Пламенный привет

Слухи не вспыхнули — они накапливались, как сырость в углах старого подвала. Сначала Лиам заметил, что Питер слишком регулярно появляется в парке. Не случайно, не срезая путь через аллеи. Почти по часам. Потом Мейсон подтвердил: всегда в одно и то же время, на одной и той же облупившейся зеленой скамье. Всегда с одной и той же девчонкой в инвалидной каталке. Потом Скотт пришел сам. Он не стал лезть наперерез сразу — замер в густой тени старых плакучих ив, втягивая носом холодный воздух. Питер сидел рядом с человеком. Спокойный, с расслабленными плечами. Не скалил зубы в своей привычной злой ухмылке, не играл словами, не пытался никого спровоцировать. И именно эта неестественная, глухая тишина Хейла пугала Альфу сильнее всего. Через два дня они пришли втроем — Скотт, Лиам и Дерек. Не для драки. Чтобы раскопать, что за чертовщину Питер прячет под больничным забором. Когда их тяжелые ботинки с хрустом ступили на влажный гравий аллеи, Питер уловил их адреналиновый шлейф и запах бензина от куртки Дерека еще за сотню метров. Валери даже не успела повернуть голову. — Мне нужно отойти на минуту, милая, — произнес он спокойно, но воротник его кожанки жестко теранул по шее. — Очередная тайная организация пришла вербовать тебя в свои ряды? — Валери прищурилась, прижимая ладонью шершавую страницу блокнота. Ребро её руки было серым от графита. — Клуб по интересам, — сухо отрезал он, поднимаясь. Питер отошел с ними вглубь просеки, под голые сучья сосен. Скотт не стал тратить воздух на вежливые предисловия. — Ты зачастил на эту скамейку, Питер. — Я живу в этом округе, Скотт. Имею право дышать кислородом, — лениво отозвался тот, засунув руки в карманы. — Ты систематичен, — голос Макколла прозвучал твердо, как удар доски. — Это не просто прогулки от скуки. Твой пульс меняется, когда ты подходишь к ней. — Тебя это как-то тревожит, истинный Альфа? — Да. Тревожит. Лиам сделал шаг вперед, его ноздри хищно расширились, улавливая запах больничного антисептика и целлюлозы со стороны скамьи. — Кто она такая? — Человек, — соврал Питер без единой интонации. — Обычная пациентка из реабилитационного крыла. — И ты просто так торчишь с ней часами? — Скотт не отводил своих сузившихся зрачков от его лица. — Без всякой скрытой причины? Питер посмотрел на него в упор, и золото на самом дне его глаз на долю секунды вспыхнуло опасным, болотным блеском. — А что, если эта причина, Скотт… вообще не твоего ума дело? Воздух между ними мгновенно натянулся, запахло озоном и предвкушением драки. Лиам непроизвольно сжал кулаки. — Ты редко вкладываешь свое время без личной выгоды, Питер, — глухо вставил Скотт. — Возможно, ты меня слишком сильно недооцениваешь. В его сорванном басе не водилось ни капли издевки. Это не было шуткой. Дерек всё это время стоял молча, за заслоном из сосновых веток. Он не вслушивался в их пустую словесную пикировку. Его обоняние и взгляд были намертво прикованы к инвалидному креслу у пруда. Девчонка сидела спокойно. Её дыхание было ровным, она не дергалась, не искала глазами Питера и не выглядела испуганной жертвой, которой манипулируют. Под колючим казенным пледом её фигура казалась изломанной, но в самой посадке головы сидела какая-то жесткая, монолитная устойчивость. Дерек сделал шаг в сторону, бесшумно отделяясь от парней, и пошел по сырому мху прямо к скамейке. Он не собирался устраивать сцену перед человеком. Он просто хотел проверить свое странное, зудящее под кожей ощущение. — Он часто сюда приходит? — спросил Дерек нейтрально, остановившись в двух шагах от её каталки. От него пахло сырой хвоей и тяжелым мускусом Альфы. Валери медленно, со сухим хрустом шейных позвонков повернула к нему голову. И весь привычный мир Дерека с оглушительным скрежетом треснул пополам. Этот взгляд. В нем не было девической растерянности или больничного уныния калеки. На него смотрели стеклянные, немигающие глаза взрослой, породистой волчицы, которая привыкла отдавать приказы, а не подчиняться чужой силе. — Часто, — ответила она абсолютно спокойно, и левый уголок её рта привычно отстал в кривой усмешке. — Вас это как-то беспокоит, сэр? Тембр её голоса из-за перенесенной комы был мягче и сиплее, чем в его воспоминаниях. Но эта шершавая, колючая интонация Хейлов — нет. Она осталась прежней. Перед глазами Дерека мгновенно, до тошноты вспыхнула залитая солнцем пыльная площадка за старым особняком. Лора, громко ржущая у крыльца. Сам он — мелкий, запыхавшийся, с ободранными коленями. И она. Старше него, сильнее, стоящая выше в иерархии стаи Талии. «Хейл, твою мать! Если ты ещё раз замедлишься на повороте, я тебя сама через этот забор переброшу. Шевелись!» Она никогда не была глупым волчонком. Она была полноценной охотницей. Взрослой волчицей стаи. Ей было двадцать лет, когда их дом полыхнул, превратившись в уголь. Дерек тогда был младше, глупее. Он смотрел на её бледное лицо со шрамами от ожогов и черными татуировками пламени на коленях, чувствуя, как вся кровь физически отступает от его щек, оставляя кожу ледяной. В ушах с металлическим звоном зашумела кровь, заглушая крики уток на пруду. Это было биологически невозможно. Бред. Сумасшествие. Он сам видел серую гранитную плиту на кладбище за городом. Сам читал выбитые буквы на камне. Валери Хейл. Девчонка из его стаи, которую они шесть лет считали прахом, сидела перед ним в казенном кресле-каталке. — Мы… знакомы? — спросила она ровно, упрямо фиксируя его панику своими карими глазами. Дерек открыл рот, но из его горла не вылетело ни единого звука. Хорда связок просто онемела. Потому что он не имел на это никакого биологического права. Она ничего не помнила. Её мозг был чист, как выбеленная хлоркой больничная стена. И он не собирался становиться тем, кто с размаху швырнет в её изломанное тело этот раскаленный кусок прошлого. — Возможно, — вытолкнул он из пересохшего горла глухой, сиплый звук, который едва можно было разобрать за шумом озерного ветра. Валери сузила карие глаза, прищурившись. Тот самый тяжелый, породистый прищур старшей волчицы стаи Талии. И Дерек физически, кожей почувствовал, как его собственные мышцы под курткой инстинктивно сжались, возвращая его в состояние испуганного, запыхавшегося щенка на пыльной лесной просеке. — Тогда перестаньте пялиться на меня так, будто я призрак, вылезший из могилы. Этот её шершавый, ломкий тон ударил его под дых. Дерек тяжело сглотнул вязкую слюну. Потому что именно так он на неё и смотрел — как на восставшего из мертвых призрака, чье имя шесть лет было выбито на сером кладбищенском граните. Скотт и Питер быстро вернулись из-за сосновых веток, хрустя тяжелыми подошвами по влажной придорожной грязи. — Всё нормально? — тихо, с нажимом спросил Скотт, переводя взгляд со старика на калеку в кресле. Его ноздри хищно расширились. Дерек проигнорировал Альфу. Он смотрел только в упор на Питера, фиксируя его каменное лицо со шрамом на щеке и сузившиеся зрачки, налитые болотным золотом. Теперь картинка в его голове наконец захлопнулась со звуком железного замка. Это была не человеческая девчонка. Это не была очередная безумная интрига Питера ради власти в округе. Это была их стая. Самая настоящая кровь Хейлов. Только не его, Дерека, стая. Они с Лорой тогда собрали вещи, завели маслкар и уехали прочь из округа, оставив за спиной только остывший пепел особняка и запертые двери моргов. Они бросили всё. А Питер — нет. Питер остался гнить в палате номер четыре, а потом выгреб её из этого медицинского ада. Дерек сделал один короткий, едва заметный кивок подбородком в сторону дяди. Это было их сухое, звериное признание факта. Не союз против охотников. Не прощение за старые убийства. Просто: я всё понял. Я отступаю. — Мы уходим, Скотт, — произнес Дерек ровно, и его куртка натянулась на широких плечах. Макколл нахмурился, его пульс зачастил от непонимания. — Что? Дерек, подожди, мы ведь хотели узнать… — Мы уходим. Сейчас же. Без лишних человеческих объяснений Дерек развернулся на каблуках, вколачивая ботинки в мокрый гравий, и быстро пошел прочь по аллее в сторону парковки. Лиам и Скотт, переглянувшись, двинулись следом, шурша кустами сирени. Валери спокойно наблюдала за их уходящими спинами, слегка наклонив голову набок. Суставы её шеи сухо хрустнули. Когда Питер снова опустился на облупившуюся зеленую рейку скамьи рядом с её колесами, обдав её лицо своим сухим бензиновым жаром в тридцать девять градусов, она хмыкнула: — Твой хмурый приятель в куртке выглядел так, будто у него на глазах привидение только что съело его завтрак. Кто он такой? Питер выдержал долгую, удушливую паузу, слушая, как в кустах затихают шаги стаи Скотта. Его кадык тяжело, судорожно дернулся. — У него просто слишком хорошая память на старые лица, милая. Избыточная. Она глухо, лающе фыркнула, поправляя левой рукой колючий серый плед на неподвижных коленях. — Жаль, что у меня — нет. Моя голова пустая, как жестянка. И в этой её сиплой фразе, вылетевшей изо рта вместе с полоской серого пара, было куда больше физической, соматической боли, чем её разбитый амнезией разум мог сейчас переварить. Она злилась на свой паралич и свою пустую память.