Обратная сторона долга

      Утренний туман на Пандоре всегда пахнет одинаково — сырой землей, перепревшей листвой и чем-то острым, напоминающим запах грозы, который застревает в легких прежде, чем огромный газовый гигант Полифем успеет высушить мир своим отраженным светом. На высоких скальных уступах, где древний камень обрывается крутыми каскадами, заросшими скользким светящимся мхом, воздух казался густым, почти осязаемым. В такое время лес еще не проснулся окончательно, он лишь сонно ворочался, шурша чешуей гигантских папоротников, но наша компания уже давно была на ногах. В двадцать один год тело не просит отдыха, оно требует движения, жара в мышцах и того самого момента, когда гравитация на долю секунды перестает существовать.       Нас было шестеро. Те, кто уже прошел обряд инициации, кто натянул свою первую тетиву из сухожилий лесного зверя и чей взгляд давно перестал быть детским и расфокусированным. Мы расположились на широком выступе, который мы называли «Языком Эйвы» за его причудливую изогнутую форму. Рул, высокий и жилистый парень с резкими чертами лица, в очередной раз пытался доказать Тсауни, что сможет пройти «игольное ушко» — узкий, забитый колючими лианами лаз между двумя поваленными деревьями — не издав ни единого звука и не потревожив ни одного листа. Это было наше излюбленное соревнование: проверка не столько силы, сколько того звериного чутья, которое заставляет На’ви сливаться с лесом в единое целое.       Сидя на краю обрыва и свесив ноги в пустоту, я лениво подбрасывала на ладони плод тэптуна. Тёмная, шероховатая кожица фрукта была холодной от утренней росы. Внутри меня разливалось то специфическое спокойствие, которое доступно лишь тем, кто точно знает свое место в этом огромном, кишащем опасностями мире. Я не была вождем, не была дочерью великого воина, чье имя заставляет содрогаться камни. Я была просто Тирен. Охотницей, которая научилась слушать тишину раньше, чем начала говорить. И эта свобода — свобода быть просто частью племени, а не его символом — казалась мне самой дорогой вещью на свете.       — Смотрите и учитесь, пока я добрый! — Рул заложил руки за голову, готовясь к прыжку через расщелину. — Тсауни, если я не задену ни одной колючки, ты отдашь мне свой нож на восемь триад. — А если заденешь, — Тсауни, сидевшая рядом со мной и сосредоточенно вплетавшая в косу тонкое перо лесного хищника, даже не подняла глаз, — то будешь чистить мои стрелы, пока Полифем не скроет Альфу трижды. Согласен?       Рул фыркнул, его хвост нервно дернулся, выписывая в воздухе замысловатый узор. Тело уже просело, пружиня на мускулистых ногах, когда тишину нашего утра беспардонно рассек резкий, слишком громкий для этого часа голос. — Я сделаю это лучше, чем вы все вместе взятые!       Даже не оборачиваясь, ощущалась волна легкого раздражения, смешанного с привычным снисхождением. Ло’ак. Он ворвался в пространство, подобно молодому икрану, который только осознал наличие крыльев, но так и не понял, как ими управлять. В свои годы этот мальчишка умел заполнять собой всё вокруг, принося хаос и ту избыточную энергию, которая в лесу обычно заканчивается либо сломанными костями, либо встречей с крупным хищником.       Младший сын Салли замер на краю уступа, тяжело дыша. Кожа ещё блестела от испарины после быстрого подъема, а в глазах горел тот самый огонь, который так часто заставлял его отца хмуриться. Ло’ак отчаянно хотел быть своим. Взгляд скользил по нам — по тем, кто был старше, опытнее, кто уже успел обрасти той невидимой кожей воина, которую не пробивают случайные насмешки, — и в этом взгляде жила такая жажда признания, что становилось почти неловко.       Я продолжала подбрасывать фрукт, наблюдая, как яркие лучи Альфы-Центавра А пробиваются сквозь густую пелену облаков, окрашивая верхушки деревьев в ядовито-зеленые и золотистые оттенки. Под нами расстилался океан листвы, где тени медленно отступали, обнажая флуоресцентные прожилки растений, всё ещё слабо мерцающих, сопротивляясь наступающему дню. — Ло’ак, — произнесла я, не меняя позы, — последний раз, когда подобное звучало из твоих уст, Нетеяму пришлось полчаса выдумывать героическую историю о том, как ты пал в грязь, запутавшись в собственных ногах. Хотя все прекрасно знали, что ты просто изображал икрана без крыльев на той старой лиане. Иди поешь, воин. Твой желудок сейчас шумит громче, чем амбиции.       Компания взорвалась коротким, лающим смехом. Рул, так и не прыгнувший, расхохотался первым, хлопая себя по коленям. Тсауни лишь едва заметно улыбнулась, не прерывая занятия. Ло’ак вспыхнул. Синий оттенок кожи на скулах стал гуще, темнее. Он сделал шаг вперед, явно собираясь выдать какую-нибудь колкость в ответ, но замер на полуслове.       Ритм леса изменился. Это был не ветер и не крик птицы. Это было ощущение тяжести, возникающее всегда, когда рядом появляется тот, кто привык нести слишком много.       Нетеям.       Он двигался по тропе спокойно, почти бесшумно, но присутствие ощущалось как холодная тень в жаркий полдень. Идеальная осанка, взгляд строго вперед и та самая аура «образцового старшего сына», сопровождавшая его вместо тени. Пока мы дурачились, он тренировался. Пока мы спорили из-за ножей, он заучивал приказы отца.       Я видела, как Тсауни и другие девушки невольно подобрались. Спины выпрямились, движения стали плавнее, в глазах появилось то выражение, которое приберегают для тех, чьё будущее уже расписано великими делами. Магия статуса наследника работала безотказно. Даже Рул перестал скалиться и принял более достойную позу.       Все, кроме меня.       Я не шелохнулась. Наоборот — демонстративно расслабила плечи, ощущая, как холодный плод в ладони теплеет от кожи. Для меня Нетеям не был символом. Передо мной стоял девятнадцатилетний парень, который, казалось, разучился просто сидеть на камне и ни о чем не думать. Функциональная машина, заточенная под одну задачу — не разочаровать Джейка Салли. Это вызывало не благоговение, а колкую, упрямую скуку.       Нетеям остановился в паре шагов от Ло’ака. Взгляд прошёлся по компании, цепляясь за каждого, пока не остановился на мне. Ни враждебности, ни тепла — только тяжёлая серьёзность, от которой хотелось либо зевнуть, либо встряхнуть его за плечи, чтобы проверить, живой ли он там вообще.       Я выбрала второе. По-своему.       Вместо приветствия резкий взмах кисти — и плод тэптуна полетел прямо в лицо.       Реакция была мгновенной. Отточенное движение солдата: рука метнулась вверх, пальцы сомкнулись на фрукте в считанных сантиметрах от носа. Он даже не моргнул. Но я видела, как напряглись жилы на шее и плотно сомкнулись губы. — Отец ждет нас на стрельбище, — произнес он, проигнорировав выпад. Голос — ровный, лишенный красок, как камень, обточенный водой. — Ло’ак, идем. Мы уже опаздываем.       Младший брат проворчал что-то недовольное, но спорить не стал. Последний завистливый взгляд — и неохотный шаг в сторону старшего.       Нетеям остался стоять, сжимая фрукт так, словно это была не сочная мякоть, а рукоять кинжала. Фигура на фоне огромного диска Полифема казалась высеченной из тёмного камня. Ни сомнения, ни лишнего движения. Парню было девятнадцать, но в походке и манере держать голову читался груз целого поколения.       Я не стала дожидаться, пока он соизволит уйти. Пружинисто спрыгнув с валуна, я приземлилась на мягкий ковер из опавших соцветий, не издав ни звука. Ступни впились в податливую почву, улавливая вибрацию корней. Я сделала два широких шага, оказываясь в опасной близости от «идеального сына». На таком расстоянии я могла видеть каждую светящуюся точку на его скулах, каждый шрам, оставленный густыми зарослями во время патрулирования. — Твой отец ждёт воинов, Нетеям, — произнесла я, не отводя взгляда. — А ты снова пришёл поработать нянькой для младшего.       Я протянула руку и, прежде чем он успел осознать маневр, ловко выхватила плод тэптуна из его пальцев. Мои ногти едва заметно скользнули по его ладони, и я почувствовала, как он напрягся, словно я была ядовитой змеей, внезапно выползшей на тропу. Это было почти забавно — наблюдать, как в его голове сталкиваются заученная вежливость и глухое раздражение, которое он так старательно пытался подавить. — Расслабь хвост, — добавила я, проходя мимо и нарочито задевая плечо. — Мы его не съели. Почти. Хотя признаю, Ло’ак иногда бывает слишком шумным, чтобы его хотелось оставить в компании надолго. Но он хотя бы помнит, как это — смеяться без разрешения командира.       Я почувствовала на своем затылке его тяжелый, немигающий взгляд. Это было похоже на физическое давление, на холодный поток воздуха, который тянется за икраном перед самой атакой. Нетеям ничего не ответил. Тишина, повисшая между нами, была колючей, наполненной невысказанными словами и тем глубоким непониманием, которое всегда разделяет людей, живущих по правилам, и тех, кто создает эти правила для себя сам.       Ло’ак, уже отошедший на несколько шагов, обернулся и коротко усмехнулся, явно оценив мою дерзость. В глазах промелькнула искра благодарности — за то, что кто-то посмел выбить почву из-под ног его безупречного брата, за то, что кто-то не увидел в Нетеяме живую икону племени.       — Идем, Ло’ак, — повторил Нетеям, и на этот раз в его голосе прорезалась едва заметная хрипотца. Он развернулся на пятках, демонстрируя безупречную выучку, и зашагал прочь, увлекая за собой брата.       Я смотрела им вслед, пока синие фигуры не растворились в изумрудном мареве. За спиной жизнь возвращалась: Рул снова подначивал Тсауни, кто-то звал к реке. Я же продолжала вертеть в руках фрукт.       Для Оматикайя семья Салли была сакральным центром. Вокруг них вращались легенды, имена произносили с придыханием, успехи считались общими, а провалы — трагедией. Но я видела и другую сторону этой медали. Чем выше ты стоишь, тем меньше земли остается под твоими ногами. Нетеям был выше всех, и именно поэтому он казался мне самым одиноким существом в этом лесу.       Взгляд скользнул к центральному лагерю, где над кронами поднимался дым костров. У Древа-Дома, жизнь текла по древним законам. Там восседал Эйтукан, чей мудрый и суровый лик всегда напоминал мне о корнях, которые уходят глубже, чем любая человеческая тактика. Мо’ат плела полотно судьбы, соединяя души на’ви с Эйвой. И где-то в этом сложном узоре была я — Тирен.       Мне исполнился двадцать один год. Многие сверстницы давно выбрали пару. Рул иногда задерживал на мне взгляд, старался быть рядом, делил лучший кусок мяса. Надёжный охотник, достойный защитник. Но при мысли о тихой стоянке у реки внутри поднимался протест.       Мой мир не ограничивался плетением корзин или заботой о потомстве. Пока другие девушки слушали песни Мо’ат о любви и единстве, я слушала Джейка Салли. Я наблюдала за тем, как он расставляет патрули, как анализирует движение теней в джунглях, как учит нас предвидеть действия небесных людей еще до того, как они нажмут на курок своих грохочущих машин. Я была самоучкой в искусстве, которое многие считали «чужим» и «грязным». Но я знала: чтобы защитить этот лес, мало просто любить его. Нужно знать врага лучше, чем он знает сам себя.       Именно эта жажда знаний, эта вечная неудовлетворенность простыми ответами делала меня «неудобной». Для большинства воинов я была слишком резкой, слишком самостоятельной. Для Нетеяма я была хаосом, который он не мог упорядочить.       Я откусила кусок плода. Терпко-сладкий сок обжёг горло. Лес жил своей жизнью. Ветви шептались, птицы перекликались, а внутри зрело предчувствие перемен. Утренний ритм был нарушен. У этого нарушения был вкус тэптуна и цвет глаз Нетеяма — тех самых, где на мгновение мелькнуло сомнение.       Древо-Дом встретило привычным гулом — живым, вибрирующим ритмом, который проникал сквозь стопы и заставлял сердце биться в такт с великой колыбелью клана Оматикайя. После утренней прохлады скал воздух внутри гигантского ствола казался густым, наполненным ароматами жареных семян, сладкой смолы и пряного дыма костров, которые мы никогда не гасили полностью. Свет Альфы, пробиваясь сквозь колоссальное переплетение ветвей-террас, расчерчивал пространство длинными полосами, в которых медленно кружилась золотистая пыльца древесных цветов. Жизнь здесь не замирала ни на миг: женщины плели корзины из волокон лиан, напевая старинные песни, дети носились между исполинскими опорными корнями, воображая себя великими охотниками на палулуканов, а старики грелись в теплых пятнах света, падающего из прорех в кроне, обсуждая времена, когда небесные люди еще не отравляли атмосферу своим присутствием.       Путь к семейному очагу лежал через центральный ярус, где кора Келутрала за многие века стала гладкой и блестящей, словно отполированный камень. Ступая по этой упругой поверхности, я ловила на себе приветливые кивки соплеменников. Моя семья пользовалась заслуженным уважением. Отец считался одним из тех надежных воинов, на чьих плечах держалась безопасность периметра и спокойствие патрулей, а мать слыла непревзойденной мастерицей, чьи плетения славились крепостью и изяществом узоров. Это положение в племени было благословением и одновременно тяжелой ношей — быть дочерью «правильных» на’ви означало соответствовать ожиданиям, которые с каждым циклом становились всё более обременительными для моей колючей натуры.       Родители уже расположились у костра. Мать, Нейра, сосредоточенно помешивала в глиняном горшке дымящееся варево из корней и сочного мяса лесного зверя. Отец, Ка’лу, проверял натяжение тетивы своего длинного лука, внимательно осматривая каждое волокно. При виде меня на лице матери мелькнула мягкая улыбка, мгновенно сменившаяся тем особым оттенком беспокойства, который всегда появлялся у родителей, чьи дети слишком часто задерживались на дальних границах леса. — Эйва сегодня была щедра на прохладу, но, кажется, не на добычу? — Ка’лу поднял глаза, и в их уголках собрались мелкие морщинки. — Тирен, ты снова пропустила час общего пробуждения, когда Полифем еще только начинал озарять вершины. — Я была на дальнем склоне с Рулом и остальными, — ответила я, опускаясь на расшитый ковер из сухих ароматных трав. — Там же пересеклись с сыновьями Салли. Ло’ак, как обычно, пытался доказать, что он лучший охотник в лесу, а Нетеям... Нетеям пришел за ним присматривать.       Ка’лу чуть приподнял бровь, уловив в моем голосе привычную нотку скепсиса. — Старший сын Салли несет тяжелую ношу, Тирен. Не суди его строго за то, что он серьезно относится к своим обязанностям. — Я и не сужу, отец, — я пожала плечами. — Просто иногда кажется, что он скоро забудет, как ходить просто по земле, а не маршировать по приказу.       Мать тихо вздохнула, осторожно разливая варево по широким деревянным чашам. — Тебе нужны силы воина, а не только холодные размышления о чужих ошибках. Поешь.       Завтрак проходил в уютном, но слегка натянутом молчании, прерываемом лишь треском углей. Для моих родителей мир оставался понятным, незыблемым и гармоничным: существовала воля Эйвы, бесконечный круг жизни и священные обязанности перед кланом. Для меня же эта картина давно дала трещину. Я видела стальных птиц, терзающих небо, и понимала, что одних лишь старых песен и костяных наконечников скоро станет недостаточно. Мне исполнился двадцать один год, и каждый раз, когда мать невзначай упоминала, что у Рула в этом сезоне выдался отличный улов, или как удачно расположилась новая стоянка у берега реки, внутри меня росло глухое, вибрирующее сопротивление. Это не было предательством традиций или нелюбовью к моему народу — это было острое, почти болезненное осознание того, что буря уже на горизонте. Плести корзины и обсуждать союзы, пока небо затягивает едким дымом, казалось мне верхом безрассудства. — Эйтукан спрашивал о тебе вчера, — вдруг произнес отец, откладывая лук в сторону и внимательно глядя на меня. — Старый вождь до сих пор помнит, как ты еще ребенком пыталась переспорить его в вопросах того, куда полетят семена при смене ветра. Он высоко ценит твой живой ум. Но он также сказал, что воин без привязи подобен стреле без оперения — она летит быстро, она остра, но она никогда не знает точно, в какую цель попадет.       Слова об Эйтукане заставили меня на мгновение замереть с чашей в руках. Вождь всегда был для меня кем-то неизмеримо большим, чем просто мудрым правителем Оматикайя. В его суровости и непоколебимой верности древним обычаям я видела ту самую незыблемую скалу, на которой держалось всё наше хрупкое существование. Его редкая благосклонность была моим тайным сокровищем. Иногда, когда он задерживал на мне свой пронизывающий, видящий насквозь взгляд, мне казалось, что он понимает всё: и мои потаенные страхи, и мою неутолимую жажду знаний, и ту опасную непокорность, которую я так старательно маскировала под безупречную дисциплину. Эйтукан был тем самым дедушкой, которого у меня никогда не было — строгим, мудрым и бесконечно далеким в своем величии, но дающим мне негласное право быть собой.       Закончив трапезу и поблагодарив родителей едва заметным касанием ладони ко лбу, я поспешила прочь от костра, пока разговор не свернул на неизбежную тему выбора пары и семейного очага. Мое сердце требовало совершенно иного ритма, далекого от домашнего уюта.       Спускаясь на нижние ярусы Келутрала, туда, где располагались широкие площадки для тренировок и сбора отрядов, я заметила знакомую фигуру, которая резким контрастом выделялась на фоне синей кожи и изящных пропорций моих соплеменников. Паук сидел на поваленном, покрытом светящимся лишайником стволе, сосредоточенно ковыряясь в каком-то обломке серого пластика, найденном, по всей видимости, на месте заброшенных стоянок небесных людей. Его дыхательная маска тускло отсвечивала в полумраке корней, а маленькое человеческое тело казалось пугающе хрупким и нелепым среди исполинских растений Пандоры.       Многие в племени старались обходить Паука стороной, словно саму тень опасности. Для большинства воинов он был лишь живым напоминанием о боли, о тех существах, что принесли смерть в наш священный дом. Но для меня Паук не был угрозой. Он был уникальным ключом к пониманию того, что находилось за гранью нашего мира. — Снова копаешься в останках машин, Майлз? — я остановилась совсем рядом, позволяя своей тени накрыть его импровизированную мастерскую.       Паук заметно вздрогнул, но, узнав мой голос, тут же расслабился, не отрываясь от своего занятия. Он поднял голову, и за толстым стеклом маски сверкнули живые, лихорадочно блестящие глаза существа, которое упорно отказывалось признавать себя побежденным. — Это не просто останки, Тирен. Это распределитель питания от старого разведывательного дрона. Если мне удастся понять, как именно он замыкает цепь в аварийном режиме, можно будет вычислить, почему их техника всегда делает этот странный крюк при потере сигнала с базы. Джейк упоминал об этом на уроках, но он больше говорит о том, как попасть в двигатель, а не о том, почему этот двигатель вообще работает именно так.       Я присела рядом на корточки, внимательно рассматривая непонятную, угловатую железку в его испачканных руках. — Ты понимаешь их логику лучше многих, Паук. Скажи мне, почему они строят всё, исходя из прямых линий и острых углов? В нашем лесу нет прямых линий. Эйва не терпит такой резкости. Это делает их машины уязвимыми, заметными издалека, но они с упорством безумцев продолжают биться об эти углы. — Потому что они не слышат и не чувствуют этот мир, — Паук пожал плечами, и его голос через внешний динамик маски прозвучал слегка приглушенно. — Они строят стены не только из бетона, но и в своих головах, чтобы отгородиться от того, чего они смертельно боятся. Но эти стены — их единственная опора и сила. Если ты досконально знаешь, как устроена чужая стена, ты всегда будешь знать, куда именно нужно нанести удар, чтобы она рухнула.       В этом коротком, деловом обмене фразами для меня было гораздо больше смысла и понимания, чем во всех утренних наставлениях моей матери. Паук не пытался подстроиться под образ идеального на’ви, он не искал одобрения предков — он просто выживал в мире, который был ему чужд, используя для этого каждую крупицу доступной информации. И я глубоко уважала эту черту. Я подпускала Майлза к себе ближе остальных детей Салли именно потому, что в его присутствии мне не требовалось надевать маску правильной дочери племени. Мы оба были добровольными исследователями на самом краю пропасти. — Салли скоро начнет разбор полетов на дальнем стрельбище, — произнесла я, поднимаясь на ноги и проверяя крепления своего снаряжения. — Собираешься присутствовать? — Нетеям наверняка уже там, — Паук недовольно поморщился, откладывая пластиковую деталь. — Он опять примется строить из себя великого командира и по три раза проверять, надежно ли у меня закреплены запасные фильтры. Он хороший парень, правда, но иногда рядом с его правильностью становится просто невозможно дышать. Слишком много устава, Тирен. — Он всего лишь делает то, чему его усердно учили с первого вдоха, — я невольно вспомнила нашу утреннюю встречу, его застывшее лицо и ту странную, холодную твердость ладони, когда я вырывала у него фрукт. — Идем. Нам стоит посмотреть, чему именно его научили на этот раз и насколько это применимо в настоящих зарослях.       Мы направились в сторону западного склона, где лес расступался, обнажая глубокий каньон, вечно затянутый сизым туманом. Паук ловко перепрыгивал через выступающие корни, и в его движениях не было грации на’ви, но была та самая суетливая, отчаянная цепкость, которая всегда заставляла меня задумываться: как это — жить в мире, который не слышит твою песнь через узы Цахейлу? Для него Пандора была набором физических препятствий, а не живым организмом. И всё же он справлялся.       Мы вышли на широкую платформу, образованную гигантским грибом-трутовиком. Его поверхность была достаточно твердой, чтобы выдержать десяток воинов. Внизу, на фоне рыжеватых скал, Салли проводил разбор утреннего дозора. Его голос, хриплый и уверенный, был для меня своего рода музыкой — ритмом новой реальности, в которой нам всем предстояло выживать. Я замерла, прислонившись плечом к шершавому стволу дерева, и жестом велела Пауку замолчать.       Я глубоко уважала Джейка. Не за то, что он был Торук Макто, и не за громкое имя. Я уважала его за ясность мысли. В мире, где многие полагались лишь на интуицию и благословение Эйвы, он принес нечто иное — холодный расчет и понимание того, как работает враг. Я ловила каждое слово, каждое движение, стараясь понять, как человек смог так глубоко срастись с нашим миром и при этом не растерять свою прежнюю жесткость. Это была та самая наука, которую я постигала в одиночку, втайне от родителей. — Смотри на него, — шепнул Паук, указывая на Нетеяма.       Старший сын Салли стоял по правую руку от отца. Если Джейк был пламенем, то Нетеям был закаленной сталью. Он не просто слушал — он был воплощением приказов. В каждом жесте, в том, как он проверял снаряжение Ло’ака или поправлял стойку Кири, читалась непомерная ответственность. Он нес её так гордо, что это почти вызывало у меня физическую боль.       Я видела, как Нетеям натянул лук. Это было красиво. Чистое, совершенное движение, отточенное до автоматизма. Стрела ушла в цель, едва задев воздух. Ло’ак рядом с ним выглядел взмыленным и нетерпеливым, его выстрелы были хаотичными, полными жизни и ошибок. А Нетеям... он был безупречен. И именно эта безупречность заставляла меня чувствовать странное беспокойство. Он так старался быть идеальным отражением своего отца, что, казалось, перестал слышать собственный ритм. — Он слишком напряжен, — едва слышно произнесла я, обращаясь скорее к самой себе. — Кто? Нетеям? — Паук взглянул на меня с любопытством. — Он лучший из нас, Тирен. Джейк говорит, что на него всегда можно положиться. — В этом и проблема, Майлз. На скалу тоже можно положиться, пока она не даст трещину от слишком сильного давления.       Я дождалась, когда Джейк закончит объяснение. Вмешиваться в уроки мне бы и в голову не пришло — Салли знал о войне больше, чем всё наше племя вместе взятое, и я слишком ценила возможность просто слушать, чтобы портить это пустыми спорами. Его авторитет был для меня неоспорим в вопросах тактики, и я жадно впитывала каждое слово, перетирая его в уме, словно зерна в ступке, отделяя полезное от наносного. Но как только официальная часть закончилась, и воины начали расходиться, магия момента рассеялась.       Нетеям заметил нас с Пауком почти сразу. Он передал свой тяжелый лук Ло’аку — тот принял его с явной неохотой, едва не споткнувшись под весом ответственности — и направился в нашу сторону. Походка была чересчур правильной, чересчур выверенной. В каждом шаге читался «старший сын», «наследник» и «солдат». Это раздражало меня на каком-то подсознательном уровне. — Тирен, — он кивнул, остановившись на расстоянии пары шагов. Тот самый барьер, который Нетеям всегда воздвигал между собой и остальными. — Ты снова в тени. Отец учит не только смотреть, но и практиковаться.       Его голос был спокойным, ровным, лишенным той искры озорства, которая еще тлела в Ло’аке. Нетеям говорил так, будто зачитывал устав, и это вызывало у меня желание снова запустить в него чем-нибудь съедобным. — Твой отец учит видеть то, что другие пропускают, — ответила я, не меняя расслабленной позы. — Я свое увидела. Твоя точность сегодня была безупречна, Нетеям. Прямо как в песнях, которые о тебе еще не написали.       В моих словах не было лести, только сухой факт. Он действительно был лучшим стрелком, но в этой безупречности не было жизни. Он стрелял как механизм, отлаженный Джейком Салли. Нетеям чуть прищурился, пытаясь понять, подкалываю я его или говорю серьезно. — Точность — это база, — ответил он, складывая руки на груди. — Без неё всё остальное не имеет смысла. Ты считаешь иначе?       Я пожала плечами. — Я считаю, что твоя точность хороша для соломенных мишеней. Но ты так занят тем, чтобы быть «идеальным Салли», что забываешь о лесе вокруг. Ты видишь цель, но не видишь, как ветер меняет направление запаха за твоей спиной. Ты слишком... правильный, Нетеям. А лес не любит правильных. Он их переваривает первыми.       Нетеям хотел что-то ответить — я видела, как напряглись челюсти, как он подбирал веские, логичные аргументы, чтобы поставить меня на место. Но я не собиралась вступать в дискуссию. Мне было всё равно, что старший сын Салли думает о моих словах. Для меня он был просто парнем, который слишком сильно старается.       В этот момент к нам подошел Паук. Он всё еще вертел в руках свою железку, и маска смешно поблескивала в полумраке. Нетеям мгновенно переключил внимание на него. Лицо неуловимо изменилось — холодная маска наследника на секунду дала трещину, обнажая простого парня, который беспокоится о своем странном человеческом друге. — Паук, Майлз... — Нетеям положил руку ему на плечо, и в этом жесте было столько привычной, почти автоматической опеки, что я невольно отвела взгляд. — Ты проверил маску? Там, внизу каньона, сегодня тяжело дышать. Не лезь глубоко. — Отвяжись, Нетеям, я не маленький, — буркнул Паук, но плечо не убрал.       Это было то единственное исключение, которое я допускала. Паук был мостом. Только в его присутствии я позволяла Салли находиться так близко, не чувствуя желания уйти немедленно. С Кири у меня были ровные, почти прозрачные отношения — мы могли сидеть рядом и молчать, не мешая друг другу, но это всегда была дистанция вытянутой руки. Тук была мне симпатична своей непосредственностью, в ней еще не было этого тяжелого налета «долга», она была чистой и звонкой, как горный ручей. Но Нетеям... Нетеям был стеной. А я не любила стены. — Идем, — я легонько подтолкнула Паука в спину. — Полифем уже клонится к горизонту, а мне нужно проверить ловушки у реки. А ты, Нетеям, продолжай тренироваться. У тебя отлично получается быть мишенью для собственных амбиций.       Я развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. Я чувствовала взгляд на своей спине — недоуменный, тяжелый, полный невысказанных вопросов.       Мы с Пауком начали спускаться по лианам вниз, к подлеску. Шум тренировочного лагеря стихал, сменяясь многоголосым хором пробуждающихся джунглей. — Знаешь, — подал голос Паук, когда мы оказались достаточно далеко, — он ведь действительно старается. Для него всё это — не игра. — Я знаю, Паук, — ответила я, перепрыгивая через поваленный ствол, покрытый светящимися грибами. — В этом его беда. Он так старается быть «сыном Торук Макто», что совсем забыл, как быть просто на’ви. А лес... лесу плевать на твое имя. Ему важно, слышишь ты его или нет.       Я остановилась у края ручья. Вода здесь была ледяной и прозрачной, в ней отражались первые фиолетовые тени наступающих сумерек. Где-то вдали послышался призывный крик икрана. Жизнь племени продолжалась своим чередом, и в этой жизни я чувствовала себя гораздо уютнее здесь, среди мха и сырости, чем в тени великих имен. — Поможешь с ловушкой? — я посмотрела на Паука. — Только если ты не будешь называть меня Майлзом при Ло’аке, — он усмехнулся за маской. — Идет.       Мы принялись за работу. Дистанция была восстановлена. Салли остались там, наверху, охранять свои идеалы и честь клана. А здесь, внизу, был мой мир. Мир, где важны не великие предки и не будущие титулы, а только результат и острота твоего ножа. Паук отлично вписывался в эту тишину, оставляя напускную важность своей семьи там, где ей и место — в тени Великого Древа.