Последний слог

Метался дух, запертый в белом прямоугольнике, хранимый в полете мечтою, что вспышка, огненная спираль. Обещано тебе четыре с половиною мгновенья восторга, четыре с половиною взмаха крыла, четыре с половиною аккорда с дисторшеном, четыре с половиною слога о вечности, нашептанных на ухо. Почти дотянулся. Почти дотянулся до неба и кончиками пальцев уже касался звёзд. Оказалось — просто пыль серебряная, осыпалась песчинками вниз, на черное. Ты ещё верил — познаешь скрытое на другой стороне. Но мечта, слова своего не сдержав, на третьем мгновении сказала прощай. Сгорела спираль, отзвучали два чистых, полных, дрожащих аккорда, а дальше звук оборвался, и не взмахнуть крыльями, и ты рухнул вниз, не сложив слова из вечности. Блестел черный костюм с золотыми полосами, блестели непролитые слёзы в светлых глазах. Ты почти сложил это слово. Но «почти» — это и есть та самая заветная половина вращения. Она не входит в наш мир, принадлежит тому, другому, где прыжки даже в пять оборотов — просто зарядка перед завтраком. Но дух все носится надо льдом, ты не сдаешься и мчишься дальше, надеясь ещё успеть. Удержать бы только оставшихся коней. Чудесную семерку ты выменял у времени за тысячу восходов. Гривы кровавые, кости ревут ураганом. А кровь их — из твоей крови. Кость их — твоя кость. Мышцы их — твои мышцы. Душа их — твой пот. Поводья уверенно держишь, скорости не сбавляя. Конь сильный и смелый, покорный твоей воле, ведет ввысь ловко, вновь в ушах шумит, вновь вечности отзвуки, вновь спираль огненная, приземляешься, выехал, трибуны аплодируют, сияют высеченные изо льда искры. Множатся спутанные следы лезвий, пролет, вращение, переход. Замирают все, когда зубец конька ударяет лед. Надеешься вновь взмыть вверх, вновь стать одной лишь летящей душой, но слышится призрачный свист костей и лязг копыт, конь твой отощал — один лишь скелет. Дрогнула решимость, ладони вожжи не удержать, вырывается послушный прежде зверь, брыкается, фыркает, глазницами пустыми зыркает на трибуны, щелкает  суставами, встает на дыбы — не удержаться! сбрасывает тебя — расшибаешься о лед. Реальность моргает, ахают зрители, ты точно слепок с "Умирающего галла". Но поднимаешься вновь, не умеешь не подниматься. Эту часть слова из вечности выучил давно. Поднимаешься вновь — чтоб падать. Рвется узор, распускаются узлы — сорванный прыжок за сорванным прыжком, сорванный каскад — и ты застыл. Распахнуты руки, закончилась музыка. Прячешь лицо в ладонях, плачет луна твоя львиная. Перчатки черные испачканы ледовой крошкой. Думаешь — лезвиями по сердцу матери шёл, не по катку. А зрители замерли. Проснулись. Вспомнили что-то важное. Пугающее и завораживающее зрелище — видеть как полубог становится внезапно смертным и уязвимым. Сидишь в кике. Рядом странное существо зарылось пальцами в волосы. Отец, что мутировал в тренера. Не обнятое вовремя тело тоскливо завоет, но это потом. Пока глазеют тупые линзы, приближают лицо, нарезают реальность на порционные ломти для экранов смартфонов. Смотрите, смотрите. Непредсказуемый финал соревнований. Букмекеры в шоке. Посчитайте десятые, посчитайте сотые. Посчитайте гое. Посчитайте компоненты. Измерьте скорость и высоту. Измерьте вдохновение. Измерьте отчаяние. Измерьте человеческий дух и красоту.  Молчишь. Тело ещё адаптируется к возвращению. То была попытка выпрыгнуть из своего пульса, из своего времени. Отдаётся дрожью в колене, шумом в ушах. Падает бесконечностью, падает удавкою голос диктора, что говорит — восьмой. Разбивается зеркало. Края острые полосуют нутро по живому. В осколках видишь — не герой — просто растерянный парень. Чужой, незнакомый. Может, тот недостающий слог был про это? Про боль?  Зрители молчат — перед глазами все ещё одинокая фигура в черно-золотом на льду после падения. Нарушение законов физики, так не бывает. Всегда ведь свет отлетал от зеркальной поверхности. Закрой глаза. Я беру тебя за руку. Мы уходим. В один миг исчезнет все, развеется. То был лишь мираж, дымка над разогретым льдом. Синеватый свет прожекторов. Снег лениво сползает хлопьями, притянут к теням-точкам на арене, на безлюдных трибунах. Сердце в дегте. Мучается, качает по жилам вязкое, тёмное. Ничего. Можно. Будем плакать вместе. Будем плакать вместе, плакать как в детстве, пока не отступит все черное, пока не останутся только слезы, переплачем то, что было, переплачем то, что будет, переплачем то, что не донес, то, что не сберег. Смотришь — фигурка на льду. Возится на катке мальчишка растрепанный. Светлая макушка, щеки розовые, улыбка сверкает пустотой потерянного молочного зуба. Запыхался, а все равно довольный. Перепачкался весь, челка взмокшая, но раз за разом заходит на очередной тройной. Ведь катается просто так, потому что прыгать весело, ещё не выучил, что падать нельзя, не знает шея его веса заранее надетой золотой медали. Он поднимает глаза к тебе, машет ладонью. Мол, смотри, смотри. Раз — и ловкий сальхов. К тебе подъезжает тянет за рукав. Идём, идём.  Ну чего ты сидишь? Смотри, как просто. Переносишь вес, отводишь ногу. Тело само находит опору, воздух плотнеет, воздух почти вода, и можно плыть, рассекая его руками. Можно скрутить простейший тулуп, и не считать оборотов. Идём. И ты идёшь за ним. Чувствуешь в ногах знакомую упругость, слышишь, как лезвия поют свою тонкую, старую песню. Снежинки мелькают, слетают на плечи, тают в волосах. Но отчего-то не холодно. Догоняй, догоняй. Он оборачивается на бегу, заходит в прыжок, но не выезжает, плюхается боком, смеется. Ты помогаешь ему подняться, он цепляляется крепко обеими руками. Ладони крошечные в твоих ладонях. Не отпускает, по-детски настойчиво ведёт тебя кружиться. Как на карусели — лицом к лицу. Коньки его, коньки твои чертят единый круг. А затем — просто мчаться наперегонки. Где-то далеко, в большом мире, всё ещё гудят голоса, считают баллы, выносят вердикты. Но здесь — только лёд. Вы двое. И бесконечная возможность начинать сначала. Следы твои и его переплетаются, путаются, стирают друг друга, чтобы возникнуть вновь. Вы оба — просто порыв. Просто попытка удержать равновесие между небом и землёй. Круг. Ещё круг. Ещё один. И, кажется, что если двигаться вот так, без остановок, то можно изжить все движением. Но мальчишка вдруг останавливается. Садится прямо на лёд, запрокидывает голову и смотрит вверх, в бесконечную черноту купола. Садишься рядом. Плечом к плечу. Затихает бешеная дробь сердца. Глядишь ввысь — ничего. А лёд отчего-то горячий. Чувствуешь — тишина наливается гулом, как морская раковина у уха. От толщи льда, от самого воздуха, от собственной груди — гул отовсюду. И вдруг ты осознаешь в нём ритм. Сначала далекий, едва слышный. тук–тук. тук–тук. тук–тук. Каждый удар отдается внутри, расходится волнами по телу. В унисон прожекторы вспыхивают и гаснут, мерцают, как свечи на ветру. тук — и мир освещается изнутри тук — и снова погружается в мягкий полумрак Чем дольше слушаешь, тем яснее чувство. Точно спичкой зажигал ты в людях каждым прыжком, каждым выходом огонёк. Чирк — на мгновение только свет, только чистый восторг. Чирк — и темнота отступает. И этот свет возвращается к тебе умноженным на тысячи сердец. Слышишь? Теперь не один пульс, не два — тысячи. Они бьются вразнобой, но создают единое глубокое биение. Позволь свету вернуться сейчас. Позволь ему вернуться, когда ты сломленный и усталый. Это многосердечие — космоса бесконечная грудь, что впускает тебя в свой ритм. Ты только удар в сложносочиненном пульсе без начала и конца. Не главный. Не последний. Просто один из. тук — солнечный ветер. тук — лиловая туманность. тук — ты есть. тук — идёт снег. Удар, любимый просто так. Не за медали, не за рекорды, не за то, что почти сложил слово из вечности. Просто ты здесь. И ты дышишь. Ты встаешь. Протягиваешь руку мальчишке. Он хватается за нее легко, доверчиво, и вскакивает. Стоите друг напротив друга. Такие похожие. И тысячи невидимых сердец бьются вокруг вас как тёплое, но незримое объятие. Глаза у мальчишки светлые, чистые, в них пляшут отражения огней. — Ну что? — спрашивает он. — Ещё круг? Ты киваешь. И вы снова скользите, врезаетесь в тишину, разбиваете её на миллион сверкающих осколков, чтобы она снова сомкнулась за вашими спинами. Вдруг. Шорох. Прислушиваешься. Рядом с тобой сама по себе бежит на льду дорожка тонкая, будто невидимым коньком ведомая с тихим шорканьем. Кружит, от края до края вьется. За нею вслед ещё линия, шире. И ещё линия, и ещё. Десяток, сотня. Замираешь, оглядываешься. Ткется вокруг вас нежное кружево. Будто призраки вальсирют на льду, оставляя росчерки бесплотными лезвиями. С холодым металлическим скрипом сходятся линии, скрещиваются, замыкаются дрожащими кольцами. Чей он, этот воздушный танец? Тех, кто был до? Тех, кто будет после? Мальчишка хватает твою ладонь: — Бежим! — и вы мчитесь прочь, пока становится прозрачнее лед, чище, и яснее на стеклянную плоскость ложатся глубокие белесые полосы. Едва выбрались с катка — лёд не выдерживает. Скрежет, дрожь чуть не сбивает с ног. Кусками разламывается полотно, будто призрачные лезвия обнажали скрытые швы, и реальность по швам разошлась. Ветер. Слышишь шепот? Подо льдом — море. Всегда было. Льдины растекаются, теперь только вода. Набегает волна. Теплый ветер смазанно целует соленые щеки, треплет волосы. Дышать после слёз легко и свободно. тук — вдох — прилив. тук — выдох — отлив. Воздух как простыни только что развешанные на просушку утром. Воздух весь из сырой сладости, набирай полные легкие.  Солнце. Рыжей краской растекается по кромке горизонта, охровой налипает на облака, белыми бликами скользит по водной глади. Слышишь? Шепот в песне ветра. Где-то рядом топот в сыпучем песке. Мальчишка пальцем указывает тебе за плечо. Смотришь — вот они. Рядом семь жеребят играют на берегу. Нескладные ещё, хрупкие, на худых ломких ногах. Совсем малыши. Гоняются друг за другом, прыгают высоко, то и дело каждый норовит лягнуть собрата. Один к тебе скачет неспешно. Мордой тычет в бедро, подставляет ладоням пушистый загривок, ластится. Слышишь? Шепот в песне ветра. Последний слог. Но ты его уже знаешь.