свою бутылку воды. К моменту, когда настает его очередь отвечать, все становится более или менее нормально. Терпимо. Оставшееся время он остается погруженным в свои мысли и анализ сна. Телефоном, как назло, запрещено пользоваться, и он валяется в корзинке на первых столах у выхода. Джисон настолько погружен, что Сынмин не выдерживает и наклоняется, шепча тихо-тихо на ухо. – Ты в порядке? Его голос обеспокоенный, а взгляд нервный. Джисон весь сжимается от мысли, что это слишком заметно, и от противного ощущения теплого влажного дыхания. – Просто задумался. Отвечает он так же тихо. Только не насилует чужое ухо, а просто говорит ближе к лицу. Он видит, прекрасно видит, что Сынмин не удовлетворен ответом, и благодарен тому, что тот не настаивает на правде. Сынмин всегда такой был. Учтивый, в смысле. Понимающий и ненавязчиво заботливый. Полная противоположность душащему Феликсу, которого иногда слишком много. В сумме того, что сам Джисон прекрасно справляется с одиночеством. Точнее. Будем честны, Джисон ненавидит одиночество. И все же он любит быть один. Сынмин самый подходящий тип друга. Всегда будет рядом, поймет по одному морганию перемену настроения, но никогда не лезет, пока не попросят, или пока ситуация не станет патовой. Джисон ему искренне благодарен. И даже у такого понимающего Сынмина иногда сбоит радар. – У Джисона проблемы, и он не хочет нам рассказывать. Вкидывает он, как только садится за стол со своим обедом. В этот раз они решили пообедать в университетской столовке. Говорит он это так, будто это будничная новость. Таким же тоном в прошлый раз он говорил «Я устроился работать в кафе-мороженое. Там много детей, что делать, если я ненавижу детей?». – Я так и знал. Ты ведь не умывался? Так, сполоснулся. Не мог ты с пастой на роже прийти. И проигнорировать легкую щетину. Я знал, – упрекающе смотрит Феликс. – Это связано с тем, что ты проспал? – Хёнджин тут единственный, кто говорит с осторожностью. И, как назло, они все правы. Теперь это даже как-то неловко, ну. Это ведь не проблема вселенского масштаба. Это просто…сон? Джисон молчит какое-то время, угрюмо разделывая палочками кусок запеченой рыбы. Протыкает острым кончиком трубочки апельсиновый сок. Делает глоток. И еще один. Смачивает горло под всеобщее молчание и взволнованные взгляды. А после – говорит. Говорит все, начиная с самого первого сна. Рассказывает в мельчайших подробностях и удивленно про себя думает, что ничего не забыл. Будто это действительно не было сном. Говорит о своих ощущениях и даже не стесняется пересказывать это безграничное… эту любовь. Которая была у него. – …и это ведь, ну, я понимаю, что просто сон. Но это мой сон. Я знаю себя и свои сны. Это все не просто так, мне так кажется. Интуиция, не знаю я. Знак…? Молчание тянется пару минут. Хёнджин и Феликс вообще о еде забыли, крепко задумываясь над сложившейся ситуацией. – А что гугл сказал? Не то чтобы это хороший помощник при поиске такой информации, но вдруг, – интересуется Сынмин, дожевывая последнюю ложку риса. – Я не знаю, что гуглить. Что из этого. Само трактование сна? Не чувствовал я, чтобы сон был сосредоточен на чем-то конкретном. Ни первый, ни второй. – А про повторяющиеся сюжетно сны? – Джисон на этот вопрос пожимает плечами и сует в рот ложку с рыбой и рисом. Это его первый прием пищи, который уже остыл. – Я ничего не нашел, – отвечает он с набитым ртом. – Точнее. Там много информации про то, если один и тот же сон повторяется, или в нем меняются детали, по типу сюжета дня сурка. А вот если у тебя прямое продолжение сна, – пусто. Что-то слишком абстрактное и не сильно относящееся ко всей ситуации. – Он прав, – говорит Хёнджин, показывая экран телефона. Феликс сразу берет его, вчитываясь в текст. – У Йеджи есть подружка, которая отпадно гадает на картах. Прямо-таки шарит во всех этих знаках, рунах, таро, астрологии. Когда-то у меня был прям лютый кошмарище, я спросил у сестры трактовки, ну, большинство девушек шарят. Она мне скинула контакты подружки, а та крутые источники сонников и подобных сайтов. – Да-а, даже тут мало полезного, – расстроенно тянет Феликс, отдав телефон. – Похожие ситуации, но при этом вообще не твое. – Может, на форумах посидеть? – Точно, а еще к гадалке! – изображает вовлеченность Джисон, а после стучит по столу ложкой. – Совсем с ума сошли?! Какие форумы? – Ну, ты можешь сходить к сомнологу, – пожимает плечами Сынмин. – Уверен, он с удовольствием послушает про твои сны. А потом спросит за твое состояние психическое и психологическое. И вот ты уже ходишь к психотерапевту. Чего ты очень не хочешь. Джисон и забыл, какая бессердечная сука этот Ким Сынмин. – В общем. Что меня больше всего напрягает, – твердо говорит Джисон. – Все они пишут про жизнь, проблемы, личностные застои и эмоциональные, тревога и все такое. Но! Я точно знаю, что в эти моменты я был в порядке. В момент первого сна, до того, как это случилось. Со мной все было нормально, правда. Я даже не грустил! У меня был эмоциональный подъем, после первого сна я уже загрузился, но не настолько, чтобы оно мне выдавало такое. Ничего серьезнее обычных вещей и базовой грусти, как у всех нормальных людей. В какой-то момент он чувствует руку Феликса у себя на плече. Тот гладит его по плотной толстовке и зачем-то оказывает поддержку. И Джисон осознает, что слишком сильно вспылил. Он считает до пяти и выдыхает, прикрывая глаза. – Хорошо, – кивает Сынмин, положив свою ладонь на руку Хёнджина, который уже открыл рот, чтобы возмутиться. – Пойдем от самого простого. Будем читать трактовки тех вещей, которые стали самыми сильными в этих снах. Начнем с первого и отследим, сбылось ли что-то в твоей жизни за это время. – Звучит… разумно, – кивает Феликс, смотря на экран телефона. – Тогда расходимся. У вас заканчиваются пары раньше, так что идите вперед. Мы с Хёнджином подтянемся вместе с ужином. Сегодня ночевка у Джисона! Устроим мозговой штурм. Джисон кивает – не очень-то воодушевленный мыслью о сборе у него на квартире, но взволнованный общим содействием к проблеме – и уходит относить поднос с едой. На выходе из столовой его уже нагоняет Сынмин. Джисон думает, что даже мило то, как взялся за эту историю Феликс.

***

Феликс и Хёнджин приходят только через два часа от их прибытия с Сынмином. К сожалению, пришлось выслушивать лекцию о порядке и о важности сортировки мусора не в последний момент, а также о влажной уборке. Да, он не любит убираться. Но он не грязнуля! Он моется два раза день («слишком быстро» звучит в голове голосом Сынмина) и даже меняет постельное раз в месяц (или полтора…два?). В общем, защиты от друзей получить никак не удалось, но они порадовали хотя бы большими пакетами с ужином и даже захватили по баночке газировки. Что удивительно, они никогда не вспоминают о важности газировки при поедании жирной пищи. Хитрые глаза Феликса не сулят ничего хорошего. – А еще мы купили мороженное! – сует пакет с покупкой он прямо в лицо. Джисон, раздраженный наставлениями и кучей поглощенной бессмысленной информации, искренне радуется. – Круто, спасибо, – отвечает Джисон, закинув пакет в морозилку. – И ты ничего не хочешь узна-ать? – А должен? – хмурится он. – Один симпатичный официант спрашивал о тебе, мол, почему ты не с нами. И сказал, что обиделся на отсутствие ответа по поводу мороженого в прошлый раз, – слишком карикатурно играет бровями Феликс. Джисон хмурится. – Ладно? Извинюсь в следующий и скажу. Не думал, что это была настолько важная информация для них, – наконец-то контейнеры, обернутые в фольгу для сохранности тепла, достаются из шуршащих пакетов. Запах еды просто безумный. – Давайте пожрем, а потом уже присоединяйтесь к поискам. Мы уже гуглили и лягушек, и средневековье, пустые комнаты, одну горящую свечу, сырые помещения, башни, но там только про заточения в себе и в башне, кароче ваще мимо. Зажмурившись от газированного напитка, он не видит, как с тяжелыми вздохами переглядываются его друзья, садясь напротив стола. Больше тема не поднимается. Сынмин и он отвлекаются просмотром айдольского шоу на ютубе, пока они ужинают. После – принимаются за работу во все восемь рук. Джисон скидывает ребятам список тем и каждый гуглит, ищет достойную информацию и проговаривает ее. Пять минут на поиск, шесть на обсуждение и все заново. Учитывая, что теперь их четверо, дело идет быстрее. Правда, тем много. Феликс в какой-то момент возмущается. – Мы ищем буквально каждый твой шаг во сне. Разве это те самые важные вещи? Джисон пожимает плечами. И говорит, что да, это важно. Каждая мелкая деталь, даже трещина на потолке, вызывала в нем эмоции. Сильные эмоции. И обстановка, и слова, и ситуация в целом. Они убивают три часа на просмотр каждой темы – без учета двух часов наедине с Сынмином – и все выглядит бессмысленным. Ничего не подходит. Ни одна трактовка или не случилась, или не была в тему, или была откровенным бредом. Мозги будто конкретно так разбухли внутри черепной коробки, таким тупым Джисон не чувствовал себя даже во время подготовки к суныну. – Кажется, теперь я могу открывать свое эзотерическое… что-нибудь. Блог! Я будто знаю трактовку к любой жизненной ситуации и любым вариантам сна, – мертвым голосом жалуется Хёнджин, закинув свои длинные ноги на стену. Джисон и Феликс выбрали просто валяться на ковре. Сынмин, как и подобает нормальному человеку, лежит на кровати. – Я тебя из дома выгоню тогда. – Нет, ты не понимаешь, Минни. Всегда нужен запасной вариант пассивного дохода. Буду школьникам гадать на судьбу в тиктоке и трактовать их сны. Мы будем богаты. – Ага, в следующей жизни, – меланхолично отвечает он, давно привыкший к подобным заявлениям. – Точно! Вскрикивает Феликс. Поворачивается со спины на живот, смотря на каждого. Джисон мычит, мол, слышу, не в силах пошевелить и пальцем. Тем более пальцем. – А если тебе приснилась твоя прошлая жизнь? Скорее всего не будущая, все же средневековье, но прошлая? Почему нет? Поэтому сюжетно продвигалось. Тебе снились отрезки о твоей прошлой жизни. Господи! Это тогда так романтично! Не сдерживаясь, Феликс кричит, поднимаясь на ноги. И быстро садится обратно. – А ты прав… – конечно же, Хёнджин поддерживает эту идею. – Я понимаю, что мы в отчаянии, но… – бомочет Джисон, все же поворачиваясь к остальным, садясь, скрестив ноги. И задумывается. А как еще это объяснить? – Ты сам говоришь, что это не было похоже на сон. Отчетливое ощущение, что ты был в чужом теле, но при этом это было твое тело. Ты сказал, что тебя преследовало чувство, что ты уже знаешь и бывал в этом месте. – Потому что ты был в теле себя в прошлом, – заканчивает за Хёнджином Сынмин. – И ты, Брут? – удивляется Джисон, получая в ответ пожимание плечами. – У меня нет больше вариантов. Я как бы не то чтобы верю в перерождения, но хотел бы верить. Может быть, твоя ситуация – прямое подтверждение? – Точно! Как те истории, когда при смерти видят белый свет, который типа врачебная палата и операционная лампа. Или дети, которые слышком мудрые для своих лет, или обращаются к тебе, как твоя умершая бабушка, или говорят на других языках, – воодушевленно поясняет Феликс. Джисон тяжело выдыхает. Ситуация принимает оборот такой, будто он теперь главный герой сёнэн-аниме, и ему откроется тонна неизведанного. Если это и правда так, то пусть, пожалуйста, это будет также легко… Джисон, как бы безумно не звучала эта теория, хочет в нее верить. И это тяжело принять. Он романтик по натуре, но и довольно реалистичен в фактах. Он много мечтает, но предпочитает жить, зная ответы на все вопросы. Не просто так посмотрел больше сотни документалок и всяких расследований. Да, он мечтатель. Прагматичный мечтатель. И всегда понимал, что истина кроется в науке. И на каждый вопрос найдется научный, основанный на практических испытаниях, ответ. И как же тут можно принять мысль о прошлых жизнях, если ты веришь в науку? И при этом лелеял романтичную мечту о том, что родственные души, которые находят друга друга из раза в раз, существуют. Одно дело читать истории на реддите, другое – испытать на собственной шкуре. – Джисон-а? – мягче тянет Феликс, обнимая за руку. – Я… я не знаю. Может быть? Тогда, получается, мы все трактовали неверно? – Наверное, пока мы все в таком состоянии, я все же озвучу эту мысль, – прокашливается Сынмин, серьезно смотря на Джисона, пока поднимается с полулежачего. – Я понимаю, что тяжело обсуждать это, но если уж так далеко все зашло, и мы реально обсуждаем прошлые жизни. Мы не замечаем слона в комнате. Буквально. – Сынмин… – осторожно тянет Хёнджин, на что получает только вытянутую в сторону руку, мол, молчи. – Джисон, ты хочешь отношений. Ты хочешь любви. Ты не хочешь это признавать так же сильно, как и хочешь этого чувства. Легко сказать «я люблю мелодрамы», но на то мы и друзья. Чтобы знать, что кроется за этой любовью. Сколько я тебя знаю, и, Феликс не даст соврать, ты всегда искал любовь и не получал. И мы понимаем, как это тяжело. Конечно, не понимаем на все сто процентов, но представление имеем. Как тяжело чего-то очень сильно хотеть и не получать. Мы видим, как ты стараешься, и дело явно не в тебе, потому что ты классный. И я это говорю в последний раз. Ты красавчик, веселый, милый, ответственный. Просто… будто бы есть что-то в твоей жизни, что не дает тебе этого. Я бы очень хотел сказать, что эти сны — плод твоей тяжести на душе из-за поиска возлюбленного. Что ты настолько горюешь из-за этой темы, что твой мозг дает настолько сильные триггеры, успокаивая, но при этом еще сильнее травмируя. – Сынмин, что ты пытаешься сказать? – пытается произнести Джисон, игнорируя дрожащие губы и мокрые глаза. Впервые раскрылась тема, которую он игнорировал годами. Никогда не решался поделиться этой частью своих тревог. – Я о том, что… – заминается Сынмин, кусая щеку. – Мы дружим почти с пеленок. Я так долго знаю тебя. И окружение, в котором ты варился. Мы всю жизнь вместе. И та история с тупым Сонхёном, – закатывает глаза Сынмин, с трудом подбирая слова. – Ты сказал, что тот… кто-то говорил о чем-то, что поможет вам быть всегда вместе. Всегда типа… Может, этот сон был сигналом прошлого? Блять, я не могу поверить, что говорю это серьезно. – Что если этот кто-то, кто тебя настолько сильно любил и, видимо, был магом, нашел возможность, чтобы вы в каждом перерождении находили друг друга? Что если это был сигнал? Типа, твой возлюбленный близко. Надо просто найти. Или это момент, когда стоит прямо-таки искать. Ты говорил, что отчетливо запомнил каждую его черту. Но тебе не показали воспоминания, лицо. Что, если заклинание было таким? Тебе дают точку, которая говорит «пришло время начать поиски», но не показывают всего лица, потому что так не интересно. Очевидно, это черная магия, если магия. – А отношения никогда не складывались, потому что… ты предназначен другому. Как те самые нити судьбы. Реальные родственные души, – задыхается Феликс, заканчивая за Хёнджином. Комната погружается в шумное молчание. Пока Джисон не начинает всхлипывать.