Чарли-Шарлотта

— Текст говно, мне не нравится. Тишина. Лимузин плавно скользит по дороге, но одна сторона всё же склоняется вправо на слишком большой яме. Чарли пусто пялится в тетрадный лист в руках Лют. Лют пялится на её бледное до ужаса лицо, на котором красными чернилами навсегда начерчены красные круги. Выглядят нелепо. Лют на Чарли смотрит так же — как на нелепость. Чарли, если честно, было насрать. Пропустим напоминание про её родословную и состояние этой самой родословной, оставим слова про прошлые гастроли, острова, горы, слёзы и крики, которые, как ей казалось, сплочили группу с разных, порой неожиданных сторон. Чарли, кажется, и сама от себя такого не ожидала. И того, что Лют ей всё выдаст, и что Чарли ещё полчаса назад бегала радостная, распечатывая текст новой песни. Надеясь, нет, зная, что им понравиться. И Вагате, и Лют, и Эмили. Как там... "Зайдёт" им. Во. Не зашло. От напряжения на странно гладком, безморщинном лице вырисовываются желваки. Чарли красными точками глаз прожигает золотые Лютины. Шарлотта тонко замечает всё. Как молчат абсолютно все, как Эмили озадаченно оглядывает лист, пребывая где-то не тут, как Вагата посматривает на Лют и Чарли, но не вмешивается, только сильнее сминает бумагу. Как им до приезда осталось три минуты, как концерт начнётся через час. Как ещё три дня назад был выпущен тизер новой песни, из-за которого поднялся целый вой. Как у Чарли сердце мёртвым грузом упало в пятки. Вот оно, разочарование. — Что не так? У Шарлотты выведеный до ледяного безразличия голос. Кто ж знала, что ледяное безразличие тоже имеет свой оттенок. Лют сглатывает. Специально, не насильно, а легко, готовясь безбашенно выдать всё, что не устраивает. Нетерпеливо опускает взгляд обратно вниз, на текст, проходится по каждой буковке, по каждой линии Чарлиного почерка розовым карандашом. — Всё. Лют констатирует факт. Вердикт вынесен. Судья сказала своё слово, даже не удалившись для вынесения решения. Штамп. Подпись. В толстую папочку. На пожизненное. Чарли не может дышать. Ей кажется, словно это и не так уж важно, но глаза сами начинают слезится, а рот в преддверии слов вынуждает втянуть воздух. — Мне понравилось то, как ты спроимпровизировала мелодию, поигралась с жанрами, действительно что-то крутое, новое, необычное, — Лют отбрасывает листы с распечатанным текстом в воздух. Они расползаются по всему салону, падают на колени, головы, концами скользят в бокал шампанского, но Чарли не потрудилась даже дёрнуться. — Но это херня. Полная ебучая херня. Что за детские сопли про дружбу всея народов и мир-жвачка?! "Будем вместе мы плясать", — мы на утренике в садике? Ты ёбнутая?! Чарли ощущала себя под прожектором-взглядом мамы. Мама на неё никогда так не смотрела, но Чарли казалось, что если когда-нибудь посмотрит, то её сердце мгновенно остановится, а по щекам растянется ярко-красное пятно. Ещё краснее уже имеющихся. Чарли ощущала себя отсталой. Тупой. Конченой. Так ощущать себя оказалось отвратительно. Им нравилось, когда Шарлотта писала о своих наблюдениях насчёт чьих либо чувств, эмоций, социальных конфликтов. Им нравилось, когда Шарлотта писала о своих мыслях, мнениях. Похоже, им не нравится, когда о своих чувствах пишет Чарли. В чём тогда смысл её существования, если всё, что есть у неё от Чарли — чувства? Нет эмоций, действий, но есть чувства. Единственное светлое, что в ней осталось. — Это слишком... Экстраординарно. Да, музыка действительно потрясяющая, но этот текст (может ты пыталась освежить жанр? Обдумать детские песни?) совершенно ни к чему, он совершенно не пишется, и это ощущается как наложение случайного текста на случаный фонк, — выдала сипло, но громко Вагата. Согласилась. С Лют. Не с Чарли. — На самом деле мне даже нравится! — нарушает ритм обижающих речей Эмили, лучезарно выпячив зубы. Текст в руках шелохнулся, пока она размахивала руками. — Он мотивирующий и очень добрый. Такое можно даже у нас показывать! "В церкви, — додумала Шарлотта, — в садике, в детдоме". Обычно поддерживающие слова Эмили уже не действовали. Лёгкие только сильнее сдавили рёбра. Скоро дойдут до дыр, и они сдуются, лопнут, как шарик. И будет Чарли лежать пустой оболочкой. Одна, в своём лимузине. И даже не как в старые времена, потому что в старые времена она бы сидела по струнке ровно, а сейчас она даже этого сделать не сможет. Что не так? Что не так? Что не так? Что не так? Что не так? Что-не-так-что-не-так-что-не-так? Открылась, наверное. Почувствовала. Показала. Собственными руками вычеркнула всё то, что копилось внутри. Что бурлило, пока они втроём были рядом с ней, что ощущалось всей плотью и кровью. У них такого нет. У них судорожные вздохи за пять минут до выхода, косые взляды на толпу, пронзающий звон горлышками бутылок и громкий смех в студии. Тяжёлые, испепеляющие холодом глаза это не про них. Ночные мозговые штурмы на вдохновение, история запросов про людиньские чувства, как понять влюблённость, подружбу, комфорт и заботу, как стоять так, чтобы тебя не огибали даже бродячие, бешеные собаки. Грустно. Она бы передала это чувство как "грусть". Хотелось включить Feel Anything — Nxdia, смотреть в грёбанное пасмурное небо и иногда обращать внимание на капли дождя на лобовом стекле. — Приехали, — сказала охранница. Она зачем-то всегда это говорит, хотя медленная остановка и тихий щелчок двери в тяжёлой, неловкой тишине ощущаются слишком отчётливо. Справедливости ради, сейчас Чарли этого совершенно не заметила. Первой выходит Лют. Не торопится, но ей явно не терпится попасть в гримёрку, поэтому она идёт одна, не ждёт и не спрашивает. Эмили и Вагата неловко теребят пальцы, ногти, потирают предплечья, стараются смотреть, поддержать Чарли, но как только та поднимает красный взгляд, то от их глаз и след простывает. Эмили еле слышно вздыхает, хлопает плечо Чарли и выходит, по пути встречаясь с менеджеркой. Вагата сидит ради приличия. — Всё настолько плохо? Она кусает губы изнутри. Шарлотта знает, что там есть шрамы и даже небольшие инфекции, но Вагата упорно делает вид, что не знает, откуда они. Единственный её глаз смотрит на недопитое шампанское. Жалко. — Это на тебя не похоже. Ветер жаром облегает голые руки. — Я поняла. Охранница тяжело, но еле заметно вздыхает, всё также придерживая дверь. Устала наверное, бедняжка. — Что будем делать? Тизер уже был. Чарли разомкнула губы, но, как необычно, слов не оказалось. Шарлотте хотелось материться очень нечасто, но желание выплеснуть весь словарный запас очень давило на внутренние стены самоконтроля. Вагата сейчас казалась предательницей. Все они. Всё грозились, какая Шарлотта страшная, стальная, как их семья, оказывается, ушла недалеко от неё, эгоистично думали, что они те самые, которые смогут растопить её лёд (какая клишированная всё же фраза), а как только это случилось — до свидания. Большие, тонкие, жилистые ладони сжались в кулаки. Забогравели. Злость кипела в жилах. Шарлотта хотела взглянуть в глаза Вагаты, наверняка такие виноватые, но "ничего не могущие сделать", но пошла Вагата куда подальше, пошли они все. "Что будем делать?" Ничего, конечно. Шарлотта — ничего. Расписание составлено, зал заарендован, билеты куплены, тизер удалять — идиотизм, поэтому будем по старинке. Слушаться мистическую, физически ощущаемую камнем на плечах Шарлотту. Её текст отличен, шикарен, нов и потрясающ. Чарли исполнит его, даже если на всех инструментах придётся играть ей одной. Даже если Эмили сидит на антидепрессантах и её напускная маска былой абсолютной доброты рушится на глаза уже месяца два, даже если Лют думает, что Шарлотта не в курсе, где находится её мать, и пытается подстрекать Эмили и Вагату, даже если Вагату сжирает совесть всё её существование. Жалкая самоненависть, приводящая к жалкому саморазрушению. Чарли-Шарлотта выше этого.