Невидимки

      Он постарел. Очень. Даже с расстояния нескольких отсеков видно, что уже не молодое и в их первую, и в последнюю встречу лицо иссохло ещё сильнее и что там, где раньше и так были обозначены впадины и заломы — теперь были практически чёрные в блеклом вагонном освещении линии и провалы.       Грязно-зелëная рубашка и самого ходового вида куртка немаркого серого цвета лишь усугубляют ситуацию.       Но Разведчик узнаёт его. Конечно узнаёт. Даже так, черты его лица, весь его силуэт слишком выразительны.       Поезд уже набрал скорость, поэтому Разведчика пару раз мотает из стороны в сторону, пока он пробирается по вагону. Люди неохотно расступаются, ругаются на его рюкзак, задевший их, пока он, извиняясь, идёт дальше. Он проходит мимо своего места и, наконец, садится напротив военного врача, на соседнее место, оказавшееся свободным. Бывший Медик Синих отрывается от окна и бросает на него хмурый, безрадостный взгляд и замирает, узнав. Его глаза распахиваются от удивления, на лице отражается испуг. Он резко отводит взгляд, но затем сразу возвращается глазами к бывшему Разведчику Красных, и несколько мгновений рассматривает человека перед собой: капюшон его спортивной куртки надет на голову, но лицо всё равно видно достаточно, чтобы Медик мог ещё раз убедиться, кто перед ним.       Коротко оглядев чужое лицо, врач снова отворачивается, пряча собственное. А Разведчик смотрит. Не отрываясь, не прячась, он разглядывает мужчину перед собой, и теперь отчётливо видит, что лицо немца лишено того живого, холеного лоска и равномерного оттенка, которые раньше скидывали возраст. Что оно отдаёт бледностью и сероватым оттенком и покрыто двухдневной щетиной и лёгким, неравномерным загаром, а то, что Разведчик издалека принял за грязь — оказывается несвежими, но ещё не до конца сошедшими синяками: один, зеленоватый, возле губ, и ещё один, желтоватый — возле скулы. А на верхней губе, у самого края рта, коричневым пятнышком выделяется засохшая кровавая корка. Что время не отняло у врача, так это его осанку. Плечи теперь сутулятся, — но, может, это только в моменте, — а в остальном стальная выправка всë ещё поблескивает подвыцветшей, поблекшей тенью: полинявшей, побитой и выживающей, но всё-таки она ещё даёт узнать человека перед собой. А вот взгляд — взгляд поменялся. — Привет, — просто говорит Разведчик. На его приветствие, выделившееся из общего гула голосов, оборачивается стоявшая с маленьким мальчиком у окна рядом девушка. Она смотрит сначала на Разведчика, затем на Медика, а затем берёт ребёнка за руку и уводит в другой конец вагона. Зато теперь нет лишних ушей. — Тебе скоро выходить? — спрашивает он. Медик отрицательно мотнул головой, всё также не глядя ему в глаза. Разведчик наклоняется чуть ближе, чтобы сказать тихо, будто боясь, что их услышат: — Выйдем на следующей? — Медик хмурится, думает какое-то время, а затем всё-таки кивает и убирает в свой рюкзак алюминиевую кружку — больше на столике ничего нет.

***

      Мотель выглядит задрипанным.       Мужчина за стойкой сидит на низком стуле, уткнувшись в своё чтиво, и никак не реагирует на звякнувший колокольчик над дверью. Лишь когда они вдвоём подходят к нему, он, всё также не глядя на них, лениво мотает головой в сторону висящего на стене прейскуранта и списка правил: нужны документы.       Медик кладёт на стойку купюру. Мужчина искоса поднимает взгляд на столешницу, и тогда Разведчик кладёт ещё десятку сверху. Сотрудник забирает десятку и кладёт себе в карман, убирает в кассу оставшееся, а затем почти не глядя швыряет на стойку ключ с цифрой «7» на брелке и снова возвращается к своему комиксу, окончательно теряя к новым постояльцам всякий интерес.       Разведчик бросает свой рюкзак на кровать, которая тут же оглашает комнату противным стальным лязгом и разминает горящее огнём плечо, окидывая взглядом стандартный одноместный номер. Сбоку у стенки стоит в собранном виде раскладушка. Медик устало вздыхает, садясь на единственный стул неподалёку. — Че, может, это, — даже со стороны видно, как немец напрягся, нервно поджав пальцы лежавшей на столе руки, но расслабился, когда Разведчик произнёс: — Поесть сходим?

***

             Официантка не пытается улыбнуться, когда ставит перед ними заказ и закатывает глаза, когда Разведчик благодарит её. — Мотаюсь то тут, то там, — говорит он, хоть Медик и не спрашивал. — Сам знаешь. Работаю помаленьку. По-всякому, знаешь. По-разному. Ну, а ты? Медик пожимает плечами: — Наверно, также.       Дальнейшая трапеза проходит в молчании. Разведчик опускает взгляд в тарелку, чтобы дать врачу спокойно поесть.       Они возвращаются в мотель всё также молча. Город погружается в сумерки. Загораются уличные фонари, и свет в двухэтажных домишках, стоящих друг к другу вприлипку вдоль дороги. Разведчик идёт, сунув руки по карманам, и глазеет на Медика. Медик идёт, вроде бы глядя перед собой, но будто пытаясь ни на что не смотреть.       Внезапно раздаётся хлопок, и Медик весь обмирает, а его взгляд начинает нервно метаться по сторонам. Разведчик тоже настораживается, и быстро находит глазами источник звука: кто-то хлопнул ставнями окон, одними, потом вторыми.       Оба выдыхают и продолжают свой путь, но проходит немного времени, прежде чем их окликает голос позади: — Эй, дяди, курить есть? Они оборачиваются: на них смотрит, прикидывая, группка пацанов — смена уже подросла. — Есть, — отвечает Разведчик, а затем одним слитным движением достаёт из кармана куртки пистолет и стреляет стоявшему впереди всей группы в плечо. — Эй-эй-эй-эй! Эй! Ясно, старик! Ясно! Понятно всё! Извини! — наперебой заверяют пацаны и, пятясь, торопливо исчезают за углом дома, уводя корчящегося от боли товарища. — Вот дерьмо, блин!...

***

      В номере они закрывают жалюзи, не включают свет. И разговаривают. Медик не рассказывает Разведчику ничего нового из того, что тот уже и так понял: что бывший врач работает на кое каких людей, и что, конечно, условия отличаются колоссально — это ясно и по внешнему виду Медика, и по его взгляду, который тот старательно прячет; что у немца нет документов — только ксива, по которой можно максимум купить билеты на поезд.       Самому бостонцу рассказывать тоже немного, да особо и нечего — его история также мало отличается от сотен подобных: дома не был почти десять лет, перебивается случайными заработками, не чурается и грохнуть пару придурков, если за это заплатят. Деньги не пахнут, а его матери всё ещё надо на что-то жить. Но всё же старается сидеть тихо, по той же причине. Деньги передаёт через брата, точнее, его связного, и очень надеется, что тот хоть что-то отдаёт адресату. Он едва помнит её голос, но бросить её не может. И тоже сидит с самой паршивой ксивой. Очередной.       И что у Медика, что у Разведчика между строк отчетливо звучит устало-утвердительное «вот до завтра дотянуть, и вот потом» — потом наступит новое завтра. И так до какого-то завершения.       И всё это не о поддельных документах; не о жизни как придётся; не о работе и побегах, где либо ты, либо тебя; не о том, как тяжела чья-то рука. Всё это о существовании в этом самом между строк, где сколько ни пытайся вырваться — навсегда останешься там, где ни плохо, ни хорошо. Где нормально.       Всё это тихое, невысказанное: «я так рад, что ты здесь».

***

      Наступает тишина. Разведчик пересаживается поближе. Стул только один, так что он садится прямо на тумбочку, и Медик, наконец, поднимает на него глаза. Разведчик снова скользит взглядом по его лицу, которое немец теперь не прячет, и также смотрит на него.       Разведчик думает о том, что Медик мог выглядеть гораздо моложе.       Ничего такого между ними не случилось — не успело. Несколько коротких свиданий, точнее, перепихов за стенками: по-другому не получалось. Но это было взаимно, и было это ощущение чего-то грандиозного, замаячевшего на горизонте. А потом их просто раскидало, да так, что все концы в воду и в списках ты нигде не значишься, и голову поднять и оглядеться страшно: и за других, и за себя. Ничего нового, просто времена поменялись. Поменялись так, что пришли те, которые захотели сунуть их как мусор под кровать, чтобы сделать вид, что их никогда и не существовало.       И так и осталось где-то в воздухе, в пресловутом «между строк», это неслучившееся, несбывшееся пресловутым «если бы», иногда всё таки оживающим ноющим чувством глубоко под увитой шрамами грудиной.       Медик забирает свой рюкзак и уходит в ванну.       Разведчик же выходит на балкон и закрывает за собой дверь, чтобы не смущать. Сейчас было бы уместно закурить, и вообще теперь бывало много моментов, когда это было бы кстати, но эта привычка напоминает ему очень неприятных людей, поэтому он просто облокачивается на изъеденные ржавчиной перила и смотрит вниз, на проросшую сквозь трещины в бетоне подсохшую траву.

***

      В ванной Медик первым делом раскладывает на маленькую полочку под зеркалом принадлежности для бритья. Он наносит на лицо пену, наводит мыльный раствор в мисочке, достаёт из затертого футляра опасную бритву, — он слишком стар, чтобы менять привычки, — запрокидывает голову и подносит её к горлу. И замирает. Стоит так несколько секунд, а потом выдыхает и просто начинает очень аккуратно сбривать отросшую щетину. Закончив с бритьём, он идёт в душ, где вылизывает себя с головы до пят, смывая и оттирая всё, что можно.       Но когда он вновь подходит к зеркалу, то видит, что прошедшие годы почему-то так никуда и не делись.

***

      Проходит довольно много времени, прежде чем Разведчик возвращается в номер. Там он снимает и бросает на кровать куртку, затем серую кофту со сломанной молнией. Скидывает ботинки, снимает носки. Из ванной всё это время не доносится никаких звуков, поэтому он стучит. Никто не откликается, но когда он толкает дверь — та распахивается.       Медик стоит возле душевой абсолютно голый. С мокрой головы немца стекают влажные капли. Разведчик через голову стягивает застëгнутую рубашку и оставляет её висеть на одном из крючков, а затем подходит ближе.       Взгляд Разведчика без утайки скользит сначала по гладко выбритому лицу, затем вниз, по телу: по ссутулившимся, но всё ещё рельефным и широким плечам, по выступам грудных мышц, а затем по кубикам пресса, в самом низу которых, у паха, собрался покрытый тонкой рыхлой кожей валик. Врач и похудел, и постарел. Кожа лишилась остатков упругости; на бедрах и на ногах особенно видно, как она истончилась, а под ней — просветы вен, которых вроде раньше не было.       Взгляд Медика в свою очередь устремляется к обнажённому торсу Разведчика. Врач сглатывает, и бостонцу сложно понять, что именно отражается в глазах напротив: разочарование, вожделение или зависть. Потому что на стороне Разведчика и так всегда была пресловутая фора в 19 лет, но только теперь это всё ещё 34 против уже 53. Но Разведчик не даёт ему долго смотреть, обнимая его и порывисто, жадно целуя, чувствуя как остатки зубной пасты холодят собственные губы и язык. Ладони Медика сначала сжимаются на чужих плечах, а потом ныряют между телами и упираются в чужую грудь, и Медик морщится и пытается оттолкнуть Разведчика, но тот продолжает напирать, обнимает мужчину, сминая чужие сухие неподатливые губы. Наконец, он перестаёт ощущать сопротивление, а Медик зарывается пальцами в ёжик на голове Разведчика и расслабляется в его руках.       Они заваливаются в душевую кабинку: там теплее. Медик скользит ладонями по худому, но сильному телу с по-прежнему гладкой кожей, ощупывает пальцами выступы длинных мышц спины, сминает в ладонях каменные бицепсы. Шумно втягивает носом воздух и тут же начинает задыхаться в поцелуй.       Они отрываются друг от друга, переводят дух, скользя взглядами по лицам друг друга, изучая, вспоминая. Взгляд синих глаз теплеет, и Медик касается ладонью чужой щеки. Разведчик расплывается в улыбке, а потом, вдруг перестаёт улыбаться и спрашивает: — Они тебя не?... Медик отрицательно мотает головой: — Нет. Никогда.

***

      Немец не может принять его целиком. Член Разведчика едва входит лишь на треть, пока Медик со сведёнными на переносице бровями упирается локтями в стенку душевой, хватает ртом воздух, а его полу вставший член покачивается в такт неглубоким толчкам. Бостонец обнимает врача поперёк груди одной рукой и облокачивается о стенку душевой другой.       Медик поджимает пальцы на руках, пытается потужиться, но у него ничего не получается, и он лишь раздражённо вздыхает. Разведчик успокаивающе целует его во влажный висок, а потом ещё раз, и еще, оглаживает ладонью его грудь, живот, бок. Наконец, становится легче, и член входит чуть глубже, а Медик запрокидывает голову, устремив невидящий взгляд в потолок, раскрыв рот в беззвучном крике, хватая Разведчика за бедро, и с этого момента тому приходится прилагать усилия, чтобы удержать бёдра Медика в нужном положении.       Медик постанывает, вскрикивает, где-то среди вздохов произносит тихое «родной», а ещё сжимает в кулак ладони, выгибается, жмурится и часто дышит, но чем дальше, тем более становится очевидно, что он не кончит. Орган врача то наливается кровью, приходя в почти полную готовность, то снова опадает, и каждый раз, когда Разведчик тянется рукой к паху любовника — Медик хватает его за предплечье и раздраженно морщится, а потом не даёт Разведчику вытащить, тут же хватая его за бедро, когда тот пытается отстраниться.       Наконец, Разведчик крепко обхватывает его обеим руками поперек груди, сбивается с ритма, двигаясь мелкими частыми толчками, всё также загоняя едва ли на половину, а затем вытаскивает и спускает Медику на задницу.

***

      Когда они стоят в номере уже полностью одетые, Медик сообщает, что он должен прибыть на станцию завтра утром, и что те люди его так просто не отпустят; у Разведчика та же ситуация, только у него на хвосте копы и тоже кое какие ребята — ничего нового они друг другу не предложат. И если утром Медика хватятся, то лучше уйти сейчас, так что они, оставив на тумбочке ключ, покидают номер и уходят в ночь.       Пусть в этом «новом времени», им нечего друг другу предложить — терять им тоже нечего.

Война умрёт под плитами последнего зарытого ©