Пламенный привет

Осень окончательно доедала парк. Ивы у пруда поредели, их длинные плети потяжелели от сырости и чернели, как гнилые нити. Вода в озере сделалась темной, маслянистой, в ней медленно кружились ржавые кленовые листья. В этот раз Питер пришел первым. Он сидел на облупившейся скамье, вытянув длинные ноги в тяжелых ботинках, и хмуро наблюдал за пустой аллеей. От его дыхания в холодном воздухе оставались плотные полосы пара. Когда из-за поворота показалось инвалидное кресло, Питер лишь молча сузил зрачки. Сегодня Валери управляла каталкой сама: её левая, здоровая рука уверенно толкала холодный металлический обод колеса, а правая, изломанная комой, безжизненно лежала на коленях. Сиделки рядом не было. — Ты сегодня раньше, — заметила она. Колеса кресла со скрипом замерли на влажном гравии. — Проверяю гипотезу, милая, — лениво отозвался Питер, но его ноздри хищно зафиксировали шлейф, идущий от нее — запах шерстяного ворса, горьких таблеток и застарелого пепла, который после вчерашнего флешбэка снова стал чуть отчетливее. — Если я приду первым, ты всё равно найдешь дорогу к этой скамейке? Валери глухо фыркнула. Сегодня на ней была длинная юбка-миди из тяжелого, мягкого серого трикотажа и объемный кардиган, который сползал с её острого плеча, обнажая тонкую ключицу. Сначала разговор шел по привычным рельсам. Она хрипло, с трудом ворочая онемевшим языком, рассказывала о новой главе своей книжки — о герое, который «слишком упрям, чтобы сдохнуть». Питер слушал, но его взгляд неотрывно сползал вниз, к её неподвижным ногам, укутанным серой тканью. Под этой юбкой скрывалась главная ложь её тела. — Можно задать странный вопрос? — перебил он, и его бас прозвучал слишком тяжело, заставив утку на пруду испуганно забить крыльями по воде. — После всего, что ты уже выспрашивал? — Валери криво усмехнулась, левый уголок рта привычно отстал. — Попробуй. — Ты говорила, что ничего не чувствуешь ниже пояса. Абсолютно. Она кивнула, её ладонь спокойно разгладила складку на сером трикотаже. — Да. Там пусто. Питер не отвел взгляда. В его глазах золотистые искры на секунду вспыхнули и погасли, сменившись болотной темнотой. — Я хочу кое-что проверить. Валери приподняла правую, здоровую бровь. В её пустых человеческих зрачках не было девичьего смущения, только холодное, волчье любопытство Хейлов, которое не смогли выжечь даже шесть лет комы. — Что именно? Питер медленно перевел взгляд на подол её юбки, а затем обратно в её глаза, заставляя её понять всё без слов. Воздух между ними мгновенно стал густым и холодным, запахло озоном. — Позволь мне посмотреть на твои колени. Если это не вызывает у тебя отвращения, — произнес он вкрадчиво, почти шепотом. Валери изучала его лицо долгие несколько секунд. В её взгляде проскользнуло то самое тяжелое, царственное выражение Талии, от которого у Питера когда-то сводило челюсти. — О. Это не совсем удобно для прогулки… — она чуть наклонила голову, суставы шеи сухо хрустнули. — Но я не стеснительная, если ты об этом. Моё тело давно осмотрели все интерны этого штата. Просто… я правда ничего не чувствую ниже поясницы. Физически. В её ломком голосе не было ни капли жалости к себе или надрыва. Только сухой медицинский факт калеки. Питер кивнул. Его кулаки в карманах сжались до хруста костяшек. — Я буду осторожен. — С чего вдруг такая деликатность? — она ехидно сощурилась. — Практика, — отрезал он. Валери медленно, левой рукой потянула вверх край тяжелой серой юбки, обнажая бледные, худые колени. Кожа на них была истонченной, почти прозрачной, без единого волоска, тронутая синеватой сеткой вен из-за отсутствия нормального кровотока. Питер не бросился вперед. Он замер на секунду, впитывая этот вид, а затем медленно наклонился. Его широкая ладонь зависла в двух сантиметрах от её бледной кожи. Он держал пальцы неподвижно, давая ей последний шанс ударить его по руке. От его ладони исходила мощная, почти осязаемая волна оборотнического жара — тридцать девять градусов живой крови. Обычный человек почувствовал бы это тепло, даже не касаясь. Валери не шевельнулась. Её зрачки оставались неподвижными. — Серьёзно… ни горячего, ни холодного? — тихо, сорванным сипом спросил он. Его кадык тяжело дернулся. — Ниже пояса — глухо, как в танке. Ничего, — повторила она, глядя на его пальцы сверху вниз. Питер опустил руку. Его сухие, горячие подушечки пальцев плотно легли на её левое колено. Ткань кардигана с тихим шорохом скользнула по скамье. Он внимательно, хищно впился глазами в её лицо, выискивая малейшее вздрагивание век, расширение зрачков или изменение ритма дыхания. Ничего. Лицо Валери оставалось бледной, неподвижной маской. Казенная человеческая плоть не реагировала на Альфу. Питер медленно повел пальцами ниже по голени, изучая рельеф её мышц, которые за шесть лет комы слегка усохли. Его ладонь двигалась медленно, будто он читал карту с сожженными границами. Он искал хоть один живой нервный узел, хоть один судорожный отклик спящего зверя. Его пальцы скользили по холодной, гладкой коже, но под ней была лишь стерильная больничная пустота. — Ты… правда совсем ничего не чувствуешь, Валерия? — его голос упал до вибрирующего баса, от которого у него самого заныли ребра. — Нет, — ответила она спокойно, и её пустой взгляд встретился с его золотыми глазами. — Абсолютно ничего. В его глазах золотистые блики сменились темной, злой мутью раздражения. Питер злился не на нее — его бесила эта тупая, казенная немощь, когда тело некогда сильного хищника висит серым мешком и отказывается работать. — Нажми, — спокойно, без тени вызова повторила она. Питер замер на долю секунды, а затем с силой сжал её колено. Его широкая ладонь вдавилась в плоть, суставы пальцев побелели от напряжения. Он давил так, что у обычного человека треснула бы чашечка, а кожа под его ногтями мгновенно стала мертвенно-белой. Он ждал, в упор разглядывая её лицо. Валери даже не сморщилась. Её зрачки не расширились от боли, дыхание осталось ровным, а мышцы бедра под его пальцами не дали ни единого, даже микроскопического судорожного сокращения. Она просто смотрела на него сверху вниз — с тем же холодным, оценивающим любопытством, с каким он сам сканировал её шрамы. Волчица внутри неё спала под наркозом амнезии, но эта привычка не мигать и не прятать глаза перед лицом чужой силы никуда не делась. Это была порода Хейлов, которую не выжечь никаким пожаром. Питер разжал пальцы. На бледной коже Валери остались глубокие багровые вмятины, которые из-за плохого кровообращения наливались кровью слишком медленно. Он шумно, глубоко выдохнул сквозь зубы, пытаясь подавить волну разочарования, и только в этот момент его взгляд зацепился за то, что заставило его сердце болезненно пропустить удар. Чуть выше колена, там, где серая ткань трикотажной юбки задралась от его движения, не было привычных уродливых рубцов. Точнее, они были — тяжелые, рваные, багрово-сизые следы от ожогов четвертой степени, похожие на обгоревшую древесную кору. Но поверх этой изломанной плоти виднелись жирные, четкие края угольно-черных чернил. Питер бесцеремонно приподнял подол юбки выше, открывая бедро. Он смотрел не на усохшие мышцы, а на то, во что она превратила свое увечье. Там был огонь. Тонкие, хищные линии татуировки вплетались прямо в рваные края старых ожогов, повторяя их изгибы. Чернила превращали сморщенные уродливые шрамы в узоры, похожие на живые языки пламени или ветви дикого терновника. Валери не пыталась спрятать свое пепелище под длинными юбками — она сделала эту катастрофу частью собственного тела, превратив шрамы в жестокое искусство. Питер невольно провел подушечкой пальца вдоль одной из черных линий. Кожа там была жесткой, неровной, пахнущей мазью и свежим тату-пигментом. На этот раз он не давил. — Это ты сама придумала? — его голос упал до сиплого шепота. — Да. Если уж суждено до конца жизни носить на себе этот чертов огонь, пусть он хотя бы будет красивым, — она пожала левым плечом, и её кардиган снова съехал, обнажая бледную ключицу. В груди Питера что-то тяжело, со скрежетом повернулось. Ей не нужна была жалость. В этих черных линиях на мертвой коже было столько же злого, упрямого характера, сколько в лучшем из Хейлов до пожара. Она выживала не как жертва, а как хищник, перемалывающий свою боль в оружие. Он отстранился, но не ушел. Его плечо, обтянутое тяжелой кожей куртки, теперь почти вплотную прижималось к её плечу, передавая ей его сильный оборотнический жар. — А во сне? — спросил он тихо, и его бас заставил воздух между ними завибрировать. — Там, внутри твоей головы… ты чувствуешь свои ноги? Валери отвела взгляд, уставившись на темную воду пруда, где ветер гонял сухие листья. На её лбу пролегла глубокая складка. — Иногда… перед самым пробуждением, мне кажется, что я бегу. Очень быстро, так, что ветки хлещут по лицу. Вокруг меня только темнота, глухой ночной лес и ледяной воздух в легких. Каждое движение легкое, горячее. А потом я открываю глаза — и всё. Бетонный потолок палаты и эта гребаная каталка. Питер замер, словно его с размаху приложили обухом по затылку. В ушах у него с металлическим звоном зашумела кровь. Бег. Сон о беге в лесу. — Хорошо, — произнес он медленно, и на его губах впервые появилась настоящая, злая ухмылка. Челюсти свело от лихорадочного азарта. — Значит, проблема не в нервах. Хребет цел. Мозг выдает сигнал. Она повернула к нему голову, внимательно и хмуро разглядывая его сузившиеся зрачки. — Ты говоришь так, будто знаешь диагноз лучше моих нейрохирургов. Питер встретил её пустой человеческий взгляд, в котором сейчас зарождалось что-то опасное. — Я просто проверяю, насколько глубоко тебя замуровали, — ответил он честнее, чем позволял себе за последние шесть лет. Ветер с озера резко качнул тяжелые ивовые ветви. Густая серая тень упала на её колени, накрывая черные чернила и обгоревшую кожу. Питер смотрел на Валери, и в его голове все разрозненные куски досье, заметок Мориты и рисунков наконец выстроились в одну смертоносную цепь. Она не была беспомощным инвалидом и не была легкой добычей, которую можно забрать себе. Она была запертым волком, который просто забыл, как разжимать челюсти, но её тело уже видело лес. И Питер собирался стать тем, кто откроет эту чертову клетку.