Обратная сторона долга

      Путь назад казался бесконечным, хотя ноги знали каждый изгиб корней Келутрала, каждую выбоину на коре исполинского дерева, ставшего домом для клана. Ночная Пандора дышала тяжело и влажно. Воздух, пропитанный ароматом распустившихся цветов дакулут и терпким запахом прибрежной тины, обволакивал плечи, словно липкий кокон. Обычно этот шелест листвы и далекие вскрики лесных обитателей дарили покой, но сейчас тишина казалась подозрительной, почти обвиняющей. Биолюминесцентные грибы на стволах пульсировали неровным, тревожным светом, и мерещилось, будто каждое светящееся пятно — это глаз, провожающий взглядом охотницу, которая впервые потеряла свою привычную невозмутимость.       Внизу, у подножия Древа-Дома, праздник медленно перетекал в ленивое, тягучее марево. Яростный грохот барабанов, что еще недавно заставлял кровь кипеть в жилах, сменился редкими, глухими ударами, похожими на затихающее сердцебиение зверя. Слышались сонные переборы костяных флейт, чьи высокие звуки тонули в густом подлеске. Изредка доносился чей-то приглушенный смех или невнятное бормотание Оматикайя, устроившихся на ночлег у догорающих очагов. Огонь костров уже не плясал безумно, а лишь лениво облизывал камни, выбрасывая в небо редкие искры, которые терялись среди ярких звезд и сияющих полос Полифема.       Ладони все еще горели. Казалось, будто Нетеям оставил на руке невидимый клейм, который светится ярче любого мха в этой темноте. Хотелось опустить кисти в холодную воду, содрать этот слой чужого присутствия, но пальцы лишь крепче сжимали то, что было скрыто в кулаке. Тяжесть маленького предмета ощущалась непосильной ношей.       Я достигла нашей террасы, ожидая привычного тепла, но ветвь встретила меня пустотой. Родители всё еще оставались внизу, отец наверняка был занят разговорами со старейшинами Оланги, а мать помогала у костров. Наша ниви, огромный общий гамак, сиротливо покачивалась на ветру, пустая и неподвижная. Я замерла на краю, глядя на пустое плетение. Обычно вид ниви дарил покой, напоминая о единстве, но сейчас это «Мы» казалось мне недостижимым.       Плетеный короб стоял в тени у самого основания ветви, наполовину скрытый листьями папоротника. Руки предательски дрожали, когда пальцы коснулись грубого волокна крышки. В этой тишине каждый шорох казался оглушительным. Сначала нужно было содрать с себя всё, что кричало о недавнем танце. Праздничное нагрудное плетение, которое я достала из этого самого короба всего несколько часов назад, теперь казалось неподъемным. Темные лианы, скреплявшие его, впивались в кожу, а мелкие речные ракушки, собранные мною еще в детстве, больше не напоминали о тихих днях в лагунах. Теперь они превратились в метки, в безмолвных свидетелей того, как я позволила себе выйти из тени.       Я распутывала узлы судорожно, почти грубо, не заботясь о том, что могу повредить волокна. Крепления цеплялись за косицы, ракушки с сухим, костяным стуком бились друг о друга. Как только плетение было снято, я скомкала его, не глядя, и швырнула обратно в короб, чувствуя лишь глухое раздражение на саму себя за то, что вообще решилась его надеть.       Но в кулаке оставалось самое страшное.       Я медленно разжала ладонь. В фиолетовом свете Полифема, пробивающемся сквозь крону, на синей коже блеснул аквэй. Черный жемчуг. Редкий дар, за которым охотники Оланги ныряют в самые опасные бездны, где вода давит на легкие, а мрак лишает зрения. Он выглядел здесь чужеродно — слишком честный, слишком тяжелый. В этой жемчужине не было фальши, как не было её и в том, как Нетеям смотрел на меня.       Камень казался ледяным. Его холод прошивал пальцы, добираясь до самого сердца, напоминая о том, как опасно заходить на глубину, к которой ты не готова. Если оставить его на виду, если позволить себе хоть раз надеть его среди своих, тишина, в которой я жила, будет разрушена навсегда. Клан не просто увидит — он заставит меня окончательно выйти на свет, лишив права на одиночество.       Пальцы лихорадочно зарылись в содержимое короба. Наружу вылетели запасные тетивы из жил па’ли, костяные иглы, обрывки кожи. Я искала самое темное место, самую глубокую щель между плетением. Рука наткнулась на жесткие шкуры для починки седел и на пучки сухих лекарственных трав — горький запах крайота ударил в нос. Под этот мусор, под пыль прошлого я положила аквэй. Затолкала так глубоко, словно пыталась похоронить там часть собственной души. — Если никто не увидит его у меня, значит, этого не было, — шептала я самой себе, закрывая крышку. — Это был просто морок. Сон, рожденный дымом костров и песнями гостей. Утром туман рассеется, и я снова стану просто Тирен, чьи шаги не слышны, а сердце закрыто наглухо.       Крышка короба закрылась с тихим щелчком, который эхом отозвался в пустом пространстве ветви. Я еще долго держала на ней ладонь, вслушиваясь в ночные звуки Древа-Дома. Всё выглядело как обычно. Старый короб охотницы. Никто не узнает, что там, под сухими листьями, спрятан осколок чужого обещания.       Я легла с самого края, глядя в темноту над собой, но сна не было. Без родителей гамак казался слишком просторным и холодным. Даже в этом одиночестве я чувствовала черный, ледяной свет жемчужины, пробивающийся сквозь дерево и мою ложь. Утро уже не могло быть прежним, как бы глубоко я ни зарыла свой секрет в этой тишине.       Рассвет на Пандоре никогда не бывает тихим, но в это утро он казался оглушительным. Густой, белый туман выползал из низин, цепляясь рваными клочьями за исполинские корни Келутрала. Влага оседала на коже тяжелой росой, пропитывая нити гамака и заставляя вздрагивать от каждого холодного прикосновения листа.       Пробуждение принесло не покой, а лишь обостренное чувство чужеродности. Родители вернулись глубокой ночью; я чувствовала, как прогибалось плетение под весом отца, как мать осторожно устраивалась рядом, стараясь не нарушить мой сон. Но сна не было, лишь вязкое забытье, в котором черный жемчуг, зарытый в коробе, пульсировал ледяным ритмом. Теперь, когда первые лучи, окрашенные в нежно-фиолетовый и золотистый цвета, начали пробиваться сквозь плотную крону, скрытность ночи развеялась.       Оланги не спешили покидать Древо-Дом. Согласно обычаям, визиты всадников равнин были долгим процессом, напоминающим плетение сложного узора: обмен товарами был лишь верхним слоем, под которым скрывались общие песни, состязания и проверка союзов. Нижние террасы уже бурлили жизнью. Доносилось резкое ржание па’ли, на которых гости из степей устраивали утренние скачки по открытым участкам леса, и этот звук, перемешиваясь с криками икранов, создавал атмосферу шумного, деятельного улья.       Хорошо бы исчезнуть. Скрыться в самых дальних зарослях, где кривые когти ветвей закроют от любого взгляда, затеряться среди теней и стать просто частью листвы. Но стоило только коснуться стопами шероховатой коры, как реальность ударила наотмашь.       Отец уже был на ногах. Ка'лу стоял у самого края ветви, перепроверяя натяжение тетивы своего длинного лука. Взгляд, обычно спокойный и глубокий, в этот раз был непривычно сосредоточенным. Рядом с ним стоял один из охотников клана, и обрывки их разговора заставили сердце пропустить удар. Джейк Салли ясно дал понять: сегодня Оматикайя должны показать гостям свою силу. Это не было войной, но это было демонстрацией, всадники равнин должны видеть, что лесные охотники не растеряли мастерства. — Тирен, — голос отца прозвучал не как приглашение, а как фиксация неизбежного. Ка’лу не обернулся, продолжая скользить пальцами по вощеной нити тетивы, но я кожей почувствовала тяжесть его ожидания. — Торук Макто собирает круг на нижней террасе. Состязания с всадниками равнин начнутся, когда тени станут короче. Ты будешь там. Эйтукан ждет, что его лучшие воины напомнят гостям, чья кровь питает корни этого леса.       Я промолчала, лишь коротко склонив голову, признавая волю отца. Спорить было бесполезно: в структуре Оматикайя мастерство никогда не принадлежало самому охотнику, оно было общим ресурсом, инструментом, который вожди пускали в ход по своему усмотрению. Для Ка’лу и для Эйтукана я была тем самым инструментом — острым, надежным и лишенным лишних искр сомнения.       Спуск к тренировочным ярусам превратился в медленное преодоление вязкого, липкого внимания. Чем ниже я спускалась, тем гуще становился шум. Оланги уже облюбовали открытые участки коры, их рослые, поджарые фигуры в ярких степных украшениях выделялись на фоне темной листвы Древа-Дома. Но не их любопытство жгло мне спину.       Соплеменники, собравшиеся у корзин со свежими плодами кори, провожали меня взглядами-иглами. Тот самый шепот, который обычно стихал при моем приближении из уважения к моей «невидимости», сегодня изменил тональность. В нем появилось едкое, вибрирующее любопытство. В их глазах я больше не была просто тенью лесов. После вчерашнего праздника и того, как наследник Салли выделил меня перед лицом двух кланов, я стала политической фигурой. Объектом. Изъяном в привычном порядке вещей, который они жаждали препарировать своими пересудами.       Я видела, как старейшины, занявшие места на возвышениях, обменивались короткими репликами. Их взгляды были тяжелыми, как камни в русле реки. Для них я всегда была понятным и надежным элементом клана — охотницей, чья верность традициям не вызывала сомнений. Но теперь, когда семья Салли начала проявлять ко мне интерес, в этом безмолвном наблюдении появилось новое, тревожное ожидание. Они смотрели на меня, словно проверяя на прочность: останусь ли я прежним, предсказуемым воином Эйтукана или стану еще одной деталью в переменах, которые принес с собой Торук Макто. Это молчаливое давление, быть той, за кем теперь присматривают внимательнее, чем обычно, сдавливало грудную клетку сильнее, чем любые праздничные украшения.       Когда я ступила на тренировочную террасу, воздух уже вибрировал от предвкушения. Площадка, очищенная от лишних наростов и выстланная мягким слоем лесного мха, была готова принять состязающихся. Эйтукан восседал на возвышении, облаченный в свои парадные костяные доспехи; фигура вождя оставалась воплощением спокойствия, но цепкие глаза не упускали ни единого движения внизу. Джейк Салли стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и в позе человека с Земли читалось нетерпение воина, привыкшего к действию, а не к церемониям.       Первым этапом была «Игра в захват». Это состязание требовало не только силы, но и безупречного знания трехмерного пространства ветвей. Против пятерки Оматикайя вышла пятерка Оланги. Гости равнин выглядели массивно: широкие плечи и мощные бедра были созданы для скачек по открытой местности, тогда как лесные жители на их фоне казались тонкими и гибкими лианами.       Гонг, вырезанный из полого дерева, издал низкий, резонирующий звук, и состязание началось.       Ветви под ногами пружинили, отзываясь на каждый шаг. Оланги пытались использовать тактику лобового столкновения, надеясь задавить нас весом и вытеснить к стволу, где было меньше места для маневра. Но в кронах Келутрала их сила оборачивалась слабостью. Я видела, как один из всадников равнин попытался схватить Рула, моего соплеменника, но тот просто ушел вниз, цепляясь хвостом за ветвь ярусом ниже, и противник, потеряв опору, неуклюже взмахнул руками.       В какой-то момент я оказалась один на один с рослым воином Оланги. Кожа степного охотника была покрыта светлой пылью равнин, а взгляд горел азартом. Он рванулся ко мне, стремясь захватить корпус, но я не стала вступать в силовое противоборство. Сделав резкий выпад вперед, я в последний момент сместила центр тяжести, проскальзывая под его руками. Холодная кора обожгла ладони, когда ствол послужил точкой опоры для переката.       В голове всплывали сухие наставления Джейка: «Используй инерцию врага, не давай ему зафиксировать захват».       Действия происходили почти механически — тело становилось текучей водой, которую невозможно удержать в кулаке. Когда воин Оланги развернулся для повторной атаки, я уже была выше, закрепившись на тонкой лиане, едва выдерживавшей мой вес. Знамя, закрепленное на центральной развилке, было целью, и я заметила, как Нетеям, стоявший в группе поддержки у края площадки, внимательно следит за подъемом.       Его присутствие ощущалось физически. Это не было просто наблюдение — это было соучастие. Каждый раз, когда я совершала сложный прыжок, я чувствовала, как его взгляд фиксирует траекторию, словно он сам находился в этом движении. Такое внимание отвлекало. Оно заставляло действовать с лишней долей изящества, которую я обычно презирала в пользу чистой эффективности.       Когда знамя наконец оказалось в моих руках и по террасе прокатился одобрительный клич Оматикайя, радости я не почувствовала. Лишь облегчение от того, что эта часть демонстрации закончена. Эйтукан едва заметно кивнул, признавая победу, но в глазах вождя по-прежнему читалось тревожное ожидание.       Затишье оказалось недолгим. Наступило время демонстрации истинной мощи кланов, и действие переместилось на нижние ярусы и в небо над Древом-Домом.       Оланги вывели своих па’ли. Эти животные с шестью мощными ногами и бронированными пластинами на мордах в тесноте леса казались еще более внушительными. Всадники начали свое шоу. На полной скорости па’ли неслись по исполинским корням. Это не была просто скачка — скорее танец на грани падения.       Один из наездников на полном ходу свесился с седла, удерживаясь лишь одной ногой в петле, и подхватил с земли крошечное кольцо, закрепленное на низком кустарнике. Другой продемонстрировал связь цахейлу, заставляя своего лютоконя совершать резкие развороты на пятачке шириной в два локтя, поднимая облака пыли и сухой хвои. Грохот копыт отдавался в грудной клетке, а запах разгоряченных тел животных смешивался с ароматом лесной сырости. Это была грубая, земная сила, которой всадники равнин гордились по праву.       Но Оматикайя ответили тем, что было недоступно жителям степей — властью над высотой.       С верхних ярусов, где туман цеплялся за исполинские листья, сорвались тени. Крики икранов разрезали воздух, заставляя па’ли внизу нервно прядать ушами. Охотники лесного клана падали в крутом пике, раскрывая кожистые крылья своих союзников в последний момент перед столкновением с ветвями.       Во главе группы шел Нетеям. Его икран, бирюзово-зеленый хищник с мощным размахом крыльев, двигался так, словно воздух Пандоры был для него плотной опорой. Наследник вел воинов через лабиринт лиан и выступающих корней на такой скорости, что зрители на террасах невольно подавались назад.       Но главным испытанием была стрельба из лука в полете. Это требовало невозможного — сохранять равновесие и точность, когда мир вокруг превращается в смазанное пятно из-за скорости.       Нетеям отпустил поводья. Я видела это отчетливо: управление икраном происходило исключительно через связь, позволяя рукам действовать свободно. Длинный лук, вырезанный из темного дерева, казался продолжением тела. Одна за другой три стрелы ушли в небо, поражая подброшенные диски из коры раньше, чем те успевали начать падение. В каждом движении читалась та самая грация На’ви, которую ценил Эйтукан, но в ней ощущалась и новая, сухая точность, привнесенная Джейком.       Это было торжество вертикали. Нетеям не просто летал — наследник демонстрировал, что небо над Келутралом принадлежит Оматикайя безраздельно. Когда икран заложил крутой вираж у самой нашей террасы, поток воздуха от крыльев ударил мне в лицо, принося запах облаков и высоты. Наши глаза встретились на долю секунды. В золотом взгляде больше не было той мягкости, что появлялась у ручья; там горел огонь охотника, уверенного в собственной силе и праве находиться здесь.       Я стояла у края площадки, чувствуя, как пыль от копыт па’ли оседает на коже, смешиваясь с прохладой от взмахов крыльев икранов. Два мира, две разные философии силы столкнулись здесь, под сенью Великого Древа, и вместе с этим я ощущала, как хрупкое равновесие собственной жизни начинает неумолимо крениться.       Демонстрация мастерства закончилась так же внезапно, как и началась. Икраны ушли на верхние насесты, всадники равнин увели животных. Наступило время короткого затишья, но именно этот промежуток казался самым опасным моментом дня.       Нетеям спускался с верхней террасы вместе с Джейком и Эйтуканом. Трое шли медленно, о чем-то переговариваясь, и в этой небольшой группе наследник выглядел непривычно спокойным. Походка больше не несла прежнего напряжения, напротив, в каждом шаге читалось ощущение человека, который наконец получил право на собственный голос.       Я старалась не смотреть в их сторону, сосредоточившись на проверке своего снаряжения, но приближение чувствовалось каждой клеткой кожи. Шаги троих прошли совсем рядом. Нетеям не остановился. Наследник даже не замедлил ход, как того требовало приличие в присутствии двух вождей, однако в тот момент, когда фигура поравнялась с краем моей стойки, рука совершила почти незаметное движение.       На грубой древесине что-то осталось лежать, маленькая вещь, скрытая от глаз Эйтукана моей собственной тенью.       Я замерла, продолжая до боли сжимать в руках кожаный ремень сумки. Кровь шумела в ушах, заглушая отдалённые крики икранов и ропот толпы. Группа вождей удалялась, их силуэты постепенно растворялись в золотистой дымке, пробивающейся сквозь листву, но оставленный предмет на краю стойки жег взгляд, словно раскалённый уголь.       Осторожно, стараясь не привлекать внимания тех немногих охотников, что ещё оставались на террасе, рука скользнула по шероховатой поверхности дерева. Пальцы коснулись чего-то крошечного и гладкого.       Я медленно раскрыла ладонь. На потемневшем дереве лежала бусина, выточенная из кости, простая, лишенная вычурности, но отполированная до мягкого сияния долгими часами чужого труда.       В культуре Оматикайя такие бусины часто становились частью Песенного шнура, отмечая моменты тихой гордости или важные уроки. Но переданная вот так, без свидетелей и церемоний, она несла в себе иной смысл. Это не был вызов или требование ответа. В этом жесте читался весь Нетеям: его пугающая внимательность и его странная, нездешняя деликатность.       Вместо того чтобы давить, он просто оставил напоминание, что я не одна в этом бесконечном цикле обязанностей. И именно эта его ненавязчивость, его готовность оставаться на расстоянии, не требуя ничего взамен, пугала меня больше всего. Против открытого давления я знала, как выставлять щиты. Но как защищаться от того, кто просто предлагает понимание?       Я быстро спрятала подарок в потайной мешочек на поясе. Камень бусины казался прохладным, но место на ладони, где она лежала, продолжало покалывать.       Нетеям Салли не взламывал мою жизнь. Он просто приоткрыл дверь, которую я годами держала наглухо закрытой, и теперь замер на пороге, терпеливо ожидая, когда я сама решу, впустить его или нет. И это его спокойствие, его нежелание торопить события, делало его присутствие в моих мыслях неизбежным.       Я продолжала стоять у стоек, механически перекладывая снаряжение, хотя необходимость в этих действиях давно исчезла. Состязания закончились, азарт толпы постепенно сменялся ленивым гомоном отдыхающих охотников, но для меня воздух на террасе легче не стал. Напротив, пространство вокруг будто загустело, пропитавшись запахами растертой хвои и чужого любопытства. — Эй, Тирен!       Этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим. Ло’ак возник рядом так же бесшумно и внезапно, как обычно возникают неприятности. Младший Салли не просто подошел — фигура парня буквально вклинилась в мое пространство, небрежно опершись плечом о деревянный брус стойки. В ладони младшего сына Салли был наполовину съеденный сочный плод, а на губах играла та самая ухмылка, которая у любого другого На’ви означала бы дружелюбие, но на лице Ло’ака всегда становилась предвестником бури.       В ярко-желтых глазах плескалось не просто веселье. Там было знание. Тяжелое, липкое, это чувство словно скользило по моей коже, заставляя все тело невольно напрячься. Ло’ак не торопился. Он откусил кусок плода, медленно прожевал его, не сводя с моего лица этого невыносимо проницательного взгляда. В этой паузе таилось больше угрозы, чем в открытом вызове Эйтукана. — Ты сегодня какая-то бледная, — наконец произнес он, и ухмылка на его лице стала шире, обнажая клыки. — Наверное, не стоит так долго задерживаться у воды по окончанию дневного цикла, а? Воздух там... тяжелый. Можно и задохнуться.       Пальцы, сжимавшие край кожаной сумки, судорожно дернулись.       Ло’ак не был тем, кто бросает подобные фразы просто так. В интонации младшего Салли, в этом едва заметном прищуре крылось слишком много уверенности. Он бил точно в цель, наслаждаясь тем, как под моей маской бесстрастия начинают проступать первые признаки паники. — Не знала, что младший сын Торук Макто теперь следит за легкостью воздуха в лесу, — голос прозвучал сухо, почти хрипло. Пришлось приложить невероятное усилие, чтобы не отвести взгляд, не выдать того смятения, которое сейчас колотилось в груди. — Тебе стоит больше беспокоиться о собственных ногах, Ло’ак. Оланги едва не сбили тебя на повороте, а ты всё тратишь время на пустую болтовню.       Салли лишь рассмеялся, и этот звук, легкий и искренний, вызвал в груди новую волну раздражения. Он качнулся на пятках, продолжая рассматривать стойку со снаряжением с таким видом, будто за обычными кожаными ремнями скрывалась какая-то забавная тайна клана. В его позе не было прямой угрозы, но это расслабленное любопытство казалось неестественным. Ло’ак никогда не подходил просто так — за каждым его движением обычно следовал хаос или очередная выходка.       Внутри шевельнулось смутное, липкое беспокойство. Неужели это просто случайность? Мало ли поводов использовать такие сравнения в лесу, где туман у воды действительно вытесняет воздух? Разум судорожно пытался найти логическое объяснение его словам, отбросить их как пустую болтовню мальчишки, который любит играть на нервах окружающих. Но это конкретное сочетание образов заставило мышцы спины каменеть. Оно слишком болезненно отозвалось в памяти, возвращая в ту самую минуту у ручья, которую хотелось запереть в самом глубоком ящике сознания. — С моими ногами всё в порядке, — Ло’ак снова откусил плод, на этот раз с каким-то особенным, дразнящим наслаждением, — просто иногда полезно напоминать некоторым, что лес не такой уж и пустой, как кажется. Даже ночью. Особенно у воды.       Я медленно отложила тетиву и выпрямилась, сохраняя полное внешнее спокойствие. Его манера говорить загадками всегда утомляла, а привычка лезть не в своё дело была известна всему клану. Я смотрела на Ло’ака не с гневом, а с тем холодным, едва уловимым оттенком превосходства, который обычно демонстрируют старшие охотники по отношению к не в меру болтливым ученикам.       Внутри не было паники, лишь глухое раздражение от того, что оброненные Ло’аком слова так некстати перекликаются с моими собственными ощущениями. Но это была лишь игра случая. Если начать искать в каждой фразе младшего Салли тайный смысл, мысли неизбежно скатятся к тому же состоянию, в котором обычно пребывает он сам — подросток, видящий заговоры в движении теней. — Ты слишком много времени проводишь впустую, Ло’ак, — произнесла я ровным, сухим голосом. — И, кажется, начинаешь путать лесные байки с реальностью. Если после состязаний у младшего сына Торука Макто нет более полезного занятия, кроме как раздавать советы старшим, я могу найти для тебя работу поинтереснее. Уверена, мастера-ремесленники будут рады помощнику для самой грязной работы.       Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до той грани, где его привычная напускная расслабленность обычно начинает давать трещину. Мой взгляд оставался застывшим, как древесная смола, лишённым всякого интереса к подобным «открытиям». — Ты пытаешься казаться проницательным, но пока что кажешься лишь назойливым. Если у тебя есть ко мне дело — говори. Если нет — не мешай мне проверять снаряжение. В отличие от тебя, я привыкла отвечать за исправность своего лука сама, а не полагаться на удачу или фамильное имя.       Я не скалилась и не сжимала кулаки. Рука просто легла на брус стойки рядом с локтем младшего Салли, жест, обозначающий границы. Ло’ак замер. Ухмылка на лице не исчезла, но стала какой-то пустой. Он привык, что на подначки отвечают либо возмущением, либо попыткой оправдаться, но моя холодная отповедь, в которой вся роль младшего Салли сводилась к помехе, явно не входила в его сценарий. — Эй, полегче, Тирен, — он приподнял ладони в примирительном жесте, хотя в глазах всё ещё плясали искры неуемного любопытства. — Я просто сказал про воздух. Не нужно быть такой колючей. — Колючесть помогает выживать в подлеске, — ответила я, уже возвращаясь к своему луку и всем видом показывая, что разговор окончен. — Иди, Ло’ак. Брат наверняка скучает без твоих ценных замечаний.       Я больше не удостоила его даже мимолетным взглядом. Внимание снова принадлежало узлам тетивы, Ло’ак постоял ещё мгновение, небрежно доел плод и, не найдя больше за что зацепиться, направился к выходу с террасы. Фигура юноши не выглядела бегущей, однако та вальяжность, с которой младший Салли подошёл ко мне несколько мгновений назад, заметно потускнела.       Когда шаги окончательно стихли, я наконец позволила себе сделать чуть более глубокий вдох. Грудную клетку всё ещё немного сдавливало, но разум упрямо объяснял это лишь отголосками физического напряжения после «Игры в захват».       Совпадение слов Ло’ака с моими мыслями было досадным, но не более того. Лес велик, и образы в нём часто повторяются. Но сам факт, что младший Салли вообще позволил себе подойти ко мне с подобным тоном, значил лишь одно: моя «невидимость» дала трещину. Не из-за болтливости Ло’ака, а из-за того внимания, которое вчера проявил Нетеям.       Бусина в мешочке на поясе стала предметом, который нужно было спрятать так же глубоко, как и аквэй. Если даже такой, как Ло’ак, чье внимание обычно беспорядочно мечется между небом и землей, сумел уловить это мимолетное изменение в воздухе и облечь его в свои едкие намеки, значит, моя броня дала серьезную трещину.       И если этот мальчишка смог нащупать брешь, то что тогда увидят те, кто веками хранит мудрость клана? Мо’ат и Нейтири всегда говорили загадками, вплетая истину в кружево слов, но теперь эти загадки станут для меня капканами. Раньше их наставления касались моей службы и связи с Эйвой, но теперь каждое их изречение о «сердце, поющем не в такт с лесом» или о «тени, стремящейся к чужому свету», будет звучать как прямой приговор.       Они не станут задавать вопросов. Они будут наблюдать, как я путаюсь в собственной лжи, мягко направляя меня к осознанию того, что от Цахик и дочери вождя невозможно скрыть рябь на воде. Их туманные метафоры теперь обретут плоть, превращаясь в невидимые путы, которые будут стягиваться всякий раз, когда мой взгляд случайно встретится с глазами Нетеяма. Моя жизнь, всегда бывшая прямой и понятной тропой долга, превращалась в лабиринт из полунамеков, где за каждым деревом меня подстерегало чужое, невыносимо острое знание.       Я резко затянула шнурки сумки, словно пытаясь этим движением окончательно запечатать свою тайну. Состязания закончились, толпа расходилась, и небо над Пандорой начинало наливаться густой синевой, предвещая время биолюминесценции. Но для меня этот вечер не нес покоя.       Сделав глубокий вдох, я заставила лицо превратиться в неподвижную маску и зашагала прочь от тренировочной террасы. Костяная бусина в мешочке мерно ударялась о бедро при каждом шаге, крошечный, ритмичный стук, который отдавался в ушах громче любого барабана. Я уходила в тень, надеясь, что она всё еще способна меня принять, хотя знала: лес будет смотреть на меня совсем другими глазами. Две пары этих глаз, одна — согретая нежданным теплом, а другая — горящая ядовитым азартом, теперь будут неустанно вырывать меня из привычного мрака, не оставляя ни единого шанса на прежнюю, тихую безопасность.