Omelette

      Утром в театре было светло. И в этом крылась главная, почти неприличная странность.       Шошанна стояла на пороге кухни и чувствовала, как реальность медленно сползает куда-то в сторону, как плохо закрепленная афиша под дождем. Свет — серый, жидкий, парижский — сочился сквозь щели в ставнях, падал на пыльные кресла партера, на брошенный на спинку стула немецкий китель с серебристыми пуговицами, на пустые бутылки из-под вина, которые они даже не удосужились убрать вчера. Вчера. Это слово теперь имело совсем другой вес.       Дитер Хеллстром стоял у плиты.       На нем были брюки и рубашка — та самая, в которой он вчера вечером вошел в театр, и Шошанна еще тогда отметила, какая у него дурацкая манера расстегивать верхние пуговицы, будто ему постоянно не хватает воздуха. Рукава были закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья с выступающими венами, и эти самые руки, которые прошлой ночью…       Она моргнула, отгоняя картинку.       В одной руке он держал деревянную лопатку, которой ловко водил по маленькой сковороде — ее сковороде, между прочим. На разделочной доске рядом красовалась горка мелко нарезанного лука, два яйца в миске, соль в щепотке прямо на столешнице, и, боже, откуда он вообще знает, где у нее что лежит? Она что, спала так крепко?       Дитер насвистывал. Мотив был ей незнаком, но ритм угадывался сразу — что-то маршеобразное, бодрое, с этими их дурацкими немецкими интонациями, от которых у нормальных людей сводит зубы. Он покачивал головой в такт, и это выглядело настолько абсурдно, что Шошанна на секунду прикрыла глаза, проверяя, не спит ли она.       Не спала.       Услышав шорох, он обернулся. И на его лице появилась та самая кривоватая ухмылка, которая вчера вечером, в темноте кабинета, показалась ей почти хищной, а сейчас — просто наглой. Довольной. Кошачьей.       — Что вы здесь делаете? — голос Шошанны прозвучал хрипло, с противной сипотцой, и более резко, чем ей хотелось. Она ненавидела, когда голос ее выдавал.       Дитер невозмутимо кивнул на сковороду, даже бровью не повел.       — Омлет. С луком. У тебя есть лук, это хорошо. У немцев с луком сейчас проблемы, говорят, на Восточном фронте весь урожай… — он сделал неопределенный жест лопаткой. — Но у тебя есть.       Шошанна моргнула. Потом еще раз.       Она ожидала чего угодно. Похмелья и высокомерных приказов — это было бы логично. Молчаливого ухода с чувством выполненного долга — на это она внутренне рассчитывала. Легкого, брезгливого равнодушия, с которым такие, как он, обычно относятся к таким, как она, после. Но не этого. Не утра на своей кухне с вражеским офицером у плиты. Не запаха жареного лука, который смешивался с запахом его одеколона и еще чем-то неуловимо мужским, въевшимся в рубашку.       Вчерашняя грубость, напор, с которым он пришел в театр вечером, его тяжелые руки на ее талии, требовательные, почти злые — все это было ожидаемо. Дитер Хеллстром всегда добивался своего, это читалось в каждом его жесте, в манере смотреть чуть свысока, в том, как он брал то, что хотел, не спрашивая, можно ли. Еще в первую их встречу, когда он зашел в театр «проверить документы» и задержался на полчаса, разглядывая ее через весь зал, она поняла: этот привык получать.       Он пришел за ней вечером, и он получил то, что хотел.       Но это… Это было за пределами любого сценария. Немецкие офицеры не готовят завтрак. Они не стоят босиком на холодном полу чужой кухни, не режут лук с таким сосредоточенным лицом, будто разбирают оружие. Они не насвистывают, не возятся со сковородками, не оставляют свою форму на чужих стульях, как будто имеют на это право. Как будто уже имеют.       Шошанна сделала вдох. Потом еще один. Халат вдруг показался слишком тонким, слишком легким, слишком прозрачным для этого утра, хотя был самым обычным, старым, застиранным до мягкости халатом, в котором она уже два года ходила по театру по утрам.       — Вы рылись в моих вещах? — спросила она вместо того, чтобы спросить что-то действительно важное. Глупый вопрос, но он вырвался сам.       Дитер поднял бровь, не переставая помешивать.       — Я искал соль. Она стояла на полке, где у всех нормальных людей стоит соль. — Он кивнул на шкафчик слева от раковины. — Лук был в ящике под столом. Масло — в холодильнике. Я не рылся. Я просто… осматривался.       — Осматривались.       — Изучал территорию, — поправил он с легкой усмешкой. — Привычка.       Он говорил это так спокойно, так буднично, будто они уже сто лет живут вместе и это обычное утро обычного дня. Будто не было войны, не было оккупации, не было вчерашнего вечера с его тяжелой похотью и ее отчаянным согласием. Будто она просто женщина, а он просто мужчина, и мужчина этот готовит женщине завтрак.       Шошанна прислонилась плечом к дверному косяку, потому что ноги вдруг перестали держать надежно. Она смотрела на его широкую спину, на то, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы, когда он двигает рукой, на его босые ступни на холодном полу, и думала о том, что вчера эти ступни стояли на полу ее спальни, когда он раздевался. Когда он стаскивал с себя рубашку через голову, и она видела его торс при свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавески. Когда он подошел к ней и положил руки ей на плечи, и в его глазах было что-то такое…       — Ты долго спишь, — сказал Дитер, выключая конфорку. — Я уже думал, придется есть одному.       — Вы не должны здесь быть, — сказала она, чувствуя, как неловкость сдавливает горло. — Это не… не положено.       Дитер, не переставая мешать омлет, посмотрел на неё. Взгляд его задержался на её растрёпанных волосах, на вороте халата, который она запахнула слишком поспешно. И в этом взгляде не было похоти прошлой ночи. Было что-то другое. Удовлетворённое, расслабленное. Домашнее.       — Вчера ты сделала мне приятно, — сказал он просто, будто констатировал погоду за окном. — Сегодня я хочу сделать приятно тебе.       Он произнёс это так обыденно, так по-хозяйски, что это прозвучало чудовищно неуместно. Это было грубо в своей прямоте и в то же время… нелепо. Как если бы волк принёс зайцу морковку.       Шошанна почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она должна была злиться. Она должна была выгнать его. Вместо этого она качнулась вперёд и втянула носом запах жареного лука и масла.       Он переложил омлет на тарелку — ловко, одним движением, золотистый и пышный, с поджаристыми краями. Рядом со сковородой обнаружилась еще одна тарелка, с ломтиками хлеба и тонко нарезанным сыром, и даже небольшая мисочка с чем-то, похожим на варенье. Откуда варенье? Она уже два месяца не могла достать его ни в одном из магазинов Парижа.       — Где вы взяли варенье? — спросила она подозрительно.       Дитер поставил тарелку с омлетом на маленький столик у окна, рядом с ней — вилку, салфетку, чашку с дымящимся кофе.       — У тебя в буфете. Стояло за банками с крупой на верхней полке. Вишневое. Любишь вишневое?       Она любила. Она никому об этом не говорила. Она вообще никому ничего о себе не говорила — это было первое правило выживания. Но вишневое варенье любила с детства, с тех самых довоенных времен, когда еще была жива ее мать и они варили его вместе в огромном тазу, и весь дом пропитывался вишней и сахаром на ближайшие пару недель.       Дитер смотрел на нее выжидающе.       — Садись, — сказал он. Не приказ, но и не просьба. Просто констатация факта: сейчас она сядет и будет есть.       Шошанна хотела отказаться. Хотела сказать, что не голодна, что ей нужно работать, что она вообще не завтракает по утрам, что ему пора уходить, что все это неправильно, неправильно, неправильно. Вместо этого она отлепилась от косяка и сделала оставшиеся три шага к столу и села на краешек стула, готовая вскочить в любую секунду.       Дитер сел напротив. Налил себе кофе из маленького кофейника, который она тоже не помнила, чтобы у нее был. Откуда кофейник? Она оглянулась на плиту и увидела турку — его, что ли? Он что, принес с собой турку? И кофе?       — Я принес кофе, — сказал он, будто прочитав ее мысли. — Настоящий. Не тот эрзац, который вы здесь пьете. — Он сделал глоток и поморщился. — Правда, вода у тебя жесткая, но в целом терпимо.       Шошанна смотрела на него и не знала, что думать. Вчера вечером, когда он вошел в театр в этом своем кожаном плаще поверх чёрной формы, когда сказал «я пришел за вами» с такой наглой уверенностью, она решила, что знает, чем это кончится. Обычная история: немецкий офицер, местная женщина, одна ночь, утром он уйдет и даже не вспомнит ее имени. Она была готова к этому. Она даже хотела этого — в каком-то извращенном смысле хотела, чтобы все было просто и понятно. Грубо, цинично, по-солдафонски. Чтобы можно было потом ненавидеть его с чистой совестью.       А он принес кофе. И турку. И варит ей кофе и жарит омлет с луком, и смотрит на нее так, будто она…       — Ешь, — повторил он мягче. — Остынет.       Она отрезала кусочек омлета вилкой, поднесла ко рту. Яйца таяли на языке, лук был карамелизированным, сладким — он явно умел готовить. Шошанна жевала и смотрела в окно, на серое парижское небо, и думала о том, что сейчас, наверное, где-то идут облавы, кого-то увозят в грузовиках, стреляют в подворотнях, а она сидит на своей кухне и ест омлет, который приготовил ей немецкий офицер.       И ей было стыдно. И вкусно. И страшно от того, что ей не хотелось, чтобы он уходил.       Дитер молчал, давая ей есть. Только когда она отодвинула тарелку наполовину пустую, спросил:       — Вкусно?       — Нормально, — буркнула она, не глядя на него. — Зачем?       — Что — зачем?       — Все это. — Она обвела вилкой кухню, стол, омлет, кофе. — Зачем вы здесь? Зачем готовите? Зачем… — она запнулась. — Зачем пришли вчера?       Дитер молчал долго. Пил кофе маленькими глотками, смотрел в окно на серое парижское небо. Когда заговорил, голос был тихим, без обычной наглости.       — Ты знаешь, сколько мне лет? Тридцать два. Я воюю с девятнадцати. Сначала Польша, потом Франция, потом Россия, потом снова Франция. Я видел такие вещи… — Он покачал головой. — Неважно. Важно то, что за все эти годы я ни разу не встретил женщину, которая смотрела бы на меня так, как ты.       Она подняла глаза.       — Как?       — Как на кровного врага. — Он усмехнулся, но как-то горько. — Честно. Открыто. Без этого вот… заискивания, улыбочек, попыток понравиться. Ты смотрела на меня в первый раз, и я прямо видел, как ты прикидываешь, куда воткнуть нож, чтобы было больнее и чтобы я подольше подыхал. И знаешь что? Это было… отрезвляюще.       Шошанна замерла с вилкой в руке.       — Я напомнила, что ты человек, — сказала она тихо. — Что ты не просто винтик в машине. Что ты можешь вызывать ненависть. А они, — она кивнула куда-то в сторону улицы, где уже просыпался оккупированный Париж, — они смотрят на тебя и видят только форму. Только власть. Только то, что можно получить.       Дитер посмотрел на нее долгим взглядом.       — Ты очень умная, — сказал он. — Это опасно.       — Для кого?       — Для нас обоих.       Они сидели и смотрели друг на друга через маленький кухонный стол, и между ними было что-то большее, чем просто вчерашняя ночь. Что-то хрупкое и опасное, что не должно было возникнуть. Что не имело права существовать.       Дитер отвел взгляд первым. Допил кофе, поставил чашку на стол.       — Мне пора, — сказал он, но не встал. — В девять совещание. Этот псих опять будет требовать ужесточить проверки. — Он поморщился. — Ландa. Знаешь его?       — Видела, — коротко ответила Шошанна. — Приходил пару раз.       — Он будет приходить еще. Держись от него подальше. Если что — говори, что ты со мной.       — Я с вами? — она вскинула бровь.       Дитер посмотрел на нее серьезно.       — Ты со мной, Эммануэль. С сегодняшнего утра — да. Хочешь ты этого или нет.       Она хотела возразить. Хотела сказать, что она ни с кем, что она сама по себе, что война кончится и он уедет, и они никогда больше не увидятся, и это была просто ночь, просто случайность, просто ошибка. Но слова застряли в горле.       Дитер встал. Подошел к стулу, на котором висел китель, надел его, застегнул пуговицы. Стал другим — официальным, чужим, тем самым штурмбаннфюрером, которого она ненавидела. Но когда он повернулся к ней, в глазах было что-то прежнее, утреннее.       — Я приду вечером, — сказал он. — Не жди к ужину, у меня совещание может затянуться. Но к ночи буду.       — Я не…       — Будешь, — перебил он мягко. — Не потому что я приказываю. А потому что захочешь.       Он подошел к ней, наклонился и поцеловал в макушку. Коротко, почти невесомо. Так целуют своих, домашних, тех, кто уже стал частью жизни.       Шошанна сидела не двигаясь, чувствуя, как его губы касаются ее волос, и внутри все переворачивалось от этого жеста — такого простого и такого невозможного между ними.       Дитер выпрямился.       — До вечера, — сказал он и вышел.       Дверь закрылась мягко, без хлопка. Его шаги прогрохотали по лестнице, затихли. На кухне остался запах кофе, омлета, его одеколона — и она, сидящая за столом с вилкой в руке и недоеденным завтраком.       Шошанна просидела так долго. Потом медленно, будто во сне, доела омлет. Выпила остывший кофе. Помыла посуду — его чашку, свою, тарелку, сковороду. Убрала на место соль, лук, варенье. Сложила салфетку.       Только когда кухня приняла свой обычный, утренний вид, она позволила себе остановиться у окна и посмотреть на улицу. Там уже вовсю шла жизнь — проезжали машины, шли прохожие, двое немецких солдат проверяли документы у старика с сумкой. Обычное утро оккупированного города.       Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.       «Ты со мной, Эммануэль. С сегодняшнего утра — да»       Он ошибается. Она ни с кем. Она одна. Она всегда была одна и всегда будет одна. Это просто ночь, просто случайность, просто…       Просто она уже ждала вечера. И это было самое неприятное.