И у меня галлюцинации, и всё такое

Staind — Outside

Сначала она попробовала откусить кусочек от того бока, где было написано «СЪЕШЬ МЕНЯ». — Ну, что ж, — сказала она, — посмотрим, что будет.

По мотивам Л. Кэрролла

    Среда вползла в квартиру усталым животным. Она выедала пыльные полосы на паркете под низким, продавленным солнцем, вытягивалась клочьями сизого дыма от моей сигареты, застывала в неподвижном мареве над процессором, который тихо шипел, переваривая прошлые слова. Воздух был густым, сладковатым — пахло остывшим кофе, пылью и тлением каких-то невидимых, но важных вещей. Я вдыхал его, этот аромат конца, будто каждый вдох приближал меня к развязке, которой не было.         Подготовка к ритуалу. Камера — холодный, чёрный глаз, смотрящий в пустоту дивана, где через час должен был раствориться Юра. Сейчас там лежала только смятая подушка, вдавившая в себя призрак его головы. Я поправлял софтбокс, и свет бил мне в ладонь — белый, хирургический, вырезающий из полумрака крошки на столе, одинокий стикер, тень от флешки. Все было как всегда. И все было не так. Звон в ушах — тихий, высокий, будто где-то далеко лопнула струна. Выгорание — это не огонь, это вот это: пепел, оседающий на слизистую дней.         Взгляд уперся в аптечку. Белый пластиковый саркофаг в углу полки. Рука потянулась сама, на автопилоте скучающей души. Отщёлкнул замок — внутри хаос из блистеров, склянок, ваты с коричневыми пятнами. Что-то от головы. Что-то «для ясности». Что-то, купленное когда-то в порыве веры в химию, как панацею от этой тотальной размазанности бытия. Белые капсулы, похожие на коконы моли. Я вытряхнул одну на ладонь. Потом, подумав, еще одну. Гриб-помощник. Съешь меня — и станешь больше самого себя. Или рассыплешься.         Проглотил, не запивая, ощутив на языке горьковатую пыль. Ритуал завершён. Теперь оставалось ждать превращения.         Ждать. Время, обычно рассыпающееся песком сквозь пальцы, вдруг начало густеть. Кап-кап-кап из недодернутого крана на кухне отбивало не секунды, а удары какого-то медного сердца, замурованного в стенах. Я поймал свое отражение в чёрном экране монитора — лицо-призрак, бледное пятно с темными провалами глаз. И в этом пятне на миг проступили не мои черты: скулы стали шире, овал лица длиннее, в висках мелькнул отсвет несуществующих золотистых волос. Юра. Моргнул — призрак рассыпался, оставив лишь мои три родинки, маячащие в полутьме как созвездие мелких неудач.         Началось. Не резко, не обвально. Просто реальность чуть сдвинула фазу. Края предметов стали излучать слабую, цветную тень. Воздух заволокло едва уловимой дрожью, будто за окном билось в стекло огромное, невидимое насекомое. Я закурил ещё одну сигарету, наблюдая, как дым не стелется, а вьётся в сложные, самоупоённые кольца, медленно растворяясь в сумерках, которые наползали раньше времени. Среда пожирала сама себя, и я сидел в ее брюхе, ожидая, когда начнётся пищеварение.         А Юры всё не было. Он всегда опаздывал, но сегодня его опоздание приобрело качество иной, абсолютной категории. Он не просто задерживался — он, казалось, выпал из потока времени. Я взял телефон. Экран ослепил, выжег сетчатку. Набрал его номер. Гудки прозвучали глухо, будто из-под толщи воды, и ушли в пустоту. Нет ответа.         Тревога — холодная, тонкая игла — вошла под ребро. Но смешалась с нарастающей волной чего-то иного. Не страха, а предвкушения. Как будто его отсутствие было необходимой частью сценария, первым актом галлюцинации, которую я заказал себе сам. Я откинулся на спинку стула, позволил гулять взгляду по потолку, где трещина лениво изгибалась в форме улыбки Чеширского кота.         Глаза слипались. Веки стали свинцовыми. Звон в ушах превратился в шум прибоя, в котором тонули последние обрывки трезвых мыслей. Я не боролся. Позволил себе провалиться в эту белую, звенящую пустоту, где не было ни среды, ни квартиры, ни ожидания.         И тогда я увидел его.         Не услышал шагов. Не заметил открывания двери. Он просто материализовался в центре комнаты — Юра. Но какой-то сжатый, заведённый, как пружина. Он не смотрел на меня. Его глаза были прикованы к часам на моей руке, и он шептал что-то бессвязное, торопливое: «Опаздываю, опаздываю…». Он был одет не в свой привычный свитер, а в странный, чуть потрепанный камзол, и из кармана торчал кончик медного ключа.         Я моргнул — и на миг его облик дрогнул, поплыл. Мне показалось, или за его спиной действительно проступили тени длинных ушей? Белый Кролик. Тот, за кем бегут в нору. Тот, кто всегда исчезает за поворотом. Но это же Юра... или таблетки уже начали свою игру?         Он метнулся через комнату не к дивану, а к двери в спальню. И дверь, моя обычная дверь, вдруг сжалась, стала маленькой, темной аркой у самого плинтуса. Юра, не оборачиваясь, юркнул в нее, согнувшись в три погибели, и исчез.         Дверь с тихим щелчком вернулась к своим прежним размерам.         Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как химическая волна накрывает меня с головой, холодная и липкая. Сердце стучало там, где, казалось, его уже нет. Комната медленно вращалась вокруг своей оси, выписывая медленные, похоронные круги.         Съёмки сегодня явно не намечались.