Инкрустация

Тишина в мастерской пахла не так, как тишина в других местах. Здесь она отдавала старым лаком, пылью веков, осевшей на бархатных портьерах, и острым, химическим запахом растворителя 646. Это была тишина мертвых вещей, которые терпеливо ждали, пока живые руки вернут им подобие жизни. Хан Джисон любил этот запах. Он любил эту тишину. До недавнего времени. Теперь тишина звенела у него в ушах нарастающим гулом, предвещающим новый приступ. Джисон сидел за своим рабочим столом, ссутулившись над викторианской музыкальной шкатулкой, инкрустированной перламутром. Его пальцы, облаченные в тонкие хлопковые перчатки, дрожали. В правой руке он сжимал пинцет, в левой — микроскопический фрагмент деревянной мозаики. Ему нужно было вставить его на место, заполнить пустоту, но пустота внутри него самого расширялась, давя на диафрагму, выталкивая воздух. В горле заскребло. Сначала это было похоже на щекотку, словно кто-то провел птичьим пером по трахее изнутри. Затем ощущение сменилось сухостью, резкой, как наждачная бумага. — Джисон-а? — голос раздался откуда-то справа, из «зоны чистоты», где обычно работали с бумагой. Пинцет выскользнул из пальцев, ударившись о столешницу с металлическим звоном. Джисон дернулся, инстинктивно прикрывая рот ладонью в перчатке. — М? — выдавил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Ты закончил с расчисткой лака на крышке? Заказчик звонил, нервничает. Говорит, это подарок на свадьбу дочери, сроки горят. Ли Минхо. Имя отозвалось в груди Джисона тупым ударом, словно сердце споткнулось о ребро. Он зажмурился. Даже голос Минхо — этот спокойный, чуть насмешливый, уверенный баритон — теперь причинял физическую боль. Не метафорическую «боль в сердце», о которой пишут в дешевых романах, а вполне реальную, спазматическую боль в легких, будто там прорастали корни, раздирая альвеолы. — Почти, — сипло ответил Джисон, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. — Мне нужно... мне нужно выйти. Растворитель... голова кружится. Он вскочил со стула так резко, что тот жалобно скрипнул ножками по паркету. Не глядя на Минхо, Джисон рванул к двери, ведущей в служебный коридор и туалеты. — Эй, Джисон? — в голосе Минхо проскользнуло удивление, смешанное с легким раздражением. — Ты же работал в маске. Какого чёрта? Джисон не ответил. Он вылетел в коридор, едва не сбив с ног стажера с подносом кофе, и ворвался в ближайшую кабинку туалета, захлопнув дверь на щеколду. Только тогда он позволил себе выдохнуть. И вместе с выдохом пришел кашель. Это был не простудный кашель, не кашель курильщика. Это был звук, с которым тело пыталось исторгнуть из себя что-то инородное, что-то, чему не место в человеческой анатомии. Джисона согнуло пополам над унитазом. Грудную клетку сдавило стальным обручем. Он хватал ртом воздух, но вместо кислорода получал лишь сладковатый, тошнотворный аромат цветочной пыльцы. Спазм скрутил желудок. Джисон зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слезы. В горле встал ком — мягкий, бархатистый, омерзительный. Он сделал надсадное усилие, и на белый фаянс упало нечто маленькое, влажное и темно-синее. Лепесток. Джисон дрожащей рукой стянул перчатку и вытер губы тыльной стороной ладони. На коже остался влажный след и крошечная капля крови. Он посмотрел вниз. В воде плавал лепесток дельфиниума. Тёмно-синий, почти фиолетовый, с нежными прожилками. Красивый. Смертельно красивый. Дельфиниум. Символ скромности, непритязательности и... готовности быть тенью. Как иронично. Джисон привалился спиной к холодной стене кабинки, сползая на пол. Его трясло. Это началось три месяца назад. Сначала был просто кашель, который он списывал на аллергию или пыль в мастерской. Реставрация — работа пыльная, несмотря на все вытяжки. Потом появилась одышка. А две недели назад он впервые выкашлял крошечный, скрученный в трубочку бутончик. Он знал, что это. В их мире, хоть и редко, но встречалась эта патология. Болезнь Ханахаки. Миф, ставший медицинским кошмаром. Романтическая легенда, обернувшаяся паразитарной инфекцией, психосоматическим сбоем, при котором безответная любовь буквально душит носителя. Семена чувств падают в благодатную почву легких, укореняются в бронхах и начинают цвести. И самое страшное было не в том, что он умирал. Самое страшное было в том, из-за кого он умирал. Ли Минхо. Его старший наставник. Гениальный реставратор мебели, человек с руками хирурга и взглядом снайпера. Человек, который взял Джисона, "зелёного" выпускника, под свое крыло два года назад. Человек, который учил его смешивать политуру, отличать орех от красного дерева на ощупь и варить самый крепкий кофе в Сеуле. Минхо был... Минхо был всем. Он был строгим учителем, который мог отчитать за небрежный мазок кистью так, что уши горели неделю. Он был старшим братом, который приносил Джисону еду, когда тот забывал пообедать, зарывшись в чертежи. Он был загадкой, которую Джисон пытался разгадать, всматриваясь в его профиль, когда Минхо, прищурившись, изучал скол на антикварном бюро. Но Минхо никогда не смотрел на Джисона так. Для Минхо Джисон был «белкой», «мелким», «талантливым, но безалаберным Джисоном». Другом? Возможно. Коллегой? Безусловно. Объектом романтического интереса? Никогда. Минхо был гетеросексуален. Или, по крайней мере, никогда не давал повода думать иначе. У него были девушки — яркие, уверенные в себе, совсем не похожие на Джисона, который вечно прятался в безразмерные худи и заикался, когда волновался. Минхо любил обсуждать с ними выставки, вино и планы на отпуск. С Джисоном он обсуждал столярный клей и сроки сдачи проектов. Джисон смотрел на синий лепесток, медленно кружащийся в воде. — Ты жалок, — прошептал он своему отражению в хромированной кнопке слива. — Ты просто жалок. Он нажал на кнопку. Вода с шумом унесла доказательство его болезни. Джисон поднялся, ноги были ватными. Он подошел к раковине, долго мыл руки ледяной водой, пытаясь смыть фантомное ощущение липкости. В зеркале на него смотрел незнакомец. Бледная кожа с землистым оттенком, глубокие тени под глазами, впалые щеки. Он похудел на пять килограммов за последний месяц. Худи теперь висело на нем мешком, скрывая не только худобу, но и, как он надеялся, правду. Он прополоскал рот, проверяя, не осталось ли лепестков между зубами. Всё чисто. Только привкус железа и чего-то сладкого, приторного. Когда Джисон вернулся в мастерскую, Минхо стоял у его стола, скрестив руки на груди. Он держал в руках тот самый пинцет, который Джисон уронил. — Тебе лучше? — спросил Минхо. В его тоне не было участия, скорее профессиональная озабоченность. — Да, проветрился. Просто... душно сегодня, — солгал Джисон, не глядя ему в глаза. Он натянул свежую пару перчаток. — Душно? Кондиционер работает на полную, Хан. У нас здесь восемнадцать градусов, чтобы древесина не рассохлась. Минхо сделал шаг ближе. Джисон невольно отшатнулся, вжимаясь поясницей в край стола. Запах. От Минхо пахло дорогим одеколоном — сандал и цитрус, и ещё чем-то своим, теплым, мускусным. Этот запах ударил Джисона в ноздри, и он почувствовал, как в груди снова зашевелились цветы. Дельфиниумы радостно потянулись к своему «солнцу». — Ты бледный как полотно, — констатировал Минхо, прищурившись. Он протянул руку, намереваясь, видимо, коснуться лба Джисона, но тот дернулся в сторону, как от огня. Рука Минхо замерла в воздухе. В его глазах мелькнуло что-то странное. Удивление? Обида? Подозрение? — Не трогай, — слишком резко выдохнул Джисон. — Я... я заразный, наверное. Вирус подхватил. Не хочу, чтобы ты заболел перед сдачей проекта. Минхо медленно опустил руку. Его лицо стало непроницаемым. — Ладно. Если ты болен, иди домой. Мне не нужны ошибки из-за того, что у тебя дрожат руки. — Я в порядке! — Джисон попытался взять пинцет у него из рук, но Минхо не отдал. — Отдай, хён. Я закончу шкатулку сегодня. — Ты не закончишь её сегодня, потому что сейчас три часа дня, а ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь в обморок, — Минхо положил пинцет на стол, но на недосягаемое для Джисона расстояние. — Иди домой, Джисон. Это приказ. — Я не могу! — голос Джисона сорвался на крик. Он испугался собственной реакции. Ему нельзя было домой. Дома он оставался один на один с тишиной и своей болезнью. Дома стены давили, а в каждом углу мерещилась тень Минхо. Здесь, рядом с ним, было больно, но это была живая боль. Там была боль мертвая. Минхо смотрел на него долго, изучающе. — Что с тобой происходит? — спросил он тихо, но в этой тишине было больше давления, чем в крике. — Ты ведешь себя странно последние недели. Избегаешь меня, не ходишь на обеды, дергаешься от каждого прикосновения. Я что-то сделал? Я тебя обидел? Джисон горько усмехнулся про себя. Обидел? Нет, ты просто существуешь, и это убивает меня. — Нет, хён. Всё нормально. Просто... личные проблемы. — Личные проблемы, — эхом повторил Минхо. — У тебя? У затворника Хана, чей круг общения ограничивается мной, Чанбином и доставщиком пиццы? Упоминание Чанбина заставило Джисона вздрогнуть. Чанбин знал. Он был единственным, кто знал. Со Чанбин, их общий друг и по совместительству гениальный кузнец, работающий в соседнем цеху с металлом. Он нашел Джисона две недели назад за мастерской, когда того рвало лепестками в мусорный бак. Чанбин тогда не стал читать нотации. Он просто молча стоял рядом, прикрывая широкой спиной от случайных взглядов, а потом отвез Джисона в клинику на анонимное обследование. Вердикт был неутешительным: вторая стадия. Корни уже оплели бронхиолы. Операция возможна, но она удалит не только цветы, но и чувства. Вместе с любовью исчезнет возможность испытывать любые сильные эмоции. Джисон отказался. Он был художником, хоть и реставратором. Жить без чувств для него было равносильно смерти. — Чанбин... он помогает мне, — пробормотал Джисон. — С чем? С наркотиками? — Минхо хмыкнул, но шутка вышла натянутой. — Очень смешно. — Ладно, — Минхо внезапно отступил, возвращаясь к своему столу. — Не хочешь говорить — не говори. Но если ты испортишь шкатулку, я вычту ее стоимость из твоей зарплаты. А она стоит как твоя почка. Джисон снова сел за стол. — Моя почка здорова, — подумал он. — А вот лёгкие стоят сейчас дешевле, чем опилки на полу. Он снова взял пинцет. Руки, на удивление, перестали дрожать. Присутствие Минхо действовало парадоксально: оно вызывало болезнь, но оно же давало силы терпеть её. Пока Минхо был рядом, Джисон мог дышать, пусть и через боль. Он вдыхал его запах, ловил краем глаза движения его рук, слышал шорох его одежды. Это была изощренная пытка, которую он выбрал добровольно. Рабочий день тянулся бесконечно. К вечеру Джисон чувствовал себя выжатым лимоном. Грудь болела постоянно, ноющая тупая боль в центре грудины стала его постоянным спутником. Он старался дышать поверхностно, неглубоко, чтобы не тревожить цветы. В шесть вечера в мастерскую заглянул Чанбин. Он был в рабочем комбинезоне, перепачканном сажей и маслом, на лбу сдвинуты сварочные очки. — Эй, трудяги! — гаркнул он с порога. — Пора завязывать. Я голоден как волк. Идем в ту забегаловку с токпокки? Минхо оторвался от чертежей, потянулся, хрустнув позвоночником. — Я за. Джисон? Ты с нами или опять будешь играть в умирающего лебедя? Джисон напрягся. Взгляд Чанбина мгновенно метнулся к нему, цепкий и обеспокоенный. Чанбин увидел бледность, испарину на лбу и едва заметную дрожь пальцев. — Джисон сегодня пас, — громко сказал Чанбин, перебивая готового согласиться (вопреки здравому смыслу) Джисона. — Я обещал помочь ему с... кое-какими вещами дома. Кран течет. Минхо поднял бровь. — Ты? Сантехник? Бинни, ты молотком гвозди забиваешь с третьего раза, какой кран? — Очень смешно, Ли Ноу. Я мастер на все руки. Идём, Джисон. Чанбин подошел к столу Джисона и буквально выдернул его со стула, обхватив за плечи. Его хватка была крепкой, поддерживающей. — Ну, раз у вас там мужской клуб по интересам сантехники... — Минхо пожал плечами, начиная собирать вещи. — Тогда я один пойду. Не скучайте. Когда дверь за Минхо закрылась, Чанбин разжал хватку и тяжело вздохнул. — Ты как? — спросил он тихо. Джисон осел обратно на стул, закрывая лицо руками. — Хреново, Бин. Просто хреново. — Ты кашлял сегодня? — Да. Один раз. Лепесток. — Цвет? — Синий. Чанбин выругался сквозь зубы. — Дельфиниум... Слушай, Джисон, это не шутки. Ты выглядишь ужасно. Минхо не слепой, он скоро начнет задавать вопросы, на которые у тебя нет ответов. — Он уже задает, — глухо отозвался Джисон. — И что ты ему сказал? — Что у меня личные проблемы. — Ты должен ему сказать правду, — твёрдо заявил Чанбин. Джисон резко поднял голову. В его глазах стоял ужас. — Нет! Никогда. Ты слышишь? Никогда. — Почему? — Чанбин ударил кулаком по столу, заставив инструменты подпрыгнуть. — Почему ты предпочитаешь сдохнуть, чем попробовать? Вдруг... вдруг это взаимно? — Взаимно? — Джисон истерически рассмеялся, и этот смех тут же перешел в сухой, лающий кашель. Он согнулся, прижимая платок ко рту. Чанбин тут же оказался рядом, похлопывая его по спине, подавая воду. Спустя минуту Джисон отдышался, вытирая слёзы. — Взаимно... Бин, посмотри на него. И посмотри на меня. Он — совершенство. У него жизнь расписана на пять лет вперед. Карьера, выставки, статус. А я? Я просто... я просто его тень. Удобный помощник. Если я скажу ему, это всё разрушит. Он будет чувствовать вину. Он будет жалеть меня. А жалость — это не любовь. Я не хочу, чтобы он был со мной из жалости или из страха, что я умру. Это хуже смерти. — А смерть — это, по-твоему, лучший выход? — мрачно спросил Чанбин. — Для меня — да. Я оставлю ему письмо. Потом. Когда всё закончится. Но сейчас... пожалуйста, Бин. Не выдавай меня. Чанбин долго смотрел на него, качая головой. В его взгляде читалась смесь злости и бесконечной печали. — Ты идиот, Хан Джисон. Талантливый, упрямый идиот. Я не скажу ему. Но если ты упадешь при мне, я вызову скорую, и тогда все узнают. Понял? — Понял. Спасибо.

***

Прошло ещё две недели. Ситуация ухудшалась стремительно, как снежная лавина. Теперь Джисон кашлял не лепестками, а целыми соцветиями. Маленькие синие цветы выходили из него, покрытые слизью и кровью. Он почти перестал есть — глотать было больно, горло превратилось в сплошную рану, исцарапанную нежными, но упрямыми стеблями. Он начал носить маску постоянно, ссылаясь на аллергию на новый вид лака. Минхо смотрел подозрительно, но молчал. Однако напряжение в мастерской росло. Минхо стал раздражительным, придирался к мелочам, часто бросал на Джисона тяжелые, нечитаемые взгляды. Однажды вечером они остались в мастерской одни. За окном лил осенний дождь, стуча по жестяным карнизам. Джисон сидел в углу, сортируя фурнитуру. Он старался не дышать глубоко, чувствуя, как в правом легком набухает что-то большое. Очередной бутон готовился распуститься. — Хан, — голос Минхо прорезал тишину. Джисон вздрогнул. — Да, хён? Минхо стоял у окна, глядя на мокрый город. Он не оборачивался. — Ты помнишь, как мы познакомились? Вопрос был неожиданным. Джисон моргнул. — Конечно. Я пролил растворитель на твои кроссовки в первый день стажировки. Минхо хмыкнул. — Да. Это были мои любимые кроссовки. Я хотел тебя убить. — Я знаю. У тебя был такой взгляд... я думал, ты меня этим же растворителем и обольешь. Минхо помолчал, водя пальцем по запотевшему стеклу. — А потом я увидел, как ты работаешь. Как ты восстановил ножку того стула рококо. Ты ползал по полу с лупой три часа, подбирая текстуру дерева. Я тогда подумал: «Этот парень либо сумасшедший, либо гений». Джисон почувствовал, как щеки заливает краска. Он никогда не слышал от Минхо таких слов. — Ты оказался и тем, и другим, — продолжил Минхо, наконец повернувшись. Он прислонился спиной к подоконнику, скрестив руки. Свет уличного фонаря падал на его лицо, очерчивая острые скулы и мягкую линию губ. — Но сейчас... сейчас ты исчезаешь, Джисон. Ты здесь, но тебя нет. Ты закрылся. Ты построил стену. И я не понимаю, где я допустил ошибку. Я не умею читать мысли, Джисон. Я привык работать с деревом, оно честное. Если оно гнилое — это видно. Если сухое — оно трещит. А ты... ты молчишь и гниёшь изнутри. Слова ударили больнее, чем цветы. Гниёшь изнутри. Если бы он знал, насколько он прав. — Я не гнию, Минхо, — тихо сказал Джисон. — Я просто устал. — От чего? От работы? От меня? Минхо оттолкнулся от подоконника и начал медленно подходить к Джисону. Каждый его шаг отдавался гулким ударом в висках Джисона. — Если тебе надоело здесь работать — скажи. Если ты нашел место лучше — скажи. Но не смей делать вид, что всё нормально, когда ты похож на привидение. Я беспокоюсь, черт возьми! Последние слова он почти выкрикнул. Джисон вжался в стул. Минхо беспокоится. Минхо злится, потому что ему не все равно. Эта мысль должна была принести облегчение, но она принесла только новый приступ паники. Цветы внутри среагировали на эмоции Минхо мгновенным ростом. Джисон почувствовал, как стебель царапает трахею. — Не подходи, — прохрипел он, вскакивая. Рука сама потянулась к горлу. — Джисон! — Минхо сделал рывок вперед. — Нет! Джисон попытался отбежать, но зацепился ногой за провод удлинителя. Мир качнулся. Он упал на колени, и удар выбил из легких остатки воздуха. Кашель прорвался неудержимым потоком. Он не успел ничего сделать. Не успел закрыть рот, не успел убежать. Он стоял на четвереньках посреди мастерской, и его рвало цветами. На паркет падали не лепестки. Падали целые бутоны дельфиниума, перемешанные с кровью и прозрачной вязкой жидкостью. Один, второй, третий... Они были ярко-синими, неестественно яркими в тусклом свете ламп. Тишина, наступившая после приступа, была оглушительной. Только шум дождя за окном и тяжелое, свистящее дыхание Джисона. Он смотрел на кровавую лужицу перед собой, в которой плавали цветы его любви. Всё кончено. Тайна раскрыта. Теперь остается только умереть от стыда, прежде чем умрешь от удушья. Он медленно, боясь поднять глаза, посмотрел на ботинки Минхо. Они стояли в полуметре от него. Минхо не двигался. — Ханахаки, — голос Минхо звучал странно. Пусто. Лишено интонаций. Джисон всхлипнул, вытирая рот рукавом. Смысла скрываться больше не было. — Прости, — прошептал он. — Прости, хён. Я не хотел... чтобы ты это видел. Минхо медленно опустился на колени перед ним. Он не смотрел на Джисона. Он смотрел на цветы. — Дельфиниум, — констатировал он. Он протянул руку и кончиками пальцев, осторожно, словно боясь обжечься, коснулся окровавленного бутона. — Любимые цветы моей матери. Она выращивала их в саду. Джисон зажмурился. — Кто это? — спросил Минхо. Теперь он смотрел прямо на Джисона. Его глаза были темными, бездонными. В них не было отвращения, которого так боялся Джисон. В них был страх. Животный, первобытный страх. — Это неважно, — прохрипел Джисон. — Это... это пройдет. Скоро пройдет. — Не ври мне! — Минхо схватил его за плечи и встряхнул. — Ханахаки не проходит! Либо взаимность, либо операция, либо смерть! Кто это, Джисон? Скажи мне имя! Я притащу этого ублюдка сюда за шиворот, я заставлю его полюбить тебя, я... Джисон смотрел на искаженное лицо Минхо и чувствовал, как сердце разрывается на части. Минхо готов был «заставить» кого-то полюбить Джисона, чтобы спасти его. Он готов был бороться за жизнь Джисона. Но он не понимал. — Ты не можешь, — Джисон грустно улыбнулся окровавленными губами. — Ты ничего не можешь сделать, Минхо. — Почему? Он женат? Он натурал? Кто он?! Джисон молчал. Он смотрел в глаза человеку, которого любил больше жизни, и понимал, что сейчас нанесет ему самый страшный удар. Минхо тряхнул его снова, но потом вдруг замер. Его взгляд заметался по лицу Джисона, считывая мельчайшие детали. Грустная улыбка. Взгляд, полный обожания и боли. Синие цветы — цвет, который Минхо часто использовал в своих эскизах, цвет его любимой рубашки, которую он носил по пятницам. Осознание приходило медленно, как восход солнца в туманный день. Сначала недоверие. Отрицание. Потом шок. Руки Минхо на плечах Джисона разжались, но не ушли. Они стали мягче, но тяжелее. — Джисон... — выдохнул он. Имя прозвучало как вопрос и как приговор одновременно. — Это... я? Джисон опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. Кивок был едва заметным, но этого было достаточно. Минхо отшатнулся, словно его ударили. Он упал на пятки, убирая руки от Джисона. Между ними на полу лежали окровавленные цветы — ужасное, прекрасное подтверждение. — Я... — Минхо открыл рот, но закрыл его. Он выглядел потерянным. Впервые за все время их знакомства великий Ли Минхо не знал, что сказать. Джисон горько усмехнулся, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Я же говорил. Ты ничего не можешь сделать. — Как давно? — голос Минхо сел. — Полгода. Болезнь — три месяца. — Почему ты молчал? — А что бы это изменило? — Джисон поднял голову, и в его глазах блеснула злость отчаяния. — Ты бы сказал: «О, Хан, как мило, но я не по мальчикам»? Или: «Прости, ты мне как брат»? Я не хотел ставить тебя в такое положение. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым в моей смерти. — Твоей смерти... — Минхо повторил это слово, пробуя его на вкус, и поморщился. — Не говори так. Мы... мы что-нибудь придумаем. Операция. — Нет, — твёрдо сказал Джисон. — Я не буду делать операцию. Я не хочу стать пустой оболочкой. Я лучше умру с этими чувствами, чем буду жить без них. Мои чувства к тебе — это лучшее, что у меня есть. Они вдохновляют меня. Они делают меня живым, даже когда убивают. — Ты идиот! — закричал Минхо, вскакивая на ноги. Он начал метаться по комнате. — Эгоистичный идиот! Ты хочешь умереть и оставить меня жить с осознанием, что я убил тебя? Это твоя любовь? Взвалить на меня этот груз? — Я не взваливал! Я скрывал! Это ты настоял! — Джисон тоже попытался встать, но ноги не держали. Он остался сидеть на полу, среди цветов. Минхо остановился. Он дышал тяжело, его грудь вздымалась. Он смотрел на Джисона с болью, растерянностью и... чем-то еще. С сожалением? — Джисон, — сказал он тихо, стараясь контролировать голос. — Ты мне дорог. Очень дорог. Ты мой лучший друг, мой партнер, мой... мой человек. Я не представляю эту мастерскую без тебя. Я не представляю свою жизнь без твоего смеха, без твоего ворчания, без твоего кофе, который на вкус как нефть. Сердце Джисона забилось быстрее. Надежда, глупая, предательская надежда подняла голову. — Но... — Минхо запнулся. И это «но» прозвучало как выстрел. — Но я не могу врать тебе. Я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Я люблю тебя, Хан. Но не так. Не так, как ты этого заслуживаешь. Джисон закрыл глаза. Мир рухнул. Тихо, без спецэффектов. Просто потолок опустился на пол, раздавив его. Он знал это. Он знал это с самого начала. Но слышать это вслух было в тысячу раз больнее. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, хён. Снова приступ кашля. На этот раз сильнее. Джисон согнулся, харкал кровью и лепестками. Теперь они выходили легче, словно признание разрушило какую-то плотину. Организм понял: надежды нет, можно заканчивать. Минхо снова был рядом. Он держал Джисона, пачкал свои дорогие брюки в его крови, шептал какие-то бессвязные слова утешения. Но он не целовал его. Он не говорил «я люблю тебя». Он был другом. Хорошим, верным другом, который провожает товарища в последний путь. И это было самым жестоким наказанием. Когда приступ прошел, Джисон обессиленно привалился к плечу Минхо. У него не было сил даже отстраниться. — Отвези меня домой, — попросил он едва слышно. — Пожалуйста. — Я отвезу тебя в больницу, — жестко сказал Минхо. — Нет. Домой. Я хочу домой. К своим вещам. В свою кровать. Пожалуйста, Минхо. Если я тебе дорог... выполни мою просьбу. Минхо молчал долго. Джисон чувствовал, как колотится его сердце — ровно, сильно. Сердце живого человека, которому не суждено разбиться. — Хорошо, — наконец сказал Минхо. Голос его дрожал. — Я отвезу тебя домой. Но я останусь с тобой. — Не надо... — Я останусь. И это не обсуждается.

***

Джисон умирал медленно. Следующие несколько дней превратились в сюрреалистичный кошмар. Он взял отпуск, который, как все понимали, был бессрочным. Минхо практически поселился у него. Он спал на диване в гостиной, готовил бульоны, которые Джисон не мог глотать, и менял тазики с водой для окровавленных полотенец. Минхо пытался быть весёлым. Он рассказывал новости из мастерской, шутил про заказчиков, приносил любимые комиксы Джисона. Но в его глазах застыл ужас. Он видел, как Джисон угасает. Как кожа становится прозрачной, как заостряются черты лица, как глаза лихорадочно блестят. Они много разговаривали. О прошлом, о детстве, о мечтах, которые уже не сбудутся. Джисон рассказывал ему о своей любви — теперь, когда терять было нечего, он говорил открыто. Он рассказывал, как впервые заметил родинку на носу Минхо, как любовался его руками, как хранил в тайнике салфетку, на которой Минхо нарисовал смешную рожицу. Минхо слушал, держа его за руку. Иногда он плакал, отворачиваясь к окну. Он чувствовал себя чудовищем. Объект обожания, ставший причиной гибели. Он пытался найти в себе эти чувства. Он честно пытался. Он смотрел на спящего Джисона и молил свое сердце забиться иначе. Полюби его, приказывал он себе. Спаси его. Но сердце молчало. Была нежность, была привязанность, была огромная, раздирающая скорбь. Но той самой искры, той химии, которая превращает дружбу в страсть, не было. И Минхо не мог её выдумать. Ханахаки нельзя обмануть ложью. На четвёртый день Джисон перестал вставать. Стебли проросли сквозь легочную ткань, затрудняя каждое дыхание. Комната пахла оранжереей и кровью. Вечером Минхо сидел у его кровати, читая вслух какую-то книгу по архитектуре. Джисон любил слушать его голос. — Хён, — позвал Джисон. Голос был похож на шелест сухих листьев. Минхо тут же отложил книгу. — Я здесь. Воды? Обезболивающее? — Нет. Подойди ближе. Минхо наклонился к нему, взяв его холодную, почти невесомую руку в свои ладони. — Джисон-а... — Не вини себя, — сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. У него было на удивление ясное сознание. — Обещай мне. Ты не виноват. Никто не виноват в том, что не любит. Любовь — это дар, а не обязанность. — Джисон, перестань... — Обещай, — Джисон сжал его пальцы с неожиданной силой. — Ты будешь жить дальше. Ты станешь самым великим реставратором в истории. Ты женишься, у тебя будут дети... и кошки. Много кошек. Слезы покатились по щекам Минхо, падая на их сцепленные руки. — Я обещаю, — прошептал он, давясь рыданиями. — Я обещаю, Хан. — Хорошо. И ещё... та шкатулка. Я не успел доделать инкрустацию. Левый угол крышки. Там сложный узор. Используй клен, не березу. Береза слишком мягкая. — Я знаю, идиот. Я знаю. Я сделаю всё идеально. Джисон слабо улыбнулся. — Я знаю, что сделаешь. Ты же Ли Ноу. Дыхание Джисона стало прерывистым, булькающим, словно легкие наполнялись не воздухом, а густым сиропом. Он лежал на подушках, неестественно бледный, почти прозрачный, и только ярко-синие пятна цветов на губах и простынях создавали страшный контраст. — Хён... — позвал Джисон. Звук был едва слышным, влажным хрипом. Минхо тут же отбросил книгу, которую пытался читать, и метнулся к изголовью. Его руки дрожали, когда он схватил ледяную ладонь Джисона, пытаясь согреть ее своим теплом. — Я здесь, Хани. Я здесь. Что? Больно? Тебе дать морфин? Джисон слабо качнул головой. Его глаза, обычно живые и теплые, теперь были подернуты мутной пеленой. Он смотрел на Минхо с такой нежностью, что у того перехватило горло. — Нет... — прошептал Джисон, и с каждым словом из уголка его рта стекала тонкая струйка крови. — Просто... побудь. Не уходи. Мне страшно. Стало очень темно. — Я никуда не уйду, слышишь? — голос Минхо сорвался, превращаясь в жалкий писк. Он сжал руку Джисона так сильно, что побелели костяшки. — Я рядом. Смотри на меня. Не закрывай глаза, Хан Джисон! Смотри на меня! Но Джисон уже не мог. Его грудь судорожно вздымалась. Корни. Проклятые корни, которые Минхо представлял себе как черные, узловатые пальцы, сжимали сердце, перекрывали трахею, заполняли собой каждую альвеолу. Сад внутри Джисона требовал финальной жертвы. Внезапно тело Джисона выгнулось дугой. Он захрипел, широко распахнув рот в немом крике боли. — Джисон! — заорал Минхо, хватая его за плечи. — Дыши! Чёрт тебя дери, дыши! Джисон забился в его руках. Это была агония удушья. Он царапал простыни, царапал руки Минхо, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но цветы не позволяли. Минхо видел, как синеют губы, как лопаются капилляры в глазах. И он ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Его гениальные руки, способные восстановить любую разрушенную вещь, были бессильны перед разрушением живого человека. — Пожалуйста... — взмолился Минхо, не замечая, как по его лицу текут горячие, злые слезы. — Не надо. Не смей. Не оставляй меня так! Джисон! Джисон сделал последний, судорожный рывок. Из его горла вырвался жуткий, чавкающий звук, и на подушку, прямо рядом с щекой Минхо, вывалился огромный, полностью распустившийся бутон королевского дельфиниума. Он был совершенен. И он был убийцей. Тело Джисона обмякло. Рука, цеплявшаяся за рубашку Минхо, разжалась и безвольно упала. Глаза остекленели, уставившись в потолок, где не было ничего, кроме пустоты. В комнате повисла тишина. Страшная, ватная тишина, в которой не было слышно самого главного — дыхания. Минхо замер. Он смотрел на лицо Джисона, ожидая, что тот сейчас вдохнет. Что он моргнет. Что он скажет какую-нибудь глупость. — Хан? — позвал Минхо шепотом. — Эй... ты чего? Тишина. — Хани, хватит придуриваться. Это не смешно. Вставай. Тишина. Осознание обрушилось на него не как волна, а как рухнувший небоскреб. Он умер. Хан Джисон умер. Его белка, его тень, его напарник, его лучший друг. Он мертв, потому что любил Минхо. Минхо издал звук, похожий на скулеж побитой собаки. Он схватил Джисона за плечи и начал трясти, сначала слабо, потом всё сильнее и яростнее. — Нет! Нет, нет, нет! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Дыши! Я приказываю тебе, дыши! Ты не можешь умереть! Ты не имеешь права! Он прижался ухом к груди Джисона. Ничего. Ни стука, ни шороха. Только тишина мертвого леса. — АААААААА! — крик вырвался из самой глубины его существа, раздирая горло. Это был нечеловеческий вой, полный боли и отчаяния. Минхо упал на грудь мертвого парня, обхватывая его руками, вжимаясь лицом в окровавленную футболку. Он рыдал так, что его собственное тело сотрясалось в конвульсиях. Он захлебывался слезами, слюной и чужой кровью. — Прости меня! Прости меня, прости меня, прости... — бормотал Минхо, захлебываясь собственным плачем. Он целовал холодные руки Джисона, его пальцы, испачканные в крови, его лоб, мокрый от предсмертного пота. — Я должен был соврать! Слышишь, Хан? Я должен был соврать тебе! Я бы сказал, что люблю тебя, я бы сказал что угодно, лишь бы ты дышал! Он схватил лицо Джисона в ладони, пачкая его щеки своей соленой влагой. — Ну же! Давай! Ты же упрямый! Ты всегда был упрямым! Не смей сдаваться сейчас! Вернись! Я попробую, Хан, я клянусь, я попробую полюбить тебя! Я научусь! Я буду лучшим парнем, только открой глаза! Но веки Джисона не дрогнули. Его лицо застыло в том жутком, спокойном выражении, которое бывает только у статуй. Минхо отшатнулся, словно его ошпарило. Он смотрел на свои руки. Руки реставратора. Руки, которые могли склеить разбившуюся вазу эпохи Чосон так, что шва не было видно. Руки, которые возвращали жизнь мертвой древесине. Сейчас эти руки были бесполезны. Он сломал самое хрупкое, что у него было. И починить это было невозможно. — Я убийца... — прошептал он, и это слово заполнило комнату, отражаясь от стен. — Я убил тебя. Своей чёртовой честностью. Своей правильностью. Он снова рухнул на колени у кровати, уткнувшись лбом в матрас рядом с плечом Джисона. Его тело сотрясала крупная дрожь. Из груди вырывались звуки, похожие на рычание раненого зверя. Это был плач человека, который потерял не просто друга, а часть собственной души, которую он не замечал, пока она была на месте. Теперь, когда Джисона не стало, Минхо вдруг ощутил эту пустоту. Огромную, зияющую дыру в груди. Кто теперь будет сидеть напротив него в мастерской? Кто будет ворчать из-за пыли? Кто будет смотреть на него так, словно он — центр вселенной? Никто. Больше никогда. Этот взгляд... Минхо вдруг понял, что был зависим от этого взгляда. Он купался в любви Джисона, принимал её как должное, как солнечный свет. Он грелся в ней, не отдавая ничего взамен. Он был паразитом, куда хуже тех цветов, что проросли в легких Хана. — Боже... как же больно, — простонал Минхо, сжимая кулаками простыню. — Хан, почему так больно? Забери это! Встань и забери это! Он поднял голову и увидел тот самый цветок. Огромный, махровый дельфиниум, лежащий на подушке. Ярко-синий. Минхо схватил цветок. Он сжал его в кулаке, сминая нежные лепестки, превращая их в синюю кашицу. — Ненавижу! — заорал он в пустоту. — Ненавижу эти цветы! Ненавижу себя! Он швырнул остатки цветка на пол и снова схватил Джисона за плечи, приподнимая его остывающее тело, прижимая к себе. Голова Джисона безвольно мотнулась и легла ему на плечо. — Не оставляй меня одного, — заскулил Минхо, укачивая его, как ребенка. — Мне страшно, Хан. В этой тишине так страшно. Пожалуйста... хоть слово. Поругай меня. Скажи, что я идиот. Скажи что-нибудь! В этот момент дверь в квартиру с грохотом распахнулась. — Джисон! Я звонил, почему ты не... — голос Чанбина оборвался на пороге спальни. Минхо даже не обернулся. Он продолжал раскачиваться, сжимая мертвого Джисона в объятиях, зарывшись лицом в его волосы, которые все еще пахли шампунем и тем сладковатым, тошнотворным запахом смерти. Чанбин медленно вошел в комнату. Он увидел кровь. Увидел синие пятна цветов на полу. Увидел застывшее лицо Джисона. — Нет... — выдохнул Чанбин. Он закрыл рот рукой, и из его глаз брызнули слезы. — Нет, нет, нет... Он сделал шаг к кровати, протягивая руку. — Минхо... — Не трогай! — рявкнул Минхо. Голос его был страшным — хриплым, сорванным, полным безумия. Он крепче прижал Джисона к себе, глядя на Чанбина дикими, воспаленными глазами. — Не смей его трогать! Он мой! — Минхо, он... он ушёл, — Чанбин плакал, не скрываясь, его плечи тряслись. — Отпусти его. Ему больше не больно. — А мне больно! — закричал Минхо, и этот крик перешел в надрывный вой. — Мне больно, Бин! Я не могу дышать! Сделай что-нибудь! Вырежи это из меня, как он хотел вырезать цветы! Я не хочу этого чувствовать! Он уткнулся носом в шею Джисона, где уже не билась жилка. — Проснись... ну пожалуйста, проснись... я сделаю всё, что ты захочешь. Мы поедем в отпуск. Я куплю тебе ту гитару. Я буду слушать твои песни. Я буду любить тебя, Хан... я буду любить тебя так сильно, как смогу. Только вернись. Но Джисон молчал. Его тело становилось всё тяжелее и холоднее в руках Минхо. Минхо, наконец, обессилел. Он перестал кричать, только судорожно всхлипывал, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он медленно опустил Джисона обратно на подушки, поправил его сбившиеся волосы, вытер кровь с уголка губ своим рукавом. Он смотрел на закрытые глаза Джисона и понимал, что этот образ будет выжжен на сетчатке его глаз навсегда. Каждую ночь он будет видеть это лицо. Каждый синий цветок на улице будет напоминать ему об этом моменте. — Ты победил, Хан, — прошептал Минхо в мертвую тишину. — Ты добился своего. Теперь я люблю тебя. Я люблю тебя больше жизни, потому что моя жизнь без тебя теперь ничего не стоит. Он лёг рядом, свернувшись калачиком вокруг тела Джисона, положив голову ему на грудь, там, где под ребрами застыл смертельный сад. И закрыл глаза, мечтая никогда их больше не открывать. Слёзы продолжали течь, впитываясь в окровавленную ткань футболки, но Минхо их уже не чувствовал. Он чувствовал только холод, который медленно пробирался от Джисона к нему, и этот холод был единственным, что он заслужил.

***

Прошёл год. В мастерской было тихо. Идеально, стерильно тихо. Никто не ронял инструменты, никто не шаркал ногами, никто не напевал фальшиво под нос, мешая сосредоточиться. Минхо добился того, чего всегда хотел: абсолютного порядка и тишины. И он ненавидел это. Минхо сидел за тем же столом. Внешне — его лицо осталось таким же красивым и холодным, — но в глазах поселилась вечная зима. В них больше не было того живого блеска, который появлялся при виде сложной задачи. Теперь он работал механически, как робот, чьи движения отточены до совершенства, но лишены души. Перед ним стояла та самая викторианская шкатулка. Он закончил её вчера. Это заняло у него год. Не потому, что работа была сложной, а потому, что каждый раз, когда он брал ее в руки, его пальцы начинали дрожать. Он выполнил просьбу Джисона. Он использовал клен для инкрустации левого угла. Клен, который был твердым, светлым и теплым на ощупь. Как кожа Джисона. Минхо провел пальцем по гладкой, отполированной крышке. Заказчик давно отказался от заказа, устав ждать, но Минхо выкупил эту вещь. Он не мог отдать её. Это было последнее, чего касались руки Джисона. Дверь мастерской открылась. Вошёл Чанбин. За этот год он раздался в плечах, но его взгляд стал тяжёлым, взрослым. Они с Минхо почти не разговаривали, общаясь только по работе. Чанбин не обвинял Минхо вслух, но Минхо слышал обвинение в каждом его вздохе. — Ты идёшь? — спросил Чанбин, стоя в дверях. Он не заходил внутрь. Он ненавидел эту комнату. — Куда? — голос Минхо звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Сегодня год, хён. Год, как его нет. Минхо замер. Рука на шкатулке напряглась. Ах, да. Год. Триста шестьдесят пять дней ада. Триста шестьдесят пять дней, когда он просыпался и первые три секунды думал, что Джисон жив, а потом реальность обрушивалась на него бетонной плитой. — Я не пойду, — сказал Минхо. Чанбин стиснул зубы. — Ты не был на похоронах. Ты ни разу не был на кладбище. Ты трус, Ли Минхо. Он любил тебя больше жизни, а ты даже не можешь принести ему цветы. — Я не могу принести ему цветы, — тихо ответил Минхо, не оборачиваясь. — Я ненавижу цветы. — Ты просто эгоист, который жалеет себя, — выплюнул Чанбин и хлопнул дверью. Минхо остался один. Эгоист. Да. Трус. Безусловно. Но Чанбин не знал главного. Минхо не ходил на кладбище не потому, что ему было всё равно. А потому, что он не верил, что Джисон там. Для Минхо Джисон всё ещё сидел на том стуле в углу. Прятался в своё огромное худи. Пил свой мерзкий кофе. Минхо разговаривал с ним, когда никого не было. Он ругал его за пыль. Он спрашивал совета. Он сходил с ума, и это было его единственным утешением. В горле запершило. Это ощущение появилось пару недель назад. Сначала лёгкое покалывание, потом сухой кашель. Минхо списывал это на лаковую пыль. Он много курил в последнее время, пытаясь заглушить пустоту никотином. Он поднёс руку к губам и кашлянул. Ощущение чего-то мягкого на языке. Минхо замер. Сердце пропустило удар. Он медленно убрал руку от рта и посмотрел на ладонь. Там, в центре его линии жизни, лежал крошечный, нежно-голубой лепесток. Это был не дельфиниум. Дельфиниум — крупный, яркий, царственный. А это был маленький, скромный цветок с пятью лепестками. Незабудка. Минхо смотрел на лепесток, и его губы медленно растягивались в улыбке. Страшной, безумной, счастливой улыбке. — Незабудка... — прошептал он. — «Истинная любовь». «Воспоминания». Он рассмеялся. Смех перешёл в кашель, более сильный, раздирающий грудь. Он согнулся над столом, и на полированную крышку шкатулки упало еще несколько голубых лепестков. Он знал, что это значит. Характерная ирония судьбы. Болезнь, убившая Джисона, вернулась за ним. Весь этот год Минхо пытался убедить себя, что чувствует только вину. Что его скорбь — это скорбь друга. Но Ханахаки не лжёт. Ханахаки растёт только на почве безответной любви. Он любил его. Он полюбил его. Поздно, чудовищно поздно. Он полюбил пустоту, которую оставил Джисон. Он полюбил воспоминания. Он полюбил того мальчика, которого не смог спасти. И теперь эта любовь убивала его. Минхо взял шкатулку. Он повернул маленький ключик. Механизм щёлкнул, и заиграла мелодия. Динь-дон, динь-дон... Минхо закрыл глаза, прижимая окровавленный платок к губам. Боль в груди усиливалась. Корни незабудок были мелкими, но цепкими. Они оплетали его сердце быстрее, чем дельфиниумы. Словно Джисон с той стороны торопил его. «Иди ко мне, хён. Я устал ждать» — Я иду, — прошептал Минхо в пустоту мастерской. — Я скоро буду, Хани. Он не пойдет к врачу. Он не будет делать операцию. Он даже не скажет Чанбину. Он умрёт так же, как умер Джисон. В одиночестве, задыхаясь от любви, которая стала его наказанием и его спасением. Минхо посмотрел на россыпь голубых лепестков на столе. Они были похожи на слёзы. Или на кусочки весеннего неба, которое так любил Джисон. Он взял один лепесток и положил его внутрь шкатулки, прямо на бархатную обивку. — Мы будем квиты, — сказал он, закрывая крышку. За окном начал накрапывать дождь, смывая пыль с улиц Сеула. В мастерской реставратора Ли Минхо снова стало тихо. Но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена ожиданием встречи. И где-то в глубине его легких распускался первый бутон, обещая, что на этот раз они будут вместе. Навсегда. В саду, где цветы не причиняют боли, а лишь цветут.