Необходимость

Минхо прижимает Джисона к двери, как только они заходят в квартиру. Джисон едва успевает разуться; сброшенная куртка Минхо летит на пол. Ему все равно. Позади остался долгий рабочий день, и они оба вымотаны до предела. Минхо знает, что выключится, едва его голова коснется подушки, но прямо сейчас есть вещи важнее, чем сон. Джисон смотрит на него, почти не мигая, и в тусклом свете прихожей его зрачки похожи на два бездонных черных колодца. Запястья скрещены над головой, и под пальцами Минхо нервно пульсирует тонкая жилка. Пухлые губы слегка приоткрыты, и Джисон медленно, почти насмешливо проводит по ним языком. Минхо наблюдает за этим движением, как загипнотизированный, прежде чем закрыть глаза и податься вперед. Губы Джисона ласковые, как шелк, и сладкие, как запретный плод. Сегодняшняя десятичасовая съемка хаотично перемешивается в памяти, как пестрый, сумбурный калейдоскоп, и только одна картинка встает перед глазами с кристальной ясностью: Джисон, который держит в зубах рисовое печенье. Минхо до сих пор чудится его вкус, спрятанный за черничным бальзамом для губ. Кто-то решил, что это будет смешно. Сам Минхо всегда считал, что это смешно: ты предлагаешь человеку еду изо рта в рот, и он смущается и пытается увернуться, и со стороны это выглядит уморительно. Но не было ни капельки смешного ни в случайном прикосновении шелковых губ Джисона, ни в том, как тот рефлекторно, привычно тянулся вперед, держа руки в карманах. Неловко? Может быть. Смешно? Всем, кроме Минхо. Невыносимо. Минхо отстраняется, резко выдыхая, и свободной рукой оттягивает воротник худи Джисона так, что трещат швы. Хочется сжать с силой зубы, оставить цепочку бордовых следов под цвет недавно покрашенных волос: мое, мое, мое! — но он может позволить себе только нежное касание губ. Джисон со вздохом запрокидывает голову. Минхо отпускает его руки, но тот так и держит их неудобно скрещенными над головой, безупречно послушный сегодня. — Мое, — шепчет Минхо, оставляя поцелуй за поцелуем, пока его ладони забираются под худи Джисона и скользят по обнаженной коже. Он знает это тело лучше, чем свое собственное, каждую ложбинку и каждую родинку. Пальцы по памяти очерчивают контуры татуировок. Нога Минхо зажата между ног Джисона, и тот покачивается на месте, сначала осторожно, едва заметно, потом все увереннее, его твердеющий член трется о бедро Минхо, вверх и вниз, через плотную ткань штанов. Джисон дышит горячо и отрывисто: Минхо кажется, что стоит присмотреться получше, и он увидит облачка дыхания, покидающие его губы, как в непристойной манхве. Минхо обхватывает ладонями его талию, резко тянет на себя, и Джисон еле слышно стонет, выгибаясь в спине. Его губы блестят от слюны, лоб — от пота, но сильнее всего блестят его глаза, широко распахнутые, влажные, совершенно невинные даже сейчас. Он лихорадочно качает бедрами, все быстрее и быстрее. Минхо пристально смотрит. — Давай, — командует он наконец и сразу же чувствует, как мышцы живота Джисона напрягаются под его ладонями; пухлые губы приоткрываются, ресницы смыкаются, и Джисон снова издает негромкий, блаженный стон, после чего замирает неподвижно, всем телом расслабленно привалившись к двери. — Умница. — Минхо гладит его по щеке, убирает с лица завитую прядь волос, похожую на медную пружинку. Джисон рассеянно моргает несколько раз, приходя в себя, и медленно опускается на колени, не обращая внимания на влажное пятно в паху, явственно проступающее на темно-серой ткани. Его пальцы тянутся к резинке штанов Минхо. — Пожалуйста, — говорит он, глядя снизу вверх своими бесстыдно невинными глазами. Минхо кивает.