Пламенный привет

После того разговора она исчезла. Не буквально — город по-прежнему жил, больница работала, осень не замедлилась. Она просто исчезла из парка. Из их скамейки. Из его привычного маршрута. В первый день Питер решил, что это совпадение. На второй — подумал, что её тело просто устало от процедур. На третий день он уже кожей знал: это реакция. Защитная. Он всё равно пришёл к пруду. Сел на скамейку, где влажные ржавые листья скапливались у кованых ножек, и ждал дольше обычного. Ветер с силой трепал темную маслянистую воду пруда, ивы шумели, но её коляска так и не показалась из-за поворота. Внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, неприятно, тупо тянуло. Это была не злость — это было осознание, что его инстинкты нажали туда, куда не стоило. Он выплюнул ей в лицо чистую правду, но правда оказалась слишком прямой, жесткой и горячей для человека, который шесть лет гнил под наркозом. Валери тем временем выстроила стену быстро и аккуратно, как умеет только хищник, который давно научился выживать в казенных клетках. Она не прикасалась к телефону. На занятия ЛФК теперь просила приходить только Дафну, чтобы та возила кресло и не давала реабилитологу лишний раз распускать руки. Доктор Морита передал Питеру сухо, пахнущими кедровой корой губами: «Мисс Грей предпочитает пока не принимать посетителей. Ей нужен покой». Предпочитает. Питер почти усмехнулся, и его клыки коротко царапнули нижнюю губу. Она не убегала из больничного городка — с её мертвыми ногами далеко не убежишь. Она уплотнялась. Сжималась внутрь себя, туда, где было безопасно — в черные чернила и шершавую бумагу. В окне её палаты на втором этаже горел едкий люминесцентный свет до глубокой ночи. Она писала. Много. Лихорадочно быстро, ломая грифели карандашей и пачкая ребро ладони графитовой крошкой. Сцены в её черновиках стали резче, холоднее, плотнее. Новая героиня в её истории больше не позволяла волку приближаться к себе ближе трех метров. Отталкивала первой, скалила зубы, контролировала каждый вдох. Не чувствовала ничего. Так было проще. Чистая физиология выживания. Проще быть автором фэнтези, чем живой женщиной. Проще оставаться сторонним наблюдателем, чем объектом чужого злого желания. Слова Питера застряли в её сожженных легких не потому, что они были мерзкими или оскорбительными. Они были смертельно опасными. «Тебя можно хотеть». Если это правда — значит, её казенное тело всё ещё живое. Если она живая — значит, эта волчья кровь внутри неё снова может всё потерять. Если она может потерять — значит, снова будет адски, невыносимо больно. А эту боль она уже проходила до самого дна. Огонь. Вонь паленого мяса. Кома. Стерильная пустота. Снова нырять в этот кошмар — нет. Она решила: безопаснее, если этот мужчина с золотыми глазами перестанет смотреть на неё так, будто видит её насквозь. Безопаснее, если он останется просто случайным знакомым из парка. Или вообще никем. В парке Питер встал со скамейки только тогда, когда окончательно стемнело и пруд превратился в черную кляксу. Он всё понял. Она не обиделась на его слова. Она испугалась его оборотнического жара. И это было в сто раз хуже. Страх хищника не лечится напором. Его нельзя продавить силой Альфы, от этого зверь внутри неё забьется еще глубже под корягу. Питер почувствовал, как по затылку прокатилась волна раздражения — не на нее, на самого себя. Он слишком увлекся, захотел ускорить процесс, вытащить её из этой амнезии одним рывком. А она выбрала единственный способ выжить, который помнили её кости — закрыться в норе. И теперь вопрос был не в том, прикатит ли она завтра свое кресло к старой иве. Вопрос был в другом: позволит ли он ей остаться в своей стерильной крепости — или всё-таки вколотит свои ботинки в больничный линолеум и выбьет эту чертову дверь.