Продолжение Ингигерды.

В тот год весна выдалась ранняя, да лихая. Снег сошёл ещё до Масленицы, обнажив почерневшую, прелую листву, а туман, укутавший деревню со всех сторон, стоял плотный, словно кисель. В народе шептались: не к добру это. Морок подступает ближе, чем прежде. Но в доме у Зоры, вдовы кузнеца, в то утро царил свет. День весеннего равноденствия — пора, когда граница меж явью и мороком тоньше волоса становится, — выдался погожим, и лучи молодого солнца, пробив белёсую пелену, впервые за долгие месяцы осветили резные наличники. Ждана проснулась оттого, что сестра теребила её за руку. — Ждана! Ждана, глянь, — шептала Велия, чьи глаза, серые, как омут, блестели в полумраке горницы. — Солнышко играет! Сама Лада вчера сказывала: ежели в наше рождение свет пробьётся, быть году доброму. Боги нас заметили! Ждана приподнялась на локте, откинув тяжёлую льняную косу за спину. Сердце её наполнилось тихой радостью. Восемнадцать лет. Ровно столько, сколько и сестре. Они появились на свет в один час, в один миг, и мать всегда говорила, что души у них — две половинки одного целого. — Боги всегда нас видят, — тихо ответила Ждана, глядя на тонкую полоску света на дубовом полу. — Просто нынче и они радуются вместе с нами. Она встала, накинула понёву и подошла к окну. Туман клубился у самой околицы, тяжёлый и сырой, но над крышами изб, над коньком их собственного дома, небо было чистым и синим. Ждана перевела взгляд туда, где за избами начиналась тропа к капищу. Там, на пригорке, стояли идолы Богов, вытесанный из цельного камня ещё пращурами. Отсюда его было не разглядеть, но Ждана всё равно мысленно поклонилась ему. — О чём задумалась? — Велия подошла сзади, обняв сестру за плечи. От неё пахло сеном и печным теплом. — О подношении? Ждана вздрогнула. Сегодня, в день их совершеннолетия, надлежало принести богам бескровный дар: испечённый своими руками каравай да туесок ключевой воды. Каждая девушка в деревне проходила через это. Но Ждану терзало иное. Глубокой ночью, когда сёстры уже спали, к ним в дом приходила сама Лада. Верховная жрица стояла в дверях, кутаясь в чёрный плат, и Ждане тогда почудилось, будто от неё веет холодом да землёю сырой, а взгляд не темных, глубоко посаженных глаз впился в Ждану. Странно это, жутко показалось девице, да разве можно старшую жрицу страшиться? — Ждана, мне было ведение от Богов наших… — сказала она тогда. — Приходи на капище, едва солнце коснётся макушек в именины ваши, мне поговорить с тобою надобно Ждана ничего не сказала сестре. Матери — тоже. Разве можно? Сама Лада, та, что говорит с безмолвными богами, та, чьё слово — закон, та, что пережила уже не одно поколение старост, позвала её на уединенный разговор, волю Богов поведать. Это была великая честь. Сердце отчего-то колотилось часто-часто, но Ждана гнала прочь дурные мысли. Лада — святая. Лада — хранительница. Если она позвала, значит, так нужно для деревни. Для всех них. — Ждана, ты чего молчишь? — Велия легонько ткнула её в бок. — Аль испугалась? Не бойся, Боги милостивы. Вон, матушка вчера с вечера муку просеяла, каравай знатный выйдет. — Я не боюсь, — улыбнулась Ждана, отгоняя тень. — Пойдём будить Лялю. Негоже старшей сестре в такой день долго нежиться. Старшая сестрица уже не спала. Сидела на лавке, одетая, и в одну точку все глядела. Глуха да нема с рождения была и пугала их порой, а вслед сестрица родная да любимая. Когда сёстры вошли, Ляля подняла на них глаза. Взгляд у неё был странный — прозрачный и грустный. Она перевела его с одной близняшки на другую и замерла на Ждане. — Сестрица? — позвала Ждана. — Ты здорова ли? Ляля медленно покачала головой, затем поднялась, подошла к Ждане и вдруг прижала ладонь к её груди, туда, где билось сердце. Губы её шевельнулись, но не издали ни звука. Затем она отстранилась, перекрестила сестру старым, ещё дохристианским знамением и вышла из горницы, ступая босыми ногами по холодному полу. — Чудная она, — вздохнула Велия. — Всё молчит да знаки подаёт. — Знаки, — эхом отозвалась Ждана, чувствуя, как на том месте, где только что была ладонь сестры, разливается странное тепло.

***

Ждана помогала матери месить тесто, слышала, как за стеной Велия напевает что-то весёлое, но мысли её то и дело уносились к капищу. Она представляла, как войдёт в священную рощу, как вдохнёт запах старого Великого древа и жертвенного огня. Лада, расскажет ей волю Богов. Не верится, с чего бы ей? Может, Боги наконец скажут, как одолеть проклятый морок, как вернуть земле былое плодородие. Ведь деревня их хиреет с каждым годом. Рожь родится всё скуднее, скот чахнет, а туман… он словно живой, дышит, ждёт чего-то. Когда солнце поползло к закату, Ждана отпросилась у матери. Сказала — пойду к роднику, воды чистой наберу для обряда. Леля, женщина тихая и набожная, только кивнула, велев накинуть шугай потеплее. Ноги сами вынесли её за околицу, на тропу, ведущую в гору. Здесь, сразу за последним плетнём, начиналось царство мрака. Солнце ещё светило, но в роще, где стояли идолы, всегда царил сумрак. Деревья здесь росли вековые, могучие, их кроны сплетались так плотно, что свет с трудом просачивался сквозь листву. Тропа вилась меж корней, усыпанная пожухлой с осени хвоей. Тишина стояла звенящая. Даже птицы не пели. Ждана шла, стараясь ступать как можно тише, словно боялась потревожить сон земли. Капище открылось внезапно. Круглая поляна, в центре которой возвышались три главных идола: Даждьбог с угасшим каменным ликом, Макошь, чьи черты почти стёрло время, и Велес, поросший мхом до самых глазниц. Перед ними, на плоском жертвенном камне, тлел огонь, а подле стояла Лада. Жрица была одна. Чёрный её плат сполз на плечи, открывая седые, жидкие волосы. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, в отблесках пламени казалось восковым, но глаза… глаза горели живым, тёплым светом. Увидев Ждану, Лада улыбнулась — устало, но ласково, как улыбаются родному дитяти. — Пришла, Звёздочка моя, — молвила жрица тихо и позвала жестом: — Подойди, не бойся. Ждана шагнула в круг света от жертвенника. Сердце её колотилось где-то у горла, но от голоса Лады веяло таким покоем, что страх отступал. — Садись, — старица указала на плоский камень рядом с собою. — Ночь долга, а нам с тобой говорить много. Ждана послушно опустилась на камень, чувствуя спиной холод идущего от земли вечернего сырца. Лада села напротив, поправила плат и долго молча смотрела на девушку. Взгляд её был тяжёлым, но не давящим — словно она видела что-то сокровенное, что и сама Ждана в себе ещё не разглядела. — Восемнадцать лет минуло, — заговорила наконец Лада. — Я помню день, когда ты родилась. Помню, как кричала в родах матушка твоя, Зора, как принимала я вас с Велией на руки. Две крохи, две искорки божих. А наутро туман отступил от околицы на полверсты. Впервые за много лет такое случилось. Ждана замерла. Она никогда не слышала этого рассказа. — То был знак, — продолжала Лада, и голос её звучал глухо, словно шум ветра в ветвях. — Боги говорили со мной тогда. Редко они говорят ныне, но в тот день я слышала их явственно. Они сказали: быть трём сёстрам, новому началу, суждено нас в этот мир воротить. — Трём? — переспросила Ждана. — Но нас как раз трое! Я, Велия да Ляля… — Ляля, — Лада кивнула, и лицо её омрачилось тенью печали. — Не по своей воле она онемела да глуша уродилась, дитя. То боги коснулись её уст, чтобы через молчание говорить с их миром, да ушей ее, чтоб морок не путал ее. Великая доля, да тяжкая. Я знаю, каково это — нести ношу, о которой никто не ведает. Она протянула руку и коснулась щеки Жданы. Пальцы у Лады были холодные, сухие, но прикосновение — бережное, почти материнское. — А вы с Велией — свет и тень её. Две половины одной души. Ибо не может быть молчания без голоса, но и голос без молчания — пустой звон. Ждана слушала, затаив дыхание. Слова жрицы ложились на сердце ровно, как камешки в кладку, и ей казалось, что она наконец-то начинает понимать что-то очень важное о себе, о сёстрах, о мире. — Что же нам делать? — прошептала она. — Чем мы можем послужить богам? Как помочь им воротиться? Лада улыбнулась, но улыбка её была горькой. — Служение наше, дитя, не в жертвах кровавых. Не в криках громких. Служение наше — в молчаливом смирении. В том, чтобы беречь явь, не пускать морок. В том, чтобы люди верили всегда и жили не сомневаясь. А вера их — она хрупка, как лёд по весне. Чуть что — и рассыплется льдинками. — Она помолчала, глядя на огонь. — На Ляле и так бремя не посильное, Велия ветрянка ещё слишком, чтобы открой ей да деревне стать, но ты.. ты избрана на роль эту. Ждана ощутила, как холодок пробежал по спине. Избрана. Для тайны. Эти слова пугали и одновременно наполняли неведомой доселе гордостью. — Что я должна делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пока — ничего, — Лада покачала головой. — Но, когда придёт время — меня тебе слушать надобно, я обучу тебя всему, но прежде чем уйти, запомни одно. Она наклонилась ближе, и Ждана ощутила запах сухих трав и старого дерева. — Вокруг тебя будет много лжи, — прошептала Лада. — Люди будут говорить, что Боги мертвы. Что вера наша — пустота. Что морок победит. Не верь. Никому не верь, кроме меня. Я стара, я скоро уйду к предкам, и тогда ты останешься одна. Но пока я здесь — ты под моим крылом. Ты и сёстры твои. Ждана смотрела в глаза жрицы и видела в них такую глубину боли и любви, что у неё защипало в носу. Лада, великая Лада, которая столько лет одна несёт бремя веры, которая говорит с безмолвными богами, — она обещает беречь их, простых девчонок из дома кузнеца. — Спасибо, — выдохнула Ждана. — Я… я не подведу. — Знаю, — улыбнулась Лада. — А теперь ступай. Скоро стемнеет, а в темноте по тропам шастать негоже. Морок, он… — она запнулась, — он не дремлет. Ждана поднялась, поклонилась жрице в пояс, затем идолам. Уже на краю поляны её настиг голос Лады — тихий, чуть насмешливый: — И никому ни слова о нашем разговоре. Даже Велии. Особенно Велии. Ей знать не положено. Её доля — иная. Ждана обернулась, чтобы ответить, что поняла, но Лада уже исчезла в сумраке меж идолов, словно растворилась в нём. И так тихо стало на капище, так пусто, что Ждана поёжилась и почти бегом бросилась вниз по тропе, к деревне, к огням в окнах, к живому теплу.

***

Она выбежала из рощи к околице, когда солнце уже почти село за горизонт, окрасив небо в багряные и золотые тона. Туман, серый и липкий, клубился у плетней, на глазах набирая силу, но Ждана уже не боялась его. Слова Лады грели душу: она избрана, она под защитой, она нужна. Едва ступив на деревенскую улицу, Ждана услышала гул голосов и смех. Там, на центральной площади, уже разводили костры. — Ждана! — звонкий голос Велии перекрыл шум толпы. Сестра бежала к ней, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в новом расшитом переднике. — Где ты пропадала? Я уж обыскалась! Матушка каравай из печи достала, такой пышный! Пойдём скорее, там уже хороводы затевают! Велия схватила сестру за руку и потащила в центр площади. Ждана и слова вымолвить не успела, как оказалась в кругу девушек. Пахло дымом, свежеиспечённым хлебом, прошлогодним мёдом и весенней прелью. У крайнего костра стояли парни. Кто с дудками, кто с трещотками, а кто просто так, поглядывая на девок. Староста, дядька Борислав, грузный, с окладистой бородой, уже наливал брагу в деревянные ковши. Рядом с ним пересмеивались молодцы: Милован, кузнецов подмастерье, плечистый и румяный, да два брата — Радмир и Светозар, известные на всю деревню песенники. — А вот и наши именинницы! — воскликнул Борислав, завидев сестёр. — Ну, девки, погуляем нынче! Восемнадцать лет — не шутка! Мужики одобрительно загудели. Кто-то крикнул: «Женихов пора присматривать!» Ждана вспыхнула, а Велия лишь засмеялась звонко, ничуть не смутившись. Милован отделился от толпы парней и подошёл ближе. В руках он держал две деревянные ложки, искусно расписанные. — Это вам, — сказал он, протягивая ложки сёстрам. — Сам вырезал, к празднику. Велия всплеснула руками, принимая подарок, а Ждана поймала на себе взгляд Милована — тёплый, чуть робкий, но такой открытый, что сердце её дрогнуло. — Спасибо, Милованушка, — тихо молвила она, принимая ложку. Пальцы их на миг соприкоснулись, и Ждана опустила глаза. — Ну, чего встали?! — закричал Радмир, ударив в бубен. — Заводи хоровод! Весну встречать пора! Девушки подхватились, выстроились в круг. Велия тут же оказалась в самой гуще, смеясь и подпевая, а Ждана, увлекаемая общим движением, пошла по кругу, чувствуя, как земля пружинит под ногами, как тепло от костра касается щёк, как хорошо и спокойно быть здесь, среди своих. Она видела мать, стоящую в стороне с другими женщинами. Лялю, что сидела на завалинке, положив руки на колени, и смотрела на неё — тем же странным, прозрачным взглядом. И снова, в который раз за день, Ждана ощутила то тепло в груди, там, где была Лялина ладонь. Песня лилась, широкая, как половодье, и Ждана вплетала в неё свой голос. Голос сестры — Велии — звучал рядом, переплетаясь с её собственным, и это было правильно. Так, как должно быть всегда. А над деревней, за околицей, сгущался туман. Он клубился, тянул свои щупальца к частоколу, но словно натыкался на невидимую стену. И может быть, Ждане только почудилось, но на миг ей показалось, что в белой пелене мелькнул тёмный силуэт. Тонкий, сгорбленный, с платком на голове. Она моргнула — и видение исчезло. Только ветер донёс запах сырой земли и старого дерева. — Ждана! — позвала Велия, хватая её за руку. — Что застыла? Пойдём, Милован обещал на дудках играть! И Ждана, отогнав странное наваждение, побежала к костру, где уже собиралась молодёжь, где пахло брагой и мёдом, где смеялись и пели, и жизнь казалась такой простой и понятной. Туман остался за околицей. До поры до времени.

***

Месяц минул с того дня, как Лада Ждану на разговор позвала. Весна входила в полную силу — распустились вербы, зазеленела трава, и даже туман, казалось, отступил чуть дальше от околицы, словно давая деревне вздохнуть. Ждана помогала матери по хозяйству, пряла, носила воду, но в мыслях её поселилось нечто новое, тревожное, отчего по ночам не спалось, а днём взор то и дело ускользал за частокол, туда, где белела плотная стена морока. Выйдет Ждана за водой к колодцу, глянет на туман — а он словно шевельнётся в ответ, поманит. Или вечером, когда сёстры уже улягутся, слышится ей шёпот. Тонкий, далёкий, как комариный звон. Зовёт кто-то. Имени не говорит, но Ждана знает — её зовёт. Сперва думала — почудилось. Матушка сказывала: у молодых кровь играет, всякое мерещится. Ляля, бывало, поглядит на неё своими прозрачными глазами и головой покачает, словно чует что-то. А Велия… Велия только смеётся да тормошит сестру, чтобы не хмурилась. — Что ты всё к туману глядишь? — спрашивала Велия, заплетая косу. — Аль жениха там выглядываешь? Так наши парни свои, тёплые. Вон Милован опять мимо нашего двора круги нарезает. Ждана краснела, отворачивалась. Милован… С ним и впрямь было легко. Встречались они у ручья, гуляли вдоль околицы — только до того места, где туман начинался. Дальше Милован не пускал. — Не ходи туда, Жданушка, — говорил он, сжимая её руку. — Морок — он злой. Кто в него войдёт, тот не воротится. Матушка сказывала, в старые годы люди пробовали — ни один не вышел. Ждана кивала, но в груди поднималась глухая обида. Почему он запрещает? Что он знает о тумане? Может, там вовсе не погибель, а… что-то иное? То, о чём молчат старшие, о чём не говорит даже Лада. О Ладе Ждана думала с трепетом и страхом. После того разговора на капище жрица ни разу не позвала её, лишь издали кивала при встрече. Но Ждана чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, изучающий, словно Лада ждала чего-то. И это пугало пуще любого шёпота из тумана. Вдруг святая проведает, что Ждану тянет к мороку? Вдруг сочтёт это грехом, предательством? Она пробовала заговаривать с Лялей, хотя и знала, что не услышит та и не поймет ни слова, а выговориться хотелось: — Лялюшка, мне страшно. Сама не знаю, что со мной. Тянет меня туда, за околицу. А сказать кому — побоятся, за колдунею сочтут. Лада… она добрая, но я не смею. Вдруг она разгневается? Ляля молчала. Только погладила Ждану по голове, как маленькую, и вздохнула. А кот, полосатый, зашипел вдруг и выгнул спину, глядя в угол, где никого не было.

***

Был в деревне и тот, о ком девки только и шептались. Внук Лады, Лест. Он всегда жил здесь, при бабке, в самой крепкой избе у околицы. С детства привык, что ему всё дозволено — внук самой жрицы, как же. Вырос статным, чернобровым, с насмешливым прищуром и речью сладкой, словно с медовой соты. Одевался лучше прочих — кафтан с узорами, сапоги с подковкой, а на поясе нож с рукоятью, змеёй извитою. Откуда что бралось — про то только Лада ведала, а люди помалкивали. Появится Лест у колодца — девки так и вьются: — Лестушка, испей водицы, не побрезгуй. А он усмехался, брал ковш, пил не спеша, а сам оглядывал собравшихся, как купец товар какой. И каждой, кто под руку попадалась, говорил что-то ласковое — одной про очи ясные, другой про косу длинную, третьей про походку лебединую. А сам, говорили, ни одной не пропустит, чтобы не попользоваться бабкиной славой. Парни косились, но молчали. Внук Лады — не простой смертный. Кто с ним свяжется, того жрица проклянёт или того хуже — мороку отдаст. И так уж многие девки по нему сохли, а он лишь посмеивался. Ждана встретила его впервые на лугу, куда ходила с Велией за щавелем. Лест сидел на поваленной берёзе, строгал прутик и насвистывал. Увидев сестёр, он вскинул бровь и улыбнулся, но взгляд его — тёмный, цепкий — остановился не на той, что зарделась и затеребила подол, а на другой. На Ждане. — А вот и наши звёздочки, — промолвил он, вставая и кланяясь с преувеличенной важностью. — Наслышан, наслышан. Бабушка сказывала, вы у неё в любимицах. — Он смотрел на Ждану в упор, словно видел её насквозь. — Особенно ты. Ждана, верно? — Ждана, — ответила та сухо, пряча взгляд. Что-то неприятное было в его манере — слишком вольной, слишком хозяйский. И этот взгляд… от него по коже мурашки. — А сестрица твоя — Велия? — Лест перевёл взгляд на Велию лишь на миг, кивнул небрежно и тотчас вернулся к Ждане. — Красивое имя. Редкое. Таких, как вы, во всей деревне поискать — не сыщешь. Особенно тебя. Велия, только что готовая расцвести от его внимания, потускнела. Улыбка её дрогнула, она глянула на сестру с неожиданной обидой. — Нам и здесь хорошо, — отрезала Ждана и потянула сестру за рукав. — Пойдём, Велия, матушка ждёт. Уходя, она слышала его смех — негромкий, бархатный, от которого у самой сердце почему-то забилось чаще, хоть и против воли. Но сильнее всего Ждану кольнул взгляд Велии — растерянный, ревнивый. — Чего ты так? — шепнула Велия, когда отошли. Голос её дрожал. — Он же… все время на тебя смотрит. — А мне то чего? — Ждана остановилась, глядя на сестру. — Влюблен он в тебя, а ты...— буркнула Велия, опустив глаза и зашагала быстрее, не оборачиваясь.

***

Ждана старалась не думать о тумане, но тот не отпускал. Особенно по ночам. Стоило закрыть глаза, как начинался шёпот: «Приди… приди… мы ждём…» Она вскакивала, садилась на постели, вглядываясь в темноту. Рядом мирно сопела Велия, но во сне она иногда всхлипывала и звала: «Лест… Лестушка…» И Ждана понимала, что сестра спит и видит его. С той встречи на лугу Велия переменилась. То смеялась без умолку, то вдруг затихала, глядя в одну точку. Матери говорила — здорова, мол, всё хорошо, а Ждане призналась однажды, когда сидели вечером на крыльце: — Я думаю о нём, Ждана. Всё время. Как увижу — сердце заходится. А он… он мимо проходит, будто меня и нет. Только на тебя и смотрит. — Глупая, — Ждана обняла сестру. — Не нужен он тебе. Пустой он, злой. Милован вон какой добрый, а Лест… — Милован тоже на тебя смотрит, — перебила Велия горько. — Все на тебя смотрят. А я… я как тень. Ждана не нашлась, что ответить. Однажды не выдержала — ушла в сумерках, когда мать уснула, а Ляля сидела на крыльце и, кажется, задремала. Ноги сами понесли её по улице, мимо колодца, мимо домов, к частоколу. Туман клубился совсем близко. Ждана протянула руку — и пальцы утонули в белой мгле. Холод обжёг кожу, но не отвратил, а напротив — вызвал странное, почти сладкое томление. Она шагнула бы и дальше, если бы не окрик: — Ждана! Она обернулась. В темноте, у крайней избы, стоял Милован. Лица его было не разглядеть, но голос дрожал от страха. — Ты чего тут? — он подбежал, схватил за руку, оттащил от тумана. — С ума сошла? В морок лезть! — Я… я просто… — Ждана не знала, что сказать. Правду нельзя. Никому нельзя. — Воздухом хотела подышать. — Ночью? У тумана? — Милован прижал её к себе, и Ждана почувствовала, как колотится его сердце. — Пойдём, провожу. Не ходи больше одна, слышишь? Она кивнула, уткнувшись ему в грудь, и впервые подумала: а может, правда Милован её спас? Может, там, в тумане, смерть? Но шёпот не умолкал.

***

День рождения Ляли пришёлся на пору, когда отцветали сады. Сестра не любила праздников, но Леля настояла: как же без чествования? Старшая дочь, двадцать лет минуло — не шутка. Хоть и немая да глухая, а человек. С утра во дворе накрывали столы. Соседи несли кто пирог, кто мёд, кто соленья. Ольга сидела на лавке, одетая в праздничную понёву, и лицо у неё было спокойное, даже отрешённое. Кот, старый полосатый, устроился у неё на коленях и щурился на солнце. Ждана помогала матери, носила миски, но взгляд то и дело уходил к околице. Там, за плетнём, серел туман. Сегодня он казался особенно близким. — Не гляди туда, — шепнула Велия, проходя мимо. — Сестра именинница, а ты всё хмуришься. — Но сама она глядела не на сестру и не на туман, а на тропинку, ведущую к избе Лады. Ждала. — Не хмурюсь я, — отмахнулась Ждана. К вечеру подошли гости. Явился и Милован с гостинцем — резным ковшиком, искусно украшенным листьями. Ольга приняла подарок, кивнула, погладила его по руке — мол, спасибо, добрый человек. Пришёл и староста Борислав, и другие мужики с бабами. А чуть погодя, когда солнце уже клонилось к закату, на дворе появился Лест. Он шёл не спеша, поигрывая ножом на поясе, и улыбался так, словно весь мир принадлежал ему. Завидев его, девушки зашептались, захихикали, пряча глаза. Парни нахмурились. Велия вся подалась вперёд, щёки её запылали, но Лест… Лест прошёл мимо неё, едва кивнув, и остановился взглядом на Ждане. — Имениннице почтение, — сказал он, поклонившись Ольге, но глаза его, тёмные, смеющиеся, смотрели поверх её головы на Ждану, а после, как будто и не бывало взгляда того, отошёл к столу, налил себе мёду и принялся любезничать с девками, но то и дело, среди смеха и шуток, поднимал глаза и смотрел туда, где стояла Ждана. Велия, раскрасневшаяся, то и дело ловила его взгляд и думала — на неё, на неё же! — но каждый раз видела, как взгляд этот уходит мимо, к сестре. И губы её начинали дрожать. Ждана сжала зубы. Не нравился ей этот внук Лады. Слишком вольный, слишком наглый. И отчего-то тревожно делалось, когда он проходил мимо. Словно тень от него падала длиннее, чем положено. Милован подсел к Ждане, взял за руку. — Не гляди на него, — тихо сказал. — Пустой он. Бабкиной юбкой прикрывается, а сам девок портит. Со сколькими уже перебыл — не счесть. А как завидят, что живот подрос, так бабка его откуп даёт, чтобы молчали. Все знают, да молчат — побоища ради. — Я и не гляжу, — ответила Ждана, но щёки её горели. В этот миг грянула музыка — Радмир со Светозаром заиграли на дудках, и народ повалил в хоровод. Плясали долго, до темноты. Ждана кружилась с Милованом, и впервые за долгие недели шёпот тумана отступил, утонул в песнях и смехе. Велия плясала неподалёку, то с одним парнем, то с другим, но глаза её искали одного — Леста. А Лест стоял в стороне, пил мёд и смотрел. На ЖДАНУ смотрел, а Велия на него.

***

Когда стемнело совсем, костры разожгли ярче. Бабы убирали со столов, мужики курили, переговаривались. Ольга ушла в дом — утомилась. Велия подошла к Ждане, взяла её за руку. Глаза у Велии блестели странно — то ли от слёз, то ли от обиды. — Ты счастливая, — сказала она тихо. — Милован тебя любит. Лест на тебя глядит. Матушка тебя хвалит. А я… я никому не нужна. — Что ты, Величка! — Ждана обняла сестру. — Ты всем нужна. Я, Ляля, матушка, все мы тебя любим! — Ляля немая, — горько усмехнулась Велия. — Она ничего не скажет. А ты… ты просто жалеешь меня. Она вырвалась и убежала к подружкам, к дальнему костру. Ждана хотела бежать за ней, но Милован удержал. — Пусть остынет, — сказал он. — Девки, они такие. Поплачет и перестанет. Ждана осталась с Милованом. Сидели на завалинке, молчали, и это молчание было сладким. Милован гладил её руку, а она думала о том, как хорошо, когда рядом есть кто-то надёжный, кто не даст пропасть. И ещё думала о Велии — с болью и виной. — Ждана, — начал Милован несмело. — Я хотел сказать… Но договорить не дали. От дальнего костра донеслись крики. Сперва неясные, а потом — женский визг, полный ужаса. Ждана вскочила. Сердце ухнуло в пропасть, предчувствуя беду. У дальнего костра уже собралась толпа. Девки стояли, закрыв рты руками, мужики хмуро переглядывались. В центре круга, на земле, лежала Велия. Ждана упала на колени, не веря глазам. Сестра была бледна, как мел, глаза открыты и смотрели в небо. На губах застыла кровь — тонкая струйка, уже почерневшая. Красивое лицо её, ещё недавно такое живое, застыло в выражении обиды и недоумения. — Велия… сестричка… — зашептала Ждана, тряся сестру за плечи. — Встань… встань, милая… ну что ты… Но тело безжизненно качнулось в её руках. — Где нашли? — раздался властный голос. Ждана подняла голову. К костру подходила Лада, опираясь на клюку. За ней, чуть поодаль, маячил Лест. И когда взгляд его упал на Ждану, скорчившуюся над телом сестры, в глазах его мелькнуло что-то — не страх, не жалость. Любопытство и еще... Ждане наверняка показалось , но, — странное удовлетворение. — У тумана, — ответил кто-то из мужиков. — Прямо у околицы. Лежала лицом в нашу сторону, словно бежала… или ползла. Лада подошла ближе, взглянула на тело. Лицо её осталось непроницаемым, только глаза потемнели. — Морок, — сказала она глухо. — Добрался-таки. Забрал. — Нет! — закричала Ждана, вскакивая. — Она не ходила к туману! Не могла! Она обернулась к подружкам, ища поддержки. Те молчали, опустив глаза. — Она… она отходила, — пролепетала одна из них, тоненькая, светловолосая, косясь на Леста. — Сказала, скоро вернётся. А сама… мы и не видали, когда ушла. — Кто-то ходил с ней? — спросила Лада. — Лест, — выдохнула другая девушка и тут же зажала рот рукой. Все взгляды обратились к внуку жрицы. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на покойницу с равнодушием, которое было страшнее любой злобы. — Я? — переспросил он лениво. — Я с ней и двух слов не сказал. Она сама ко мне подходила, звала в кусты. — Он усмехнулся уголком губ. — А я не потаскун какой, я девушкам в землю не пользуюсь. Отослал её, и всё! — Врёшь! — крикнула Ждана, бросаясь на него. Милован едва успел перехватить её за плечи. — Врёшь, пёс! Ты её… ты… она же любила тебя, дура! А ты… — Цыц! — рявкнула Лада, и голос её, обычно тихий, прозвучал так, что у Жданы подкосились ноги. — Не смей порочить имя внука моего. Он при мне живёт, он честен. А ты… — она приблизилась к Ждане, и та увидела в её глазах тот самый холод, что чудился ей в тумане. — Ты помолчи. Горе твоё велико, но не смей винить невиновных. Ждана замерла. В голове билась только одна мысль: Велия мертва. Её половинка, её свет, её смех — всё ушло туда, за околицу, в белый холодный морок. И последние слова сестры, полные горькой обиды, жгли сердце: «Ты счастливая… А я никому не нужна…» А Лест стоял и смотрел. В темноте блеснули его зубы — он улыбался. Едва заметно, только краешком губ. Хотела Ждана ему гадость в лицо выплюнуть, но Лада над нею склонилась. — Пришло время, девица. — прошептала она.