Ектения

Звон артиллерии пробирал до самых костей. Петр замер, не зная, куда деться в этой какофонии ужаса. Его батарея все еще стояла, но не справлялась с обстрелом. Бомбардировка подходила к пику, собственные орудия замирали — ответить противнику было нечего. Еще с секунду офицер не понимал: горело ли небо или это кровь залила глаза. Оглушительный взрыв недалеко от его квадрата ответил раньше сознания. — Приехали, барин. Пелена спала, и Гуменник пришел в себя. Впалые глаза извозчика устало смотрели на пассажира. Молодой человек подкинул ему четвертак и выпрыгнул из пролетки. Как только его ноги коснулись земли, экипаж зазвенел, удаляясь. Оживленный проспект нёсся сплошным потоком, утягивая за собой, не пуская прочь. С трудом Петр пересек тротуар и, наконец, скрылся в дверях доходного дома нежно-голубого цвета. Шумные улицы столицы невозможно было сравнить с жизнью, скрывающейся в этой квартире: маленький остров свободы и вольности в океане строгости авторитарной политики. Юная творческая и интеллектуальная элита создавала свой тихий мир в этих стенах и жила только им за неимением другого. Многие здесь были попутчиками, время от времени тешащими себя развлечениями, но костяк общества — люди искусства, дышали свободно только здесь, среди своих. Петр слишком давно не появлялся в милом доме центрального проспекта. Прежде чем Петр заметил кого-либо, рядом с ним оказалась хозяйка салона. — Петя! Как возмужал-то. Хоть бы строчку написал за два года! – она обхватила его плечи, словно пыталась измерить руками их ширину. Подавив желание крепко обнять ее, юноша лишь улыбнулся. С нежностью девушка оглядела мундир молодого офицера и отметила орден «За храбрость». Последний раз он видел Лизу, прежде чем отправился в Крым, тогда они толком не попрощались, а утром уже ждала повозка. Детство и отрочество они провели бок о бок, расстались только перед началом учебы Петра. Ему было 16, ей 21 — молодая и бойкая девушка, совсем не для этого века и общества. Ее только выдали замуж, отчего она шутила, что на службу отправлены они оба. — Сожалею твоей утрате. Елизавета кивнула, коротко пробормотала благодарность. Смерть супруга ее не печалила, скрывать это она и не пыталась. Она аккуратно пригладила несуществующие складки рукавов чужой одежды и нехотя отпустила. — Ты и сам удручен, погляжу, — Петр промолчал. — Последние дни все только и судачат о политике. Знаю всё, будто лично пакт подписывала, — девушка рассмеялась, подхватила юношу под руку, увлекая за собой. — Вряд ли бы ты так веселилась, если б правда подписывала его. — Были бы у меня награды Орлова и Бруннова, я бы не печалилась никогда. Туктамышева вела друга сквозь пестрые комнаты, мимо столов и игр. Петр осматривался, стараясь заметить знакомые лица, что никак не попадали в поле зрения. — Знаешь, я бы хотел поздороваться, — Елизавета тут же перебила его. — Я знаю, с кем ты хочешь поздороваться — протянула она. — Они тоже тебя заждались. Она отворила двери в самую дальнюю комнату, заволоченную пеленой дыма. Летели карты, стучали чьи-то каблуки, пепел с сигар летел прямо на пол, как в плохом трактире, армейцы громко спорили между собой. Петр тут же увидел удивленные лица товарищей. Первым с объятиями бросился Дикиджи, со всей прытью прижался к другу, словно не веря, что тот настоящий и никуда не исчезнет. — Живой! Мы уж думали… Плохое в общем думали! Черт ты, Гуменник, конечно, дай хоть поцелую. — Будет, будет тебе. Петр наконец позволил себе отпустить манеры и тоже обнял Влада. Он и не думал, что решат так о нем беспокоиться. Редко, но он писал матери, сообщаясь о здоровье, а на большее ни сил, ни желания не было. Женя, скрестив руки, серьезно наблюдал за сценой. Развеселившийся Петр не удержался и съехидничал: — Стоит Семеновский все еще? Держитесь там? Семененко улыбнулся, наконец подходя к товарищам. Боднул Петра кулаком и тоже крепко обнял, как только Владислав уступил место. — Стоит, слава богу. С тобой бы может тоже разбомбили, кто знает, — и беззлобно хохотнул. — Мы же правда думали, издох. С фронта весть была одна хуже другой. Петр разжал объятия, лицо его не выражало больше ничего конкретного и сказал: — Может и прав ты был. Кто уж знает. Между друзьями повисло тугое молчание, омраченное серьезностью Гуменника. Несмотря на то, что Пётр сам выбрал перевестись из-под Петербурга в горячую точку, подставиться под пули, Евгений и Влад всё равно чувствовали вину за это. Не смогли отговорить. Даже понять до конца не смогли. От того и мрачность Петра они истолковали по-своему — расстройство от неудачи, может, даже стыд. Елизавета, как хорошая хозяйка, поспешила развеять тишину, воцарившуюся между ними, подтолкнула армейцев за карточный стол. Именно он был причиной и обильного смольного дыма, и громкой ругани части собравшихся. Молодой офицерик вот-вот проиграл бы крупную сумму, весь он извелся, наблюдая за разыгранными картами. Парни вокруг стола и за ним, как звери наблюдали за ужасом, расползающимся красными нервными пятнами по шее юноши. Парень бросил карты и опустил лицо в ладони от безысходности. Шум нарастал с большей силой, люди словно впитывали в себя горе карточного стола. Гуменник никогда карты не любил, как и любые азартные игры, они вызывали в нем отторжение. Был в нем здоровый азарт, но и тот Петр старался глушить, надеясь лишь на чистый разум и тактику действий. Бог прощает низменные увлечения, но офицер сам себя не простил бы, если бы оступился. Друзья включились в пресловутую игру, оставив Гуменника наблюдать. Полного телосложения знакомый комбат уселся за стол и объявил штосс. Игра началась, банкомёт принялся раскладывать карты направо-налево, игрок напротив замер в ожидании своей карты. Его туз пик упал справа, и понтёр цокнул, доставая купюру. Двери в комнату скрипнули, оповещая о новоприбывшем. Не найдя за столом ничего увлекательно, Петр обратился взглядом к вошедшему; и в ту же секунду что-то замерло в нем. Светловолосый мальчишка, похожий на ангела, вошел, а лучше сказать, вплыл в гарь комнаты. Как икона, внесенная в грешную обитель, он освещал пространство одним своим присутствием, приковывал взгляды. Он смущенно озирался, пытаясь найти знакомых или угол, где ему было бы место. Его светское платье — строгий костюм с жемчужной вышивкой — совсем не подходило под атмосферу комнаты, отчего было совсем непонятно, зачем же он здесь. Ладонь Жени упала на плечо Петра, отвлекая от незнакомца. — Знаешь его? — Впервые вижу, — признался Петр. — Будто бы граф. Вернулся из Америки. — Бастард?, — Петр задумался. Он точно слышал некоторые слухи, пока был в Петербурге, об объявившемся сыне графа Малинина, но не более. В семье не было принято обсуждать подобное, но гости приносили собой рассказы, которые приходилось слушать. — Он. Может, деньги пришел занимать. — Не похож на такого, — сказал офицер вслух, а про себя добавил: «Похож на того, кому их отдадут добровольно, без всяких просьб». Словно услышав, граф посмотрел Петру прямо в глаза и лукаво улыбнулся. Взгляд вторил мыслям молодого человека: отдадут всё и более. Прежде чем Петр успел бы занервничать, юноша отвернулся и как ни в чем не бывало продолжил идти по комнате. «Дьявол», — пронеслось в голове, но Гуменник лишь отмахнулся. С другого бока присвистнул Влад: — Друг, да ты весь красный. Выйди подыши-ка. Петр осторожно дотронулся до щеки — пылала. От дыма ему всегда становилось плохо, но за столько лет службы можно было бы и привыкнуть. Парень кивнул и пошел прочь из злосчастной комнаты, сквозь апартаменты к фуршетному столу. Разнос полный бокалов вина казался очень привлекательным в такой ситуации, и, проигнорировав чай, Петр проворно осушил один из бокалов. Красное и терпкое, оно быстро остудило голову и привело парня в порядок. Гуменник вдохнул поглубже и медленно выдохнул. Со штурма Севастополя офицер был сам не свой, как между двух огней: совести и долга. Ему всё сложнее давалось находится в армейском обществе, заставлять себя не сомневаться в правильности выбранной роли и событий прошедших сражений. Хотелось к отцу, тот бы точно успокоил метания души и направил сына на истинный путь. Отец давно избрал Бога вместо мирских страстей и теперь жил при Антониево-Дымском монастыре. Встречи с родственниками были редкостью, но именно сейчас Петр нуждался в духовном наставнике больше всего, поэтому стоило рискнуть и поехать. Монастырь был за чертой города, чтобы успеть стоило выезжать рано утром, однозначно завтра, тянуть не к чему. Этот поток размышлений прервал легкой кашель, раздавшийся из-за спины офицера. Петр обернулся и застыл в изумлении. Уже знакомый юноша неловко улыбался ему и чего-то ждал. — Позволите, я пройду к столу. — Да-да, конечно, - Петр отступил, так и держа пустой бокал. Юноша обделил вниманием всё разнообразие закусок, выбрав аккуратные шоколадные конфеты. Он с интересом покрутил одну и надкусил, чуть ли не причмокнув от удовольствия. Не сказать, что Петр опешил, но такое отсутствие скромности его явно смутило, граф или не граф, но банальные манеры известны всем, кто может оказаться в подобном месте. Он внимательно наблюдал, как ходили желваки чужого лица, как дернулся кадык, когда юноша проглотил сладость. Словно маски граф сменил удовольствие на скуку и повернулся к неожиданному зрителю. — Необычайно вкусные конфеты, никогда не слышал, чтобы Россия славилась своими десертами. Знаете, им явно не хватает рекламы. — Вот как, — Петр изобразил подобие улыбки, стараясь не выдать неизвестно откуда зародившуюся нервозность. — Нас друг другу не представили, но надеюсь, это не будет проблемой. Илья Малинин, — он живо протянул руку в белой перчатке. Петр рефлекторно пожал ее, ситуация казалось странно вымученной. Что-то в этом незнакомце пугало и притягивало одновременно. — Петр Гуменник. — Я, кажется, читал о вас в газете. Были награждены за храбрость при обороне Севастополя? — Ничего выдающегося, руководил полевой батареей. — И к какому полку принадлежите? — Ранее Семёновский, перевелся в 4-ый бастион, — ситуация становилась всё более неоднозначной, заставляя офицера теряться. Он не мог понять, чего же хочет этот повеса, неожиданно начавший разговор. Граф же напротив лучился уверенностью и спокойствием, сменив скуку на кошачью расслабленность. — Я тоже, знаете, когда-то, — он на секунду запнулся, будто подбирал слова. — Хотел служить. — Что же вас остановило? — Боюсь, что длина Атлантического океана. — И где вы были? — В Америке. Мои опекуны вряд ли одобрили бы затею с войной, — снова улыбка, на этот раз такая заигрывающе-невинная, будто война постыдное развлечение. Петр всё еще недоумевал. — Опекуны? — Да! Две милейшие дамы, взявшие меня под крыло. Я учу их русскому, а они меня жизни. — Вы падки на опытных дам, как я понимаю, — Гуменник усмехнулся. Перед ним был совсем еще мальчишка, старающийся взять от жизни всё. Он не мог себе позволить осуждать этого птенца, на долю которого выпало, нечто, мягко говоря, скверное, раз он вынужден курсировать меж двух континентов. — Грешен! Возьмите вина, а то мне неловко, — и он вложил в руку Петра бокал, так фривольно, будто они были закадычными друзьями. И Петр позволил ему, словно так и надо. — И тем не менее, к войне стремитесь? — К высшим целям войны. Да и, судя по вам, мундир смотрелся бы неплохо, — Малинин довольно улыбнулся, наблюдая произведенный эффект — слегка смущенное лицо артиллерийского офицера. В ответ Петр глупо усмехнулся, уже позабыв о царящей недавно неловкости. — Вам, граф, палец в рот не клади. — Можно просто Малинин. Без «граф» и прочее. Петр снова сделал глоток. Терпкое и плотное тело вина, отдающее солнечным югом, где собрали для него виноград, приятно разливалось по телу, согревая и обволакивая. Юноша был крайне мил, приятно шутил и уводил прочь от темы войны, а, если и касался, его слова делали ее чем-то эфемерным, не способным никого преследовать. За вторым бокалом в руке оказался третий, а вечер беспечно тёк, подчиняясь обаянию графа. Малинин уговорил сыграть Петра в шарады, чтобы позабавить барышень. Сложно сказать, кому это действо принесло удовольствия больше: девушкам или Илье. Поддавшись потоку внимания Малинина, его колкостей и ремарок, Гуменник не заметил, как день сменился вечером, и стоило бы уже ехать. Илья скрылся в толпе, споря с неким господином, а Петр неловко распрощался с товарищами и поспешил к выходу, благодаря выдержку, не позволившую не выпить больше. Однако, уже в парадной Малинин окликнул его. — Господин Гуменник, постойте! Еще немного и я решу, что вы сбегаете от меня. — Прошу меня простить. Вынужден покинуть, дела не ждут. От Петра не скрылась тень разочарования, промелькнувшая на лице Малинина, но ловко скрытая спустя мгновение. — Я бы хотел пригласить вас на обед завтра днём, господин Гуменник. — Боюсь, не поспею — завтра навещаю отца, но благодарю за приглашение. Илья кивнул, но тем не менее поджал губы. — В любом случае, вы всегда будете для меня желанным гостем. Загляните на досуге, как будет время. — Непременно, — Петр застегнул верхние пуговицы шинели и тепло улыбнулся, последний раз окинув графа взглядом, а затем вышел в вечернюю прохладу Петербурга — До встречи, мистер Малинин. — До встречи, — устало пробормотал Илья в закрытые двери.