Исповедь

      День начинался с молитв.       Не потому, что так велит устав. Не потому, что иначе - нельзя. А потому, что Ким Тэхен иначе просто не умел. Молитва была для него не ритуалом , а дыханием - первым вдохом после ночного забытия, последним - перед сном. Она жила в нем даже раньше, чем он научился понимать слова.       Он часто думал об этом в редкие минуты тишины. О том, как вера въелась в него, ещё когда он был слишком мал, чтобы сопротивляться. Слишком мал, чтобы выбрать, по какому пути ему стоит идти       - Читай, - отец тыкал пальцем в строку, и не терпел возражений. - Читай вслух. Ты должен знать Слово Божье лучше, чем свое имя.       И Тэхен читал. В четыре года - псалмы, которые заменяли ему колыбельные. В шесть - Евангелие вместо сказок про зверей и принцев. Он никогда не слышал о Золушке - зато знал наизусть все притчи Соломона и мог перечислить родословную Иисуса, не сбиваясь.       - Он же ребёнок, - мамин голос доносился из-за стены, приглушённый и почти сломленный. Она очень устала. - Ему нужны игры, нужны друзья, нужно детство. Ты делаешь из него монаха, а он даже не понимает, как много теряет!       - Молчи, женщина! - рявкал отец. - Не твое дело учить меня, как растить сына в страхе Божьем! Ты хочешь, чтобы он вырос грешником и горел в аду?       - Я хочу, чтобы он вырос счастливым...       - Счастье - в Боге. А не в твоих поганых сказках.       Тэхен тогда зажимал уши руками и шептал «Отче наш» - единственное, что могло заглушить родительские ссоры. Он не понимал, почему молитва не помогает. Почему Бог не сделает так, чтобы папа перестал кричать на маму. Почему вера, которая должна приносить любовь, приносит только страх.       А потом была та ночь. Самая страшная из всех, которые маленькому мальчику довелось прожить.       - Не смей трогать меня! - мамин крик разорваль тишину. Тэхен замер в своей комнате, прижимая к груди потрепанный молитвослов. - Я сказала не подходи ко мне! Если ты посмеешь снова ударить меня только за то, что я прошу тебя быть добрее к сыну, я...       - Ты что? - голос отца был странеш не громкостью, а ледяным спокойствием. - Ты посмеешь пойти против мужа? Против воли Божьей?       - Это не Божья воля - бить женщину! - мать уже не говорила. Она кричала, захлебываясь горькими слезами. - Это жестокость! Это грех, слышишь меня? Грех - поднимать руку на ту, кто слабее тебя!       - Бог видит мое чистое сердце, - отчеканил отец. В его голосе не было сомнения. Скорее он был доволен собой. Он гордился тем, что мог так легко самоутвердиться за счет других. - Я делаю это ради его спасения. Ради того, чтобы выжечь из него дьявола, который шепчет непослушание. А ты... ты потакаешь греху. Ты хочешь, чтобы он вырос слабым?       - Я хочу, чтобы он вырос человеком без травм и навязанных ему устоев! - кричала мать. - Ты ломаешь его и прикрываешься Богом! Но ты ответишь за это. Он будет страдать так же, как страдаешь ты.       Отец рассмеялся.       - Бог видит. Но те, кто рядом, - послышался еще один глухой удар тяжелой руки о мягкую кожу, - всегда остаются безнаказанными. В этом наше преимущество.       Отцовская рука никогда не поднималась на Тэхена. Ни разу. Он был для отца святыней, сосудом, который нужно наполнить правильной верой. Но мать... Мать была той, кто вставал на пути отца. Той, кто осмеливался говорить, что Бог не может хотеть боли. Откуда человеку, который далек от веры, знать, чего хочет Всевышний? Поэтому отец и бил её, пытаясь доказать ей обратное. Доказать, что она - ничто и всё, зачем она нужна - это заниматься домом, пока отец занимается воспитанием сына.       Мать ушла через неделю. Удивительно, как вся жизнь Тэхена могла измеряться в неделях. Тогда ему было всего восемь. Сейчас, оглядываясь назад из своих двадцати трёх, он понимал это особенно остро. Пятнадцать лет брака, пятнадцать лет унижений и ни одного дня, чтобы мать пожила для себя. Все эти годы она терпела, пытаясь защитить его, а ушла только тогда, когда поняла: спасти сына можно, лишь спасая себя. Отец не позволил им попрощаться, но мальчик всё понимал. В какой-то степени он был даже рад, что она наконец вырвалась - ей хватило мужества уйти.       - Твоя мать - грешница, - сказал он, глядя на восьмилетнего сына пустыми глазами. Казалось, что для него не случилось ничего переломного. - Она выбрала мир, а не Господа. Забудь её. У тебя теперь только я и Отец Небесный.       Звучало ли это как приговор перед смертной казнью? Да. Определённо да. Тэхен забыл. Вернее, научился закапывать воспоминания так глубоко, чтобы они не мешали ему жить. У него осталась только вера - выжженная калёным железом, впаянная в каждую клетку тела. И где-то на самом дне - этот отвратительный голос отца: «Те, кто рядом, всегда остаются безнаказанными». Интересно, видел ли Бог сердце отца? И если да, тогда почему он так долго оставался безнаказанным, ведь для этого человека вера была не больше чем щитом, чтобы творить всё, что приходило ему в его нездоровую голову.       Тэхен тряхнул головой, прогоняя видение. Не время. Не место.       Он всегда входил в церковь первым - задолго до того, как утренний свет осмеливался пробиваться сквозь тяжёлые витражи. Шорох сутаны едва касался каменного пола, когда он скользил вдоль пустых скамей, и каждый его шаг отдавался в груди эхом из чужих грехов. Они, словно невидимые тени, застревали меж стен, цеплялись за своды и впитывались в ладанный воздух.       В полумраке его лицо казалось сошедшим со старых икон - тех, что писали ещё мастера прошлого, умевшие передавать не просто святость, но щемящую, неземную красоту небесных посланников. Тонкие, точно вырезанные из слоновой кости черты, высокая линия скул, оттеняющая глубину глаз, и фарфоровая бледность мягкой, чистой кожи. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели на мир спокойно и тяжело; в их глубине, казалось, отражалось нечто, скрытое от обычного человеческого взора. Губы мягкие, чуть тронутые природной полнотой и оттого кажущиеся почти чувственными на аскетичном лице, чаще всего хранили молчание. Светлые, выгоревшие на солнце волосы небрежными прядями падали на высокий лоб, смягчая строгую безупречность образа. И лишь одна маленькая, почти дерзкая деталь выдавала в нём живого человека: аккуратная родинка на самом кончике носа. Она делала его недосягаемую, иконописную красоту чуточку уязвимой. Каждый, кто хоть раз встречался с ним лицом к лицу, обязательно обращал на нее вниманиеа       Ладан в кадильнице горел ровно, сизым дымом поднимаясь к куполу. Его горьковато-сладкий запах въедался в кожу, в волосы, в ресницы, проникал, казалось, глубоко под кожу, щекоча нервы и настраивая на нужный лад. Так пахла вера. Так пахла привычка быть рядом с Богом.       Тэхен сидел в тесной деревянной исповедальне, положив руки на колени и скрестив пальцы в замке. Для него это уже давно стало традицией. Эти минуты тишины перед тем, как принимать чужие тайны. Тонкая полоска света просачивалась сквозь резную решётку, на которой покоилась чёрная вуаль, разделяющая священника и тех, кто приходил сюда, чтобы искупить свои неподкупные, как им казалось, грехи. Голоса были разными: мужские и женские, старые и молодые, твёрдые и срывающиеся на всхлип. Но грехи, как ни крути, были одни и те же. Ложь. Похоть. Зависть. Страх. Отчаяние. И надежда - светлая, липкая, тёплая, которую они всё ещё приносили сюда, как единственный дар, как последнюю ставку в игре с собственной судьбой. Кто-то говорил быстро, скороговоркой, словно боялся передумать или быть наказанным за каждое лишнее мгновение промедления. Кто-то шептал едва слышно, будто надеясь, что Бог, если не расслышит, то, возможно, и не станет наказывать. Тэхен слушал. И отпускал. Он был хорошим исповедником. Слишком хорошим.       Он никогда не задавал лишних вопросов. Не осуждал, не перебивал. Его голос был мягким, почти тёплым, обволакивающим, как тот самый ладан. Таким, каким, по общему мнению, и должен быть голос человека, обещающего спасение. Иногда, особенно в минуты усталости, ему начинало казаться, что люди приходят не к Богу, а к нему. Эта мысль пугала по-настоящему, до холодного пота на спине. В такие моменты он молился особенно рьяно, вымаливая себе смирение.       Сегодня, когда время уже близилось к обеду, в церкви было тихо. Слишком тихо. Казалось, будто что-то должно было случиться. Эта тишина давила на уши, звенела в них предчувствием. Когда дверь исповедальни едва слышно скрипнула, Тэхен уже собирался прикрыть створку и уйти - солнце наконец-то прорвалось сквозь толщу витражей, и цветные пятна, словно следы чьих-то окровавленных коленей, расплылись на каменном полу.       Шаги по ту сторону решетки остановились.       Неуверенные? Нет. Медленные, тяжёлые, как раз чертовски уверенные в том, что их обладатель именно там, где и должен был находиться в этот самый момент.       Он почувствовал это раньше, чем услышал голос.       - Я не знаю, как это делается, - сказал мужчина по ту сторону решётки, усаживаясь на скамью. Голос был низким, спокойным, можно сказать, почти насмешливым и что-то во всем этом привлекло внимание младшего священника. - Так что... просто слушай.       Тэхен напряг пальцы до хруста в суставах. Тот, кто стоял по ту сторону стены, определённо был заносчивым мудаком, раз позволил себе разговаривать со священником так, будто они были знакомы добрый десяток лет и сидели сейчас в прокуренном баре, а не в доме Божьем.       - Ты в доме Господа, - ответил Ким после долгой паузы, решая поддержать тот же тон, что избрал незнакомец. - Здесь принято начинать с покаяния.       Короткий смех был ему ответом. Глухой и ядовитый, он прозвучал так, словно тысяча змей разом разинули пасти в одном человеке.       - Тогда нам обоим будет неловко, святой отец, - в голосе прорезалась усмешка. - Потому что каяться мне абсолютно не в чем.       Тэхен впервые за долгое, очень долгое время не сразу нашёл, что ответить.       От этого человека не пахло страхом. Не пахло стыдом. Не пахло даже надеждой.       Он пах... свободой. Дикой, необузданной свободой, которую Тэхен не мог описать словами, но осязал кожей, как сквозняк в затхлом помещении.       - Каждый человек грешен, - тихо сказал Тэхен. - Даже если отказывается это признать.       - Ошибаешься, - ответили ему. - Вы сами придумали себе то, что называется грехом. Удобная конструкция, чтобы управлять стадом.       Пауза затянулась, становясь невыносимой. Тэхен открыл рот, чтобы возразить, но в следующую секунду воздух разрезал отчётливый щелчок зажигалки. Чертов смертник, решивший, что может курить в месте охраняемым Богом.       - Потуши, - сказал Тэхен резко. Слишком резко для человека в сутане. - Здесь нельзя курить.       - Нельзя, - легко согласился мужчина. - Мне не нужно твое разрешение, если ты об этом.       Затяжка.       Дым медленно пополз вверх, цепляясь за старую резьбу дерева, за чёрную ткань вуали, за сам воздух, оскверняя его, делая плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Запах крепкого табака смешался с ладаном, и от этого гремучего сочетания у Тэхена неприятно защемило в груди. Словно два мира столкнулись лбами, и ни один из них не собирался уступать дорогу.       - Ты пришёл сюда, чтобы осквернять, - тихо произнёс он. - Или чтобы быть услышанным?       Смех снова раздался совсем рядом. Слишком близко к вуали. Тэхен был уверен: мужчина специально подался вперёд, сокращая разделяющее их расстояние.       - А разве это не одно и то же? - мужчина выдохнул дым. - Вы называете это исповедью. Я - разговором с тем, кто ещё не понял, что его Бог давно молчит. Каково это служить тому, кто считает тебя прислугой в своем доме?       Тэхен сжал пальцы так сильно, что ногти до боли впились в кожу ладоней. Он должен был встать. Должен был открыть решётку и потребовать уйти. Должен был позвать старшего священника. Сделать правильно.       Но он остался сидеть.       - Ты не имеешь права говорить так здесь, - сказал он уже тише. - Это святое место.       - Святое? - в голосе прозвучало неподдельное любопытство. - Разве место, насквозь пропитавшееся ложью, страхом и алчностью вхожих сюда людей, может по праву называться святым, святой отец?       Тэхен вздрогнул.       - Осторожнее со словами.       - А ты осторожнее с иллюзиями. - снова пауза, снова затяжка. - Скажи... ты правда веришь, что кто-то там, наверху, - он, должно быть, кивнул в сторону купола, наверх, - слушает все эти жалкие признания? Сопли, слёзы, обещания больше так не делать?       - Я знаю, что слушает.       - Нет. - ответ был мгновенным. - Ты надеешься, что он слушает. А это, знаешь ли, большая разница.       Эта фраза задела глубже, чем любое откровенное богохульство. Тэхен прикрыл глаза на мгновение, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Перед внутренним взором вспыхнули лица - десятки, сотни лиц. Люди, рыдавшие в голос, дрожавшие мелкой дрожью, цеплявшиеся за его слова об отпущении грехов, как утопающий цепляется за соломинку.       - Надежда - это не слабость, - произнёс он. - Это то, что делает человека человеком.       - Снова ошибаешься, святой отец, - мягко сказал мужчина. - Надежда делает человека послушным. Удобным. Домашним.       Тэхен мог поклясться, что чёрная вуаль со стороны мужчины колыхнулась - тот приподнял её. Теперь их разделяла только тонкая ткань со стороны самого Тэхена. Что-то внутри священника неприятно, тоскливо затрепетало, как птица, попавшая в силок. Ему хотелось сорваться с места и убежать как можно дальше от этого места, от этого голоса, от этого запаха табака. Хотелось бежать так быстро и так далеко, чтобы никогда больше не вспоминать этот странный, неправильный разговор. Это была не исповедь. Это был разговор с самим дьяволом.       - А знаешь, что делает человека свободным? - продолжил мужчина. - Отсутствие страха. Отсутствие вины. И отсутствие Бога.       Тэхен резко вдохнул. Слишком глубоко, будто хотел втянуть в себя воздух до боли в лёгких, до разрыва, до очищения. Ладан больше не спасал. Табачный дым въелся в лёгкие, в мысли, в саму молитву, которая так и застряла где-то на полпути между сердцем и пересохшими губами.       - Ты богохульствуешь, - сказал он. Спокойно. Почти бесцветно. Но голос предал - дрогнул на последнем слоге.       - Нет, - ответили ему мягко. - Я просто не притворяюсь.       Ткань вуали со стороны мужчины качнулась снова. Уже не случайно, а намеренно, дразняще. С Тэхеном играли, как кот с мышью, как с подопытным зверьком в тесной деревянной клетке. Мужчина был слишком близко. Настолько, что Тэхен, казалось, физически ощущал тепло чужого тела сквозь тонкую дощатую перегородку и слой ткани. Ощущал его присутствие - тяжёлое, давящее, уверенное в своей безнаказанности.       - Ты боишься, - сказал мужчина вдруг. Это был не вопрос, а констатация факта.       - Я не боюсь, - резко отрезал Тэхен.       Смех был тихим. Почти ласковым.       - Боишься, святой отец, - повторил он. - Меня ли? Я буду польщен, если мне удалось посеять панику в вашем безгрешном сердце. Хотя, - он сделал паузу, - безгрешных сердец не бывает, верно? Ты же сам это проповедуешь каждый день.       Тэхен резко поднялся, чуть не опрокинув скамью. Дерево жалобно скрипнуло, выдавая его панику раньше, чем он успел взять себя в руки. Ему больше не хотелось слушать этот бред. Этот яд, который незнакомец лил в его душу, не веря в Бога, но отлично зная, в какие струны ударить.       Он вылетел из своей кабинки, на мгновение замешкался, а потом, не отдавая отчета своим действиям, рванул засов дверцы с той стороны, где сидел мужчина. Дверца распахнулась - и мир на одно бесконечное мгновение словно сошёл с ума, сместился со своей оси. Он увидел его.       Мужчина выглядел так, словно его не пустили в этот мир - он просто вошёл, не спрашивая разрешения.       Будто перед Тэхеном стояло не человеческое существо, а ошибка мироздания. Слишком правильная. Слишком притягательная, чтобы быть допустимой. Тьма словно любила его. Она лежала на плечах тяжёлой курткой, скользила по линии шеи, цеплялась за острые скулы. Свет из узкого окна выхватывал фрагменты - ключицу, тень под челюстью, изгиб губ, на который красовались два небольших колечка, - и тут же отпускал, будто боялся задержаться слишком долго. Его красота не была мягкой. Не была безопасной. Она резала взгляд, как лезвие, оставляя после себя зудящее ощущение - окинуть голодным взглядом ещё раз.       Лицо стоящего перед священником грешника было спокойным, почти ленивым, но в этом спокойствии скрывалось нечто хищное. Уверенность человека, который знает: на него смотрят и не могут не смотреть. Его глаза были тёмными, бездонными, словно в них не отражался свет. Они не скользили по Тэхену - они держали. Фиксировали. Разбирали на детали, не стесняясь.       Тэхену показалось, что его видят насквозь.       Сутану и то, что находится под ней.       Кожу.       И даже мысли.       Тело парня... Это было почти несправедливо.       Слишком широкие плечи. Слишком тонкая талия, перетянутая ремнём. Под расстёгнутой курткой угадывались мышцы, натягивающие черную майку - не накачанные специально для чужих взглядов, не вылепленные в тренажёрном зале, а настоящие, живые, привыкшие к движению, к грубой силе, к полному контролю над своим телом. Он стоял расслабленно, чуть прислонившись бедром к деревянной стене, но в каждом, даже самом ленивом жесте чувствовалась скрытая, пружинистая энергия. Так стоит зверь, который может позволить себе не напрягаться, потому что он всегда готов к прыжку. И сигарета в его пальцах - длинных, тонких, красивых и уверенных - только подчёркивала это ощущение запретности, греховности происходящего. Огонёк на её кончике тлел в полумраке, как маленький, насмешливый ад, и Тэхен вдруг с кристальной ясностью понял: если дьявол и существовал, он выглядел бы именно так. Не уродом, нет. Не чудовищем из преисподней. А искушением. Чистым, абсолютным, смертельным искушением.       Мужчина медленно склонил голову набок, рассматривая окаменевшего священника, как редкий, забавный экспонат.       - И не введи нас во искушение... - Тэхен шептал одну и ту же сточку, крепко держа крестик в руках. В его голове сейчас было пусто, словно он разом забыл все молитвы, которые знал наизусть.       - Вот так, - тихо сказал тот, кто посеял панику в сердце Кима, все еще сжимая тлеющую сигарету между красивыми пальцами. - Значит, ты всё-таки тоже умеешь быть сексуальным и интересным. Пытаешься изгнать меня молитвой? - мужчина аккуратно заправляет золотую прять за ухо, видя растерянность на лице Тэхена. - Но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки. Аминь, святой отец.       Тэхен опомнился слишком поздно.       - Уходи, - выдохнул он, но голос уже не был прежним, постепенно срываясь на истерический крик. - Уходи сейчас же!       Чонгук сделал шаг вперёд. Так приближаются те, кто уверен, что им не откажут.       - Прежде чем я уйду, - сказал он негромко, - тебе стоит знать, с кем ты сегодня разговаривал.       Он остановился вплотную. Слишком близко. Настолько, что Тэхен физически чувствовал терпкий запах табака и дорогой парфюм, оставшийся на смуглой коже, ощущал исходящее от него живое тепло, слышал ровное, спокойное, уверенное дыхание.       А затем мужчина наклонился.       Медленно, почти лениво, будто у них в запасе была целая вечность. Тэхен не успел отшатнуться. Тело отказало, приросло к полу. Он только и смог, что судорожно вцепиться пальцами в свою сутану, когда горячее дыхание коснулось его виска, скользнуло ниже, к мочке уха.       - Ты дрожишь, святой отец, - шепнул мужчина, и его голос, лишённый всякой насмешки, вдруг стал глубоким, вязким, как патока.       Тэхен открыл рот, чтобы приказать ему остановиться, чтобы воззвать к совести, к Богу, к чему угодно, но из горла вырвался только сдавленный, сиплый вздох. Потому что незнакомец коснулся языком его уха.       Это длилось одно мгновение. Короткое, влажное, обжигающе-нежное прикосновение и Тэхена будто током ударило. Он дёрнулся всем телом, резко, инстинктивно, пытаясь отстраниться, но тяжёлая ладонь тут же легла ему на затылок, не давая двинуться с места, придерживая, почти лаская.       - Чон Чонгук, - произнёс тот в самое ухо, выдыхая слова прямо в кожу, заставляя мурашки бежать по спине ледяными волнами. Имя прозвучало как пощёчина. Как клеймо. Как приговор, который выносят шёпотом, глядя прямо в глаза.       Тэхен замер. Имя ударило сильнее, чем это безумное, невозможное прикосновение. Сильнее, чем запах табака, въевшийся в лёгкие. Сильнее, чем стыд, который уже начал подниматься откуда-то из живота липкой, горячей волной.       Чон Чонгук.       Он знал это имя. Знал эти истории, что шептали в трапезной монахини, крестясь на каждый слог. Знал, какой ужас оседал на лицах прихожанок, когда это имя случайно срывалось с чьих-то губ и как следом за ужасом приходил совсем другой, запретный румянец. Потому что о Чон Чонгуке говорили разное. Говорили, что он разрушает веру, что его состояние измеряется не деньгами, а количеством сломленных душ. Но ещё говорили шёпотом, на исповеди, пряча глаза, что каждая женщина, хоть раз видевшая его, хотя бы мельком, хотя бы издалека, уносила в себе это лицо, эту улыбку, эти руки. И каждая из них, будь ей двадцать или шестьдесят, замужем или вдовица, хоть раз позволяла себе греховную мысль: каково это - оказаться с ним в постели. Каково это - грешить не со стыдом, не со слезами покаяния на глазах, а с удовольствием. С тем самым удовольствием, о котором в церкви говорить не принято, но которое живёт в каждой женской душе, как тлеющий уголёк, который никто не смеет раздуть.       Тэхен слышал эти исповеди. Слышал дрожащие голоса, слышал, как женщины путались в словах, описывая не сам грех . Они до греха не доходили - а искушение. Только искушение. И теперь этот человек стоял так близко, что Ким чувствовал биение его пульса там, где тяжёлая ладонь всё ещё лежала на его затылке.       - Отпусти, - выдохнул Тэхен, и это прозвучало жалко. Почти умоляюще.       Чонгук усмехнулся - Тэхен почувствовал это движение губ у своего виска.       - А если не хочу?       - Это дом Божий.       - А ты уже повторялся, святой отец, - лениво протянул Чонгук, но руку убрал. Отступил на полшага, давая возможность дышать, но не свободу. Его глаза снова скользнули по лицу Тэхена, задерживаясь на родинке, на приоткрытых губах, на крестике, который Тэхен всё ещё сжимал в побелевших пальцах.       Пальцы Чонгука вдруг снова легли на его щёки. Большие. Тёплые. Уверенные. Они сжали мягко, но не оставляя выбора, вынуждая приоткрыть губы.       - Что ты... - начал Тэхен, задохнувшись.       Между его губами оказалась сигарета. Тлеющая, теплая и чужая, с легким привкусом ментола. Дым легко коснулся языка - горький, резкий, запретный. Чонгук убрал руку так же легко, как положил, и почти ласково хлопнул Тэхена по плечу - жест был будничным, почти издевательским.       - Постарайтесь как можно лучше запирать на ночь двери, - сказал он спокойно, с той самой ленивой улыбкой. - Вы ведь не хотите стать лёгкой добычей для хищного зверя, святой отец?       Слова повисли в воздухе, обвивая Тэхена тугими веревками.       Тэхен стоял неподвижно. Сигарета всё ещё была между его губ. Он не затянулся. Не выдохнул. Просто держал, будто боялся, что любое движение окончательно разрушит хрупкое равновесие.       И только сейчас он понял.       - ...вы ведь не хотите стать лёгкой добычей... - повторилось в его голове.       Вы. Не фамильярное, наглое «ты», которым Чонгук разбрасывался с момента начала исповеди, словно проверяя на прочность стены церкви и нервы самого Тэхёна.       А подчёркнуто вежливое, холодное «вы». Хищное по-своему, опасное. То, каким говорят с жертвой перед тем, как сделать последний, решающий шаг.       Тэхен медленно, с нечеловеческим усилием, поднял взгляд.       Чонгук уже отступал к выходу, не сводя с него глаз. Улыбка всё ещё блуждала на его губах, как клеймо, как печать, которая должна была выжечь сердце Тэхена калёным железом. Он знал, что его услышали. Знал, что оставил неизгладимый след в этой чистой душе.       - Вы быстро учитесь, святой отец, - добавил он тихо, будто между прочим, бросив прощальный взгляд на сигарету в губах священника. - Это чертовски возбуждает.       Тэхен резко выплюнул сигарету на каменный пол и со всей силы раздавил её носком туфли, вдавливая в щель между плитами. Дыхание его было сбитым, рваным. Щёки горели огнём. Внутри всё дрожало от злости, от невыносимого стыда и от чего-то третьего, гораздо более страшного, что поднималось из самой глубины души ледяной волной.       - Убирайтесь, - сказал он. Теперь уже без дрожи. - И больше не смейте возвращаться.       Чонгук остановился у самой двери, уже взявшись за тяжёлую кованую ручку. Обернулся через плечо. В его глазах плясали бесы.       - Боюсь, наши встречи станут настолько частыми, что тебе захочется служить новому Богу       Тяжёлая дубовая дверь, обрамлённая крестами, затворилась за незваным гостем так же бесшумно и мягко, как минуту назад впустила его в священные объятия этого дома.       Тишина обрушилась на Тэхена внезапно, как удар под дых.       Он стоял посреди пустого храма, и только сейчас до него начал доходить весь ужас случившегося. Ладан больше не пах святостью - только табаком и грехом. Тяжёлый, сладковатый дым смешался с ментоловой горечью, и этот запах теперь будет преследовать его везде. В ризнице. В келье. В исповедальне, где ещё минуту назад он чувствовал себя защищённым.       Тэхен медленно поднёс дрожащие пальцы к уху. К тому месту, которого только что коснулся язык Чон Чонгука. Кожа там всё ещё горела жаром, который не имел ничего общего с лихорадкой или стыдом. Это был жар узнавания. Жар запретного знания о том, каково это - когда тебя касаются не для благословения.       - Господи, - выдохнул он одними губами.       И осекся.       Потому что впервые в жизни это прозвучало не как молитва. Не как обращение к Всевышнему, перед которым он проводил часы на коленях. Это было имя, брошенное в пустоту человеком, который только что столкнулся лицом к лицу с собственным падением.       Что же это было?       Ответа не было. Только эхо шагов, затихающих за тяжёлой дверью.       Он провёл языком по губам и тут же отдёрнул себя, словно совершил что-то непристойное. Ментол всё ещё жил на них. Чужой, запретный, впитавшийся в кожу, в память, в каждую клетку тела. Тэхен резко вытер губы тыльной стороной ладони, с остервенением, будто стирал не вкус, а сам факт прикосновения. Но это не помогло. Вкус остался. Глубже, чем на губах - в горле, в лёгких, в мыслях.       Он разжал пальцы и посмотрел на крестик, который всё это время сжимал с такой силой, что на ладони остался красный след. Маленькое распятие тускло блеснуло в свете уходящего солнца.       - Прости меня, - прошептал Тэхен, сам не зная, о чём просит. О том, что позволил этому случиться? О том, что не прогнал его сразу? О том, что в глубине души, в самой тёмной её части, он всё ещё чувствовал это прикосновение и не хотел, чтобы оно исчезало?       Ответа не было.       Бог молчал.       И в этом молчании Тэхен вдруг с ужасающей ясностью понял то, о чём говорил Чонгук: надежда - это не уверенность. Это всего лишь ожидание. А ожидать можно бесконечно.       Он медленно опустился на колени прямо там, где стоял. Посреди пустого храма, под витражами, где святые смотрели на него разноцветными стёклаными глазами. Холод каменных плит пробирал сквозь сутану, возвращая к реальности, заставляя тело вспомнить, что оно всего лишь тело.       - Отче наш,- начал он вслух, и голос дрогнул, - Иже еси на небесех...       Слова приходили с трудом, цеплялись друг за друга, спотыкались. Но он продолжал. Заставлял себя говорить, потому что если он замолчит - останется только тишина. А в тишине снова зазвучит чужой голос.       Да святится имя Твое...       Чьё имя? Бога? Или того, кто только что стоял здесь, дышал ему в ухо и смотрел так, будто видел его насквозь?       - Да приидет Царствие Твое... - выдохнул Тэхен и почувствовал, как по щеке скатилось что-то горячее и влажное.       Он не плакал. Он не мог плакать. Священники не плачут оттого, что какой-то наглец посмел нарушить их покой.       Тэхен простоял на коленях до полной темноты. Пока последний луч солнца не погас за витражами, пока храм не погрузился в глубокий, синий сумрак, в котором огоньки лампад казались одинокими звёздами.       Когда он наконец поднялся, ноги затекли и плохо слушались. Пришлось опереться на близ стоящую скамью, чтобы не упасть.       В ризнице он долго смотрел на своё отражение в тёмном стекле. На покрасневшие глаза, на припухшие губы, на родинку, которая вдруг показалась ему не милой чертой, а уязвимым местом, точкой, куда Чонгук смотрел дольше всего.       - Заприте двери кельи, отец Ким, - раздался голос старого привратника откуда-то из темноты. - Ночь на дворе. Всякое бывает.       Тэхен вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным.       - Да, - ответил он хрипло. - Конечно. Я закрою.       Он лично проверил каждый засов. Каждый крючок. Каждую цепочку на тяжёлых дубовых дверях. Пальцы скользили по холодному металлу, и в голове против воли крутилась чужая фраза:       Постарайтесь как можно лучше запирать на ночь двери.       - Я запер, - прошептал Тэхен в пустоту, прижимаясь лбом к двери. - Ты не войдёшь.