Если дрожишь — значит доверяешь

Ночь сгущалась над ареной. Привычная суета группы постепенно растворялась в темноте.  Коридоры пустели.  Стафф складывал технику.  Менеджеры тихо переговаривались.  Охрана чуть ли не дремала на ногах. Свет прожекторов делал тени длинными и резкими.  Для большинства участников это была лишь мимолетная пауза между днями — для Умути это было тяжёлым временем; дыханием, сжатым в груди.  Он чувствовал кожей: прошлое здесь.  Оно всегда рядом. Ещё до нынешней группы, ещё до того, как Руи вошёл в его жизнь, он стоял на холодной кафельной сцене маленькой студии и внимал словам критика.  Агентство, которое должно было «развивать» его, говорило одно и то же снова и снова: — Ты не стоишь ничего. Твои идеи глупы. Тебя нельзя ставить впереди. Ты слаб. Каждое слово врезалось как нож, вскрывая его душу, разрывая длинным когтями правды на куски его уверенность. Он пытался возразить, пытался доказать, что музыка, которую он создаёт, имеет значение, что он имеет право быть услышанным, что он имеет право быть собой.. Но их голоса заглушали его, их смех и пренебрежение отзывались эхом в пустой студии, оставляя ощущение, что его самого нет. Тогда появился Чхве Сухван. Тот момент был для Умути как свет в тёмном туннеле.  Тёплый.  Уверенный. Харизматичный.  Он говорил тихо, но так, чтобы только Умути слышал каждое его слово, чтобы он верил: — Ты не один. Я вижу, что ты можешь. Они ошибаются. Ты нужен не им, а миру, который услышит твою музыку. Ты нужен мне.  На другой стороне медали были иные слова, прожигающие его душу как старый автомобильный прикуриватель.  — Ты слабое звено. Без харизмы. Никакой подачи. Посмотри на себя.  Каждое слово врезалось в память, как удары. Каждое оставляло шрам, а Сухван их залечивал своими поцелуями.  — Да он неплохо держится для новичка, — лениво отозвался сбоку. Тот сидел на подоконнике, свесив ноги, с небрежностью человека, который знает, что ему ничего не угрожает. Он улыбнулся чуть шире, и Умути вновь поверил, что не всё потеряно. После той сцены Сухван полноценно стал «старшим товарищем». Человеком, который поддерживал. Обнимал за плечи после репетиций, говорил:  « Ты справишься, Мути-я. Не слушай идиотов. Ты талантливый. » Он был светом в тёмном коридоре индустрии, в его судьбе и жизни. Он бы всем.  Но достаточно быстро он перестал быть светом. Когда агентство начало рушиться, когда скандал накрыл их команду, когда нужно было держаться вместе — Сухван не просто ушёл. Он сделал это так легко, так правильно подобрав момент. Все удары посыпались на остальных. На Умути.  Он предал его и сделал это изящно, вспахивая грудную клетку; отбирая весь воздух.  Последний взгляд, который он бросил на Умути, был почти ласковым.. Сухван исчез.  Без предупреждения. Без слов, оставив после себя пустоту и предательство.  Он просто ушёл, оставив Умути с разрушенной верой в людей, с чувством, что любая опора — иллюзия. С тех пор каждый раз, когда кто-то обещал поддержку, Умути сомневался. Любая опора могла быть иллюзией, любое обещание — предательством. Теперь он снова появился. Не фанат, не пресса, а Сухван — тень прошлого. — Скучал?, — сказал он низко, взгляд будто прожигал насквозь. — Ты стал слишком заметным. Я всегда узнаю тебя первым. Умути встал перед Руи, как щит.  — Уходи. Это не твоё дело. Сухван улыбнулся так, как умел только он — смесь харизмы и угрозы, обжигающей до костей.  — Какой хороший мальчик, а ты.. Начал выпускать когти, Мути-я. Руи шагнул вперед, коснулся собственным плечом чужого.  Сухван посмотрел на них, и этот взгляд пробил Умути насквозь. Он видел, как легко Сухван может воздействовать на него, как мгновенно пробуждаются старые страхи, воспоминания, обиды. Всё то, что он прятал глубоко внутри.  Артисты.  Сцена.  Свет.  Страх, злость, воспоминания о предательстве — всё смешалось в один вязкий ком. Он шагнул вперёд, закрывая Руи собой.  — Хватит. Это прошлое, здесь тебе не место. Сухван наклонил голову, оценивающе.  — Прячешься за мальчишкой? — Нет, — сказал Умути твёрдо. — Я рядом с ним. И тогда он ощутил, что Сухван больше не сможет коснуться его, как когда-то. Теперь с ним был Руи, и эта опора была сильнее любой угрозы. После того, как Сухван исчез в темноте, Умути остался стоять на месте, его плечи дрожали, а дыхание срывалось. Внутри всё было словно разорвано на части — страх, злость, вина, старые раны, о которых он думал, что забыл. Он опустил взгляд на руки, и на секунду снова оказался в той холодной студии. Флешбек всплыл мгновенно. Он был моложе, тоньше, юн и слишком доверчив. Прошлое встречало каждый его шаг с криками, с пренебрежением: — Твоя музыка скучна. Ты слаб. Ты мешаешь. Никто тебя не слушает. Он помнил запах бетона студии, холод в спине, ощущение, что весь мир против него. Слова падали на него, как свинцовые гири, и, казалось, что с каждым ударом его душа сжимается, сдавливается, словно он тонет, но не в воде, а в воздухе, полном вражды и презрения. И тогда был Сухван. Его голос, мягкий, уверенный, тёплый: — Не слушай их. Я вижу, кто ты на самом деле. Ты талантлив. Ты нужен. Сухван держал его руку, смотрел в глаза, и Умути впервые почувствовал, что кто-то верит в него больше, чем он сам. Вместе они репетировали, искали звук, строили ритм. И каждый раз, когда агентство кричало, Сухван говорил: « Не сдавайся. Я с тобой. » Умути остался один. Всё, что он считал поддержкой и опорой, оказалось иллюзией. Слова Сухвана, голос поддержки — всё это оказалось обманом. А боль предательства врезалась глубже любых слов агентства. Флешбек исчез.  Оставил после себя жгучую пустоту. Умути сжал кулаки, его ладони дрожали. Сердце билось слишком быстро, каждый вдох давался с трудом. Он почувствовал, как старые страхи, тревога и чувство собственной никчёмности накатывают волной, почти невыносимой. Руи заметил это сразу.  Он шагнул ещё ближе, его руки осторожно легли на плечи Умути, а взгляд был полон понимания. — Умути… Дыши. Я здесь, — тихо сказал он. Умути хотел отвернуться, хотел спрятаться в себе, хотел убежать, но Руи был рядом, его тепло проникало в морозную пустоту, сжимало сердце, удерживало. — Я… Я боюсь, — прошептал Умути, плечи дрожали, голос ломался. — Боюсь, что это вновь случится… Что всё повторится. — Шшш… — Руи провёл рукой по его спине, словно успокаивал маленького зверя, забившегося в угол собственных страхов, — Я с тобой.  Ты не один.  Никогда. Слова Руи медленно начали растворять ком страха, но боль и тревога остались.  Умути вспомнил каждый раз, когда его игнорировали, каждый удар, каждую несправедливость. Он вспомнил, как Сухван смотрел на него с обещанием поддержки, и как это обещание оказалось пустым.  Внутри всё кричало.  Слёзы текли сами.  Без контроля. Руи не отпускал. Он обнял Умути, прижимая к себе так, чтобы весь мир снаружи исчез, чтобы ничего не касалось его, словно вакуум нежности и спасения.  — Я держу тебя. Ты не будешь один. Не сейчас, не потом. Я здесь, и я не отпущу, — шепот где-то на уровне уха.  Постепенно, шаг за шагом, Умути начал успокаиваться. Трясущиеся руки, дрожь в груди, страх снова оказаться брошенным — всё это медленно растворялось под теплом Руи. Он позволил себе опереться на него, почувствовать, что кто-то реально рядом, что его не бросят, что любовь и поддержка настоящие. — Я… Хочу верить, — прошептал он наконец, задыхаясь. — Но, чёрт его побрал, как же это больно.. — Тогда держись за меня, — сказал Руи, мягко, но твёрдо. — Всё остальное мы переживём вместе. Когда их губы встретились, это был не фан-сервис, не сцена, не образ для публики.  Это был их мир.  Их конец.  Их страхи, их боль, их доверие и любовь смешались в один поцелуй. Долго, медленно, как обещание, что никакое прошлое, никакая угроза, никакая тьма не разлучит их. Они стояли среди пустых фургонов и теней, обнимая друг друга, и Умути понял: Сухван может вернуться снова, прошлое может попытаться разрушить его жизнь ещё раз, но теперь он не один. Он с Руи.  Вместе они встретят всё — страхи, боль, прошлое и будущее — вместе. Они вернулись в гостиницу поздно ночью.  Коридоры были тихими, тёплый свет ламп рассеивал напряжение, но не снимал его полностью. Умути шёл рядом с Руи, их руки иногда соприкасались — случайно или нет, но каждый раз это отдавалось пропущенным ударом сердца где-то под рёбрами. Закрыв дверь номера, он опёрся рукой о стену, будто ноги на секунду перестали держать. Руи молча подошёл ближе — не спрашивая, не настаивая, просто был рядом, как тихая опора, которая не ловит, но держит. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал мягко. Умути хотел отшутиться, скрыть, но не смог. Он слишком устал — тело, сердце, душа. Всё было выжжено встречей с прошлым. Встречей с ним.  — Я просто… Не понимаю, — выдохнул. — Почему оно не исчезает. Почему спустя годы всё ещё болит. Руи подошёл ближе, так, что их дыхания смешались. Его рука легла на щёку Умути, как что-то неизбежно правильное. — Потому что тебя ранили, — тихо, шепотом, не желая спугнуть ещё больше. — Глубоко. И ты долго был один. Твоя рана не зажила, она загноилась и воспалилась. Любое касание — она вскрывается, но зажить не может.  Умути закрыл глаза. От прикосновения Руи становилось так тепло, и это пугало. Он боялся привыкнуть. Боялся опять потерять. Боялся вновь довериться так, что воздух станет общим, но Руи не отступал. Он всегда делал шаг туда, где другие отстранялись. Он делал все шаги, стоило Умути сделать только один.  — Можно?.. — прошептал Руи, едва касаясь его пальцами, словно спрашивал разрешения быть ближе. И Умути кивнул. Руи обнял его. Медленно, полностью, всем телом. Как будто собирал его по частям, осторожно, бережно. Умути уткнулся лицом в его плечо, вдохнул его запах — тёплый, живой, родной — и наконец позволил себе обмякнуть в родных руках. — Я думал, что снова потеряю кого-то… — голос сорвался. — Что потеряю тебя. Руи крепче прижал его к себе. — Я здесь. Никуда не уйду. Они стояли так долго, пока дыхание Умути не стало ровным. Руи гладил его волосы, затылок, плечи, спину — бессознательно, инстинктивно, успокаивающе, возвращая. Каждый жест, каждое прикосновение будто заполняло трещины внутри, стягивало былые, устаревшие раны. Целуя каждый кровоподтек, слизывая дорожку, что норовила сбежать.   Когда Умути поднял голову, их лица оказались так близко, что между ними почти не было воздуха. Руи провёл пальцами по линии его челюсти — медленно, будто боялся спугнуть. — Ты сильнее, чем думаешь, — прошептал он. — Я видел тебя на сцене, видел за кулисами… Видел сегодня. И знаю: ты выдержишь. — Только потому, что ты рядом, — отозвался Умути, и в этот раз не попытался спрятать правду. Руи улыбнулся — мягко, так тепло, что это ощущалось как прикосновение. Их губы встретились. Сначала легко, неуверенно, словно они оба боялись разрушить хрупкий момент между ними, но затем Руи положил руку ему на затылок, притянул чуть ближе, и поцелуй стал глубже, настойчивее, живее. Умути ответил — всей болью, всем страхом, всем тем, что копил в себе столько лет. Поцелуй был не о страсти — он был о доверии. О том, что можно позволить себе быть слабым рядом с человеком, который держит тебя, даже когда ты разваливаешься. Руи поцеловал его в висок, в скулу, в уголок губ — всё так медленно, будто запоминал его заново. — Ложись, — сказал он тихо. — Тебе нужно отдыхать. Я останусь рядом. Они легли на кровать, не размыкая рук. Руи подтянул его ближе, прижал к груди и Умути впервые за долгие годы почувствовал себя в безопасности. Настоящей. Глубокой. Он слышал биение сердца Руи под ухом. Ровное. Спокойное. Постоянное. И думал только об одном: Почему я не встретил тебя раньше? Руи накрыл его плечи рукой, кончиками пальцев проводя по коже — будто заговаривая все страхи. Умути поднял взгляд. Их глаза встретились. — Руи?.. — М? — Не отпускай меня сегодня. — Я не отпущу, — сказал он, коснувшись его губ лёгким, почти невесомым поцелуем. — И завтра тоже. И потом. И ночь стала тихой, тёплой, наполненной прикосновениями, которые не рвали, а лечили. Они лежали, вплетаясь дыханием, тепло тел смешивалось, а руки Руи снова и снова гладили его спину, шею, плечи — давая понять: Я здесь. И я никуда не уйду. Руи лежал рядом, его дыхание чуть касалось щеки Умути, и это лёгкое прикосновение заставляло кожу гореть. Умути подтянулся к нему, медленно, будто боялся нарушить хрупкую тишину. Руи смотрел на него так, будто видел каждую трещину, каждый шов, каждую боль — и принимал всё это. — Ты снова дрожишь, — шепнул он, пальцами мягко касаясь линии его плеча. — От тебя, — честно ответил Умути. — Мне… Непривычно так много чувствовать. Руи улыбнулся едва заметно, кончиками пальцев коснулся уголка его губ, в попытках стереть этот изгиб, эти слова и выражение лица.  — Тогда я буду двигаться медленно. Чтобы ты успевал за мной. Слова не были громкими, но сердце Умути пропустило удар. Он закрыл глаза, когда рука Руи легла на его шею — мягко, тёпло, уверенно. Руи подтянул его ещё ближе, и их губы встретились снова, на этот раз медленнее, глубже. Поцелуй становился теплее, хрупкие стенки между ними падали одна за другой. Руи касался его так, словно боялся причинить боль, словно спрашивал разрешение каждым движением. Умути провёл рукой по его щеке, потом по шее, и почувствовал, как Руи чуть вздрогнул под его прикосновением. Рука остановилась на уровне сердца. Ощущения биения, ощущать скорость, когда сердце набирает темп ещё сильнее и почти прорывается через грудную клетку, чтобы упасть в чужие руки. Это был тихий, почти нежный вздох — и от этого по телу пробежали волны тепла. — Руи… — прошептал он, и в этом звуке было больше, чем просто имя. Руи посмотрел на него снизу вверх, в глазах — желание, которое он удерживал, чтобы не спугнуть. — Я здесь. Скажи, если что-то не так. — Всё правильно, — сказал Умути, впуская его ближе. Они медленно вздохнули друг другу в губы. Их души соприкоснулись.  Тёплое касание через тонкую ткань одежды заставило обоих замолчать. Дыхание стало тяжелее. Мир — тише. Руи осторожно коснулся его талии, пальцами рисуя едва заметный узор по коже сквозь ткань. Умути подался ближе, позволив этому прикосновению углубиться. Руи задержал руку на пояснице, словно спрашивал без слов: можно? Умути кивнул. И Руи проник ладонью под кромку спортивных штанов. Поцелуи перетекли на шею, на ключицу, на линию плеча — мягкие, горячие, такие осторожные, что от каждого касания хотелось дышать глубже. Он перекатился, прижимая Умути к кровати собственным весом. Пальцы Руи переплелись с его, и они замерли на мгновение — как будто проверяя, что это реально. — Ты уверен? — спросил Руи чуть хриплым голосом. Умути поднял его лицо свободной ладонью и тихо, почти трепещуще сказал: — Я хочу быть с тобой. Сегодня. Сейчас. Полностью. Руи прикрыл глаза, будто эти слова вошли прямо в него. Он вновь накрыл губы Умути поцелуем — нежным, но с нарастающей глубиной, в которой чувствовалось всё: забота, желание, уважение, любовь. Ткань одежды тихо шуршала, когда они осторожно, медленно, будто распаковывая друг друга от прошлого, приближались телами ещё. Прикосновения становились теплее, дыхание — быстрее, поцелуи — глубже. Руи держал его так, будто боялся отпустить хоть на секунду. А Умути отвечал так, будто впервые позволял себе принадлежать кому-то. Они двигались медленно, доверяя, чувствуя, слушая друг друга без слов. И когда тишина комнаты наполнилась их прерывистым дыханием, когда пальцы вплелись, когда сердца ударились друг о друга — всё остальное исчезло. Они не спешили. Они не рвали мир под собой. Они просто были вместе — близко, мягко, глубоко. И где-то между теплом тел, между шепотом имён, между поцелуями в кожу и пальцами, скользящими по линиям друг друга, Умути понял: И ночь стала их. Тихой. Интимной. Настоящей. Поцелуй углубился. Умути мягко взял Руи за затылок, притягивая ближе, упиваясь глубиной поцелуя, теряя какую-либо связь с нынешним миром. Языки сталкивались в диком танце, тонкая нить слюны скользила от уголка губ к подбородку. О нежности речи не было. Руи оказался почти на нём, руки легли на его талию — не смело, а твёрдо, уверенно, как человек, которому дали право держать, не вести, а лишь поддерживать. Теплая кожа под руками меняла цвет, позволяя синякам проявляться.  Когда их губы разомкнулись на секунду, Руи коснулся лбом лба Умути. — Ты уверен?.. Умути провёл ладонью по его шее, указательным пальцем обводя подрагивающий кадык.  — Посмотри на меня. Руи поднял глаза. — Я хочу тебя, — сказал Умути тихо, не повышая голоса. — Не из-за страха. Не чтобы забыться. А потому что ты… Мой. Слова легли на грудь Руи горячим тяжёлым теплом. Он взял лицо Умути в ладони и вновь поцеловал его, более настойчиво. Поцелуй стал глубже, теплее, дыхание смешалось. Умути провёл рукой по спине Руи, медленно, изучая каждую линию, царапая ногтями ровный силуэт позвонков, словно оставляя свои метки на идеальном теле.  Руи приподнял Умути за руки, прижимаясь всем телом. Грудь к груди. Живот к животу. Тепло к теплу. И Умути обнял его двумя руками, словно впуская полностью. Их поцелуи стали жарче, но не перешагивая невидимую черту. Руи целовал его шею, уголок челюсти, линию скулы — будто пробегал губами по карте, которую хотел знать наизусть. Умути тихо выдохнул, пальцы вцепились в его волосы, сжимая. Голова откинулась назад, освобождая и предоставляя больше места для невидимых меток. — Не останавливайся… Руи не остановился. Он продолжал целовать каждую точку, где кожа Умути становилась тоньше, где пульс бился ближе к поверхности. Пальцы скользили по талии, по линии спины, по ребрам — медленно, уверенно, ощущая, как Умути отзывается на каждое прикосновение. Он не мог упиться этими прикосновениями сполна. Ему было мало, как и мало Руи. Мало его самого, его рук, его вздохов и стонов.  — Мне мало, — в губы выдыхает Умути.  Это не был тихий тон. Это был голос, наполненный несдерживаемым желанием, почти грубоватым напряжением, которое он не показывал никому, кроме него. Умути ухватил его за затылок, сжал ладонью волосы, слегка наматывая их на кулак, резко, смело — и потянул голову назад. Их губы столкнулись в поцелуе, в котором не было осторожности прошлых ночей. Руи ответил так же яростно, одной рукой обнимая его за талию, другой — за затылок, углубляя поцелуй, как будто ему было мало. Дыхание стало горячим, быстрым. Поцелуи — резче, голоднее. Руи двигался ближе, плотнее, и от каждого движения тела Умути дрожал. Он перекинул ногу через бедро Руи, притягивая его так близко, что между ними не осталось пространства. Руи тихо выдохнул ему в губы — сдавленно, почти сорвавшись. — Ты меня сводишь с ума… — прошептал он, голос сорвался на низкий, хрипловатый звук. Умути провёл рукой по его спине — медленно, но с намерением, пальцами вдавливаясь сквозь ткань. Руи выгнулся к его рукам, словно каждый его жест был огнём. Ладонью сжал чужие ягодицы, пальцами больших пальцев проникнуть под белье лишь на мгновение, дразня.  Он склонил Умути назад, на подушки, и в движении было что-то собственническое. Не грубое — но уверенное, насыщенное чувством, будто он больше не мог сдерживать то, что держал так долго, он был на грани, а эта грань — кромка чужого и собственного белья.  Поцелуи Руи стали глубже, горячее. Он проходился губами по шее Умути, оставляя едва слышные, влажные следы. Кожа под его губами пульсировала, наливалась алыми бутонами и горела. Явно кому-то после придется долго носить лонгслив под горло. Умути выгнул шею, поднимая подбородок, позволяя ему идти дальше, его не смущало это и вовсе, но ком, сворачивающийся внизу живота — требовал ещё большего нарушения личного пространства. — Руи… — в его голосе было всё: просьба, желание, дрожь. Руи опустил голову к его груди, дыхание обожгло кожу. Он задержался, будто слушая его сердцебиение, и Умути почувствовал, как он улыбается губами, не поднимая взгляда. — Так быстро стучит только рядом со мной, да? Умути запустил пальцы в его волосы, прижимая ближе. Руи поддался этому движению — охотно, страстно. Его язык широкой дугой обошел ореолы соска, зубы подхватили бусинку лишь на мгновение, чтобы тут же опустить. Он припал к груди зубами, губами, языком. Будто в этом мире не было больше ничего. Лишь его уста, быстро бьющееся сердце и тело.  Именно это в нём сводило с ума: он был недоступным, но как только показывал интерес, Руи отвечал ярче, глубже, сильнее, чем можно было ожидать. Его руки медленно скользили по бокам Умути — не спеша, изучая, разогревая каждую точку. Их дыхания смешивались, становились горячее, быстрее. Он изучал кончиками пальцев, широкой частью ладони, языком и дыханием. Вылизывал тело с особым извращением, проходился языком по груди, спускался к низу живота и оставлял поцелуи на пирсинге, на резинке белья, но не действовал — выжидал.  Его ожидание окупилось сполна. Умути потерял терпение, оно лопнуло с особым звуком рвущейся струны. Подтянул Руи за волосы ещё ближе, к лицу — почти рывком — и тот упал на него грудью, полностью накрывая своим телом. Их тела сошлись. Так плотно, так естественно, что не осталось ни воздуха, ни сомнений. Поцелуи снова стали жадными, быстрыми, Руи целовал его так, будто не мог насытиться. Умути отвечал так же — горячо, требовательно.  Руи сорвался на тихий, низкий стон, прижимаясь к нему сильнее. Трение паха, возбуждения о возбуждение и пелена пред глазами становится плотнее.  Умути замер на секунду от этого звука — он был настолько настоящим, настолько живым… что кровь закипела. Он приподнял голову и поймал его за подбородок, заставив посмотреть прямо в глаза. — Я хочу тебя, Руи. Сейчас. Глубоко. Голос был тихим, но от него у Руи прошла дрожь по всему телу. Он наклонился, прижимаясь лбом к его лбу. Дыхание хлестало, пальцы впивались в его талию, и он прошептал: — Скажи ещё раз. Умути провёл большим пальцем по его нижней губе. — Я хочу тебя. Руи снова поцеловал его — так, будто терял равновесие от одного только звука его голоса. И ночь накрыла их снова. Но теперь — не тихой заботой. А сплетением дыхания, горячих прикосновений, напряжения тел, их взаимного желания, которое невозможно было скрывать. Страсть не была грубой. Она была плотной, настоящей, взаимной — той, которая рождается там, где есть любовь и полное доверие. Они двигались медленно, но с нарастающей жадностью, в едином ритме, непроизвольно синхронно, будто давно запомнили друг друга. Поцелуи — горячие, влажные, глубокие. Прикосновения — уверенные, не скрывающие голода. Каждое движение — будто просили ещё, ещё ближе, ещё теплее. И когда Руи прижал его запястья к подушке, взглянув на него так, будто мир исчез, Умути тихо рассмеялся — коротко, дрожа от желания. — Я не думал, что ты можешь быть таким… Руи накрыл его губы сильным, жадным поцелуем. — Только для тебя. Белье потеряло тепло тела, оказываясь откинутым и забытым где-то на полу. Возбуждение ударило о низ живота, нижняя губа в мгновении оказалась зажата между ровным рядом зубов. Он бы оголен пред ним, предстал как на распятии своего греха. Тонкая капля природной смазки оторвалась с головки и, тонкой нитью, коснулась низа живота.  — И только для меня ты течешь? Ответа не последовало, последовал лишь стон, который нарушил пленяющую тишину их комнаты. Плотное кольцо из пальцев сомкнулось на основании члена. Тело предательски вздрогнуло, поддалось навстречу руке, изогнув спину дугой.  Руи наклонился ближе, и их лбы почти соприкоснулись. Дыхание Умути обжигало его губы — короткое, неровное, будто он боролся сам с собой, пытаясь удержать хоть крупицу самообладания. Но удержать было невозможно. Руи отпустил его запястья — не потому что захотел ослабить контроль, а потому что почувствовал: сейчас между ними нет нужды в удерживающих руках. Умути и так тянулся к нему, будто боялся потерять даже тепло его тени.  Стоило Руи провести ладонью по его щеке, как Умути растаял под этим прикосновением — почти незаметно, но достаточно, чтобы сердце Руи пропустило удар. — Ты дрожишь, — тихо сказал Руи, не отрывая взгляда. — Из-за тебя, — выдохнул Умути, едва слышно, почти с упрёком, но в голосе была нежность, от которой грудь сжималась. — Вновь.  Руи накрыл его тело своим — медленно, осторожно, с какой-то почти благоговейной внимательностью, будто боялся ранить. Кожа к коже — и оба замерли на мгновение, отдаваясь теплу, которое было сильнее любого слова. Руки Умути скользнули ему на плечи, сжались, будто впуская, притягивая. Он чуть выгнул спину, встречая его движение, и это молчаливое согласие было громче крика. Пальцы руки коснулись его входа, ранее смазанные смазкой, без какой либо преграды ворвались внутрь. Поцелуями срывать стоны, укусами заглушать мычание и сладкие всхлипы — он принимал абсолютно всё, не давал и возможности стенам поглотить его голос.  — Ты всё ещё дрожишь, — надменность в голосе было тяжело скрыть, да Руи и не пытался.  Глубоко.  Под нужны углом.  С благоговейным вздохом.  Его пальцы проникали по самые костяшки, поглаживали стенки и раскрывали Умути, подготавливали для собственного тела. Это приятное возбуждение накрывало его с головой, кутало в объятия без возможности вздохнуть.  Это был плен.  Сжигающий.  Покоряющий.  Невозможный и дрянной.  Стоны оббивались о губы, растворялись в открытом рте напротив. Язык не изучал, он проникал глубже, подхватывал в танец и отвлекал от следующего пальца, который входил уже без лишнего сопротивления мягких стенок. Это было достаточно. Этого было с головой.  — Проси, — мурлычет в губы, языком проходится по влажной, опухшей от частых поцелуев, губе. Он видел желание в глазах, видел стремление быть заполненным до краев, чтобы забыться.  — Трахни, блять, меня уже.  Руи будто перестал сдерживаться вовсе. Его движения стали уверенными, напористыми, точно выверенными, как если бы он давно знал, что нужно Умути — и теперь наконец позволил себе дать это без оговорок. Он провёл ладонью по его боку, по линии талии, по бедру — медленно, горячо, так, что Умути вздрогнул и коротко втянул воздух, не в силах скрыть, насколько сильно на него действует каждое касание. Руи заметил этот отклик, и угол его губ чуть дрогнул — мимолётная, хищная улыбка, от которой у Умути сердце забилось быстрее. — Чувствуешь? — тихо спросил он, опускаясь ниже, еще ближе. — Как тебя тянет ко мне? Умути не смог ответить словами — дыхание сорвалось слишком резко. Он лишь обхватил Руи за плечи, притянув его к себе так, будто боялся, что тот может раствориться, исчезнуть, если хоть на секунду ослабить хватку. — Я уже попросил.  Руи накрыл его поцелуем — глубоким, требовательным, почти отчаянным. Поцелуем, от которого голова кружилась, а мыслей не оставалось совсем. Умути отвечал так же страстно, пальцами зарываясь в его волосы, стараясь быть ближе каждым миллиметром тела. Он без проблем приставил головку к входу, большим пальцем направляя, слегка давя. С этим спешить не было желания, как не было желания и ранить. Одним движением вперед войти на половину, сцеловывая крики. Вторым движениям войти до конца, ударяясь о чужие бёдра. Это было невероятно, и так подходяще под собственное тело. Руи выдохнул рвано, потерял тихий стон где-то в изгибе шеи Умути.  — Вот так.. Да.. Хороший мальчик, — Руи закатывает глаза, пока Умути в немом стоне ловит губами воздух, — Просто невероятный мальчик.. Движения Руи без предупреждения стали быстрее, резче, но не грубее — страсть вела их, как один общий пульс. Каждый изгиб, каждое прижатие, каждый вдох — всё тянуло их в этот общий ритм. Он не склонялся к болезненным рывкам, наоборот, редкие, но глубокие и особенно жесткие удары бёдер приходились на участь Умути.  Умути запрокинул голову, чувствуя, как всё внутри будто плавится, распадается под напором этих прикосновений, этих движений. Каждый раз, стоило пошлому и влажному звуку коснуться кончика ушной раковины, как низ живота стягивало новым узлом. Движения, которые били по простате, от которых спина выгибалась дугой, а горло с характерным всхлипом роняло стоны. Руи воспользовался этим мгновением: его губы нашли линию шеи, затем ключицу, оставляя горячий, прожигающий след, от которого по телу побежали дрожащие волны, он не останавливался на двух бутонах, ему были необходимы алые букеты по всему телу.  — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Руи, почти укусив кожу, но мягко, так, что у Умути вырвался тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон, — И я чертовски сильно не хочу обретать его вновь.  Руи прижал его сильнее, всем телом, всей своей горячей, напряжённой силой. И в этом прижатии чувствовалось всё — желание, жадность, право, которое он не требовал, но которое Умути сам ему отдавал. Он отдавал ему право владеть, право вести и Руи послушно вёл его. Вёл его бедрами, движениями точными по простате, движениями настолько глубокими и четкими, что взгляд Умути был сейчас слеп. Он как маленький котёнок впивался ногтями в плечи, ища опоры. И Лидер получил эту опору. Умути провёл ладонью по его спине, чуть ниже, и Руи резко выдохнул, на мгновение потеряв ритм. Ногти впились в нежную кожу, царапая её, вскрывая белоснежную кожу алыми порезами ногтей.  — Не играй со мной… — его голос стал низким, почти срывистым. Ухо опалила приятная нега.  — Тогда не заставляй меня ждать, — прошептал Умути, выгибая спину, подаваясь ему навстречу так откровенно, что у Руи перехватило дыхание. Они снова встретились движением — сильным, горячим, как вспышка. И мир вокруг исчез окончательно.  Руи уже не думал — он чувствовал. Каждый вдох Умути, каждый его дрожащий отклик отзывался в нём самом, будто их тела стали продолжением одного движения. Страсть накрывала их, как накатывающая волна, и в этой волне не было жестокости — только сила, которую они оба хотели и принимали. Умути потянулся к нему, пальцы скользнули по его плечам, переходя на шею, будто хотели удержать его ближе, глубже, сильнее. Руи поймал его запястье, переплёл их пальцы, прижал руку к кровати — не удерживая, а связывая их ещё крепче. Как будто этим движением он говорил: я здесь, я с тобой, полностью. — Ты… невыносим, — выдохнул Умути, не скрывая больше ни жара, ни дрожи в голосе. Каждый толчок в податливое тело отдавалось немым стоном, всхлипом на окончании и дрожью в ногах. Он был на пределе своих возможностей.  Руи наклонился к его уху, его дыхание коснулось кожи — горячее, тяжёлое, почти обжигающее. — Хорошо, — прошептал он, — пусть так. Только с тобой. Слова впились в тело Умути, заставив его резко, судорожно вдохнуть. Он выгнулся, всем своим движением отвечая: да, только с тобой.  Руи поймал этот момент и усилил напор — не резкостью, а плотностью, охватом, тем, как полностью он заполнял собой пространство внутри тела. Их ритм ускорился. Он почти сорвался — резкий, горячий, наполненный нетерпением, которое давно ждало выхода. Каждый их совместный толчок был словно удар сердца — сильный, уверенный, точный. Умути уже не пытался сдерживать звуки; его дыхание стало рваным, наполненным той самой страстью, что толкала их обоих к краю. Руи прижался на мгновение лбом к его плечу, рыча от напряжения. — Смотри… На меня, — хрипло выдохнул он, — Только на меня.. Умути поднял взгляд — и Руи будто обожгло. Глаза — затуманенные, блестящие, открытые до самой сути. Он на миг замер, будто боясь потерять этот взгляд, а потом снова двинулся, уже без остатка контроля. Умути застонал, звук был низким, наполненным отчаянной сладкой отдачей. Он потянул Руи ближе, ногами, руками, всем собой требуя ещё. Их движения стали синхроннее, резче, горячее, как будто они оба одновременно начали падать в одну и ту же точку. — Руи… — сорвалось с губ Умути, почти крик, почти признание. Руи крепче прижал его бедрами, грудью, рукой, и воздух вокруг будто треснул от напряжения. — Я здесь, — выдохнул он, так низко и жарко, что у Умути перехватило дыхание. — Я с тобой… До конца. И в этот момент они двигались так, будто всё — их тела, их чувства, их дыхание — стремилось к одному и тому же, к вершине, к точке, где уже невозможно различить, у кого чьё желание, чьи руки, чьё сердце бьётся так яростно. Этого было достаточно. Умути задрожал под ним, прижимаясь всем телом, будто растворяясь в каждом движении. Его взгляд стал рассеянным, туманным, наполненным той самой предельной близостью, которую не выразить словами. Губы ловили воздух, язык то и дело, что показывался между, проходясь шершавым кончиком по пухлым лепесткам.  Руи взял его за подбородок, заставив посмотреть прямо в глаза. И когда их взгляды встретились, когда напряжение стало почти хрупким, как натянутая струна… …они достигли вершины вместе. Не бурно — а глубоко. Не взрывом — а медленным, переполняющим теплом, которое словно распахнуло их изнутри. Мир сузился до биения их сердец, до их дыханий, до мягкого, дрожащего притяжения, которое наконец нашло свой выход. Умути тихо выдохнул, выгнувшись под волной раскаленного возбуждения, и Руи прижал его ближе, удерживая, ведя, позволяя идти через это мягко, уверенно. Его руки скользнули по изгибу талии Умути, обнимая, придерживая бёдра в момент кульминации, будто защищая его в этот момент уязвимой, оголённой близости. Движения постепенно замедлились ещё сильнее — теперь это были не толчки, а плавные, нежные, почти ласковые поглаживания тел, словно они всё ещё говорили друг другу: я здесь. Руи падает рядом на кровать, притягивая к себе всё ещё дрожащее тело Умути.  Тот уткнулся лбом ему в шею, всё ещё дрожа лёгкими остаточными толчками самой последней волны. Руи провёл ладонью по его волосам, спине — медленно, успокаивающе, чувствуя, как напряжение уходит. Они лежали так какое-то время — тесно переплетённые, горячие, дышащие в одном ритме. Комната постепенно возвращалась на место, но их связь ещё держала их в тишине, наполненной послевкусной нежностью. Руи поцеловал его в висок — мягко, почти благоговейно. — Умути… — тихо сказал он, голос всё ещё хрипел от страсти, но в нём появилась новая мягкость. — Ты в порядке? Умути улыбнулся — устало, тепло, искренне. — Я… Прекрасно, — прошептал он, закрывая глаза и прижимаясь к нему ещё ближе. — С тобой — всегда. Руи обнял его крепко, прижимая к своей груди, и в этом движении было больше любви, чем в любых словах. Тепло их тел медленно успокаивалось, страсть превращалась в тихую, глубокую близость — ту, которая остаётся, когда всё уже сказано без слов. Тишина после накрыла их не пустотой, а мягким, тёплым покоем, будто сама комната выдохнула вместе с ними. Свет ночника падал на их переплетённые тела мягкими отблесками, делая очертания размытыми, спокойными. Время тянулось лениво.  Комната была тёплой.  Их дыхания — синхронными. И когда Умути уже почти засыпал, Руи шепнул так тихо, что слова почти растворились в полумраке: — Останься рядом. Не только сегодня. Умути не успел подумать. Он просто ответил честно, без сомнений: — Я останусь. Никаких страхов. Никаких масок. Только тепло, пахнущее доверием. Руи провёл пальцами по волосам Умути, и тот почти незаметно улыбнулся, засыпая у него на груди. И перед тем как ночь смягчила их движения и погрузила в сон, будто сама комната прошептала им слова, которым не нужна была ни громкость, ни подтверждение: « Иногда самые громкие признания звучат в тишине двух людей, которые наконец нашли, где им быть. »