ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Понедельник начался с того, что я не могла найти ключи. Нет, это не метафора и не художественное преувеличение. Я буквально стояла в прихожей в пять сорок утра, в халате, с кофе в одной руке и телефоном-фонариком в другой, и светила под диван, где Рентген смотрел на меня с видом существа, которое знает, где ключи, но принципиально не скажет. — Ты специально, — сообщила я ему. Рентген медленно моргнул. Ключи обнаружились за батареей. Каким образом они туда попали следствию установить не удалось. Подозреваемый отказался от дачи показаний и ушёл доедать корм. В больницу я приехала в шесть сорок три. Смена начинается в шесть тридцать. Тринадцать минут это, в общем-то, даже не опоздание по московским меркам, это почти точность. Но Лёша уже ждал меня у ординаторской с таким лицом, будто я опоздала на собственные похороны. — Наталья Викторовна, — выдохнул он, — там трое в приёмном, один с открытым, двое с подозрением на закрытые, плюс этот, из четвёртой палаты, снова требует главного врача, потому что ему не нравится угол, под которым висит телевизор. — Телевизор, — повторила я. — Телевизор. Я посмотрела на Лёшу. Лёше двадцать восемь лет, он ординатор второго года, он восторженный, добросовестный и совершенно не приспособленный к жизни молодой человек, который зачем-то решил, что травматология его призвание. Я его почти люблю. Как любят котят, которые постоянно падают с дивана. — Сначала открытый, — сказала я, застёгивая халат на ходу. — Телевизор подождёт. — Там ещё одно, — он потрусил следом. — Из канцелярии прислали новую инструкцию. По документации. — И? — Вам лично. С пометкой «ознакомиться и расписаться». Он протянул мне лист формата А4, плотно заполненный текстом через полтора интервала. Я взяла, не снижая темпа, пробежала глазами первый абзац и дочитала до строчки «в случае несоблюдения ОРГВЫВОДЫ». Оргвыводы. Прекрасное слово. Такое круглое, казённое, ни к чему конкретно не обязывающее. Оргвыводы это как диагноз «нарушение общего состояния»: звучит страшно, не говорит ни о чём. — Кто подписал? — спросила я. — Иванова Анна Ивановна, замглавного по медицинской части. — Понятно. Я вручила лист обратно Лёше. — Наталья Викторовна, вам надо расписаться… — Лёша, у меня сейчас человек с открытым переломом. Анна Ивановна подождёт. Он хотел что-то добавить, но я уже толкнула дверь в приёмный покой, и там стало не до инструкций. *** Открытый перелом голени, мужчина лет пятидесяти, строитель, упал с лесов, повезло что невысоко. Не повезло, что на арматуру. Он был в сознании и пытался шутить, что уже хороший знак: люди, которые шутят, как правило, выживают. Люди, которые молчат и смотрят в потолок, те меня беспокоят. — Больно? — спросила я, осматривая. — Да не, терпимо, — сказал он и тут же побелел. — Понятно, — сказала я. — Терпимо, но лучше чтоб не очень. Лёша, морфин по схеме, и зовите в операционную. Пока готовили, я на автопилоте заполняла карту в системе. Система у нас называется «МедИнфо+» и работает по принципу квантовой физики: пока на неё не смотришь - существует, как только начинаешь смотреть - коллапсирует. Я смотрела. Система зависла на странице «Персональные данные пациента» и выдала сообщение: Сервер недоступен. Попробуйте позже. — Позже, — повторила я вслух. — Когда позже? После операции? Через час? В следующем квартале? Экран не ответил. — Хорошо. — Я закрыла окно. Открыла снова. Снова зависло. — Хорошо-хорошо. Понимаю. Ты устал. Мы все устали. Давай договоримся: ты просто сохраняешь то, что я ввела, и мы оба делаем вид, что ничего не было. Система подумала и сохранила. Вот так и живём. *** Операция заняла аккуратно два часа с небольшим, обошлось без сюрпризов, перелом был неприятный, но решаемый. Строитель поедет домой через три недели, будет хвастаться шрамом и рассказывать про арматуру с каждым разом всё более художественными подробностями. Это я тоже знаю по опыту. Я вышла из операционной в половину одиннадцатого, сняла маску, потёрла лицо и первым делом налила себе кофе из своего термоса, из дома, потому что больничный кофе я перестала пить в две тысячи восемнадцатом году после инцидента, который мы с Зинаидой Петровной официально называем «день, когда всё стало понятно». Зинаида Петровна - старшая медсестра отделения. Ей пятьдесят пять лет, она работает здесь двадцать два года и знает об этой больнице всё. Абсолютно всё. Включая то, что главный врач в молодости боялся крови (сам рассказал, по пьяни, на корпоративе в девяносто восьмом), и то, что у заведующего хирургией жена завела кота вопреки его воле, и кот победил. Зинаида Петровна это живая институциональная память, греческий хор и разведка в одном лице. Она стояла у поста и смотрела на меня с тем специфическим выражением, которое означало: что-то произошло, пока я была в операционной. — Зинаида Петровна, — сказала я, — не томите. — Иванова была, — сообщила она. — Искала вас. — По поводу инструкции? — По поводу инструкции и ещё чего-то. Оставила, что зайдёт после обеда. Я отпила кофе. Зайдёт после обеда. Как будто у меня нет работы и я сижу и жду визитов. — Хорошо, — сказала я. — Пусть заходит. Зинаида Петровна посмотрела на меня ещё секунду с каким-то неопределённым выражением: не то тревоги, не то сочувствия, нет чего-то другого, и вернулась к своим бумагам. *** Иванова Анна Ивановна появилась не после обеда, а в начале первого, когда я стояла в коридоре и дожёвывала бутерброд с сыром, потому что на нормальный обед время не нашлось. Как всегда. Я её заметила раньше, чем она меня, такие люди заметны, качеством присутствия: она шла по коридору в тёмно-синем костюме, на каблуках, которые на линолеуме больничного коридора звучали с безупречной, почти издевательской чёткостью, и каждый встречный либо здоровался первым, либо немного ускорял шаг. Мне сорок лет и я двенадцать из них проработала здесь. Я ускорять шаг не стала. Она остановилась напротив. На вид, ей сорок с небольшим, холодная правильная красота. Тёмные волосы убраны, никаких лишних деталей. Профессиональный, оценивающий взгляд, привыкший к тому, что оценку принимают молча. Опустила взгляд на мой халат. Халат был расстёгнут на верхнюю пуговицу. После операции, да, расстегнулась. Трагедия государственного масштаба. — Наталья Викторовна? — сказала она. Не спросила — уточнила, как уточняют диагноз, который уже поставлен. — Она самая, — подтвердила я. — Анна Ивановна Иванова, замглавного по медицинской части. — Пауза. — Вы знакомы с инструкцией по документации? — Бегло, — сказала я. — Там не предполагается беглое знакомство. — Я была в операционной с шести пятидесяти до десяти сорока пяти. Мужчина, падение с высоты, открытый перелом большеберцовой. — Я посмотрела на неё. — Прикажете прерваться, чтобы расписаться в инструкции? Что-то едва заметно у неё дёрнулось в лице, на полсекунды и снова стало ровным. — Нет. Но до конца рабочего дня обязательно. — Хорошо, — сказала я. — До конца рабочего дня распишусь. Она снова опустила взгляд на халат. Верхняя пуговица по-прежнему была расстёгнута. — У вас халат, — сообщила она тоном человека, который фиксирует нарушение протокола. — Замечаю, — согласилась я. — Он расстёгнут. — Ага. Пауза. — Вы в операционной или в пляжном клубе, Наталья Викторовна? Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня. Где-то в глубине коридора звякнул лифт. — Зависит от пациента, — сказала я. Ничего не изменилось в её лице. Совсем ничего. Но она медлила ровно на одну секунду дольше, чем требовалось для официального разговора, прежде чем кивнуть и пойти дальше. Я смотрела ей вслед, дожёвывая бутерброд. Интересная женщина. Сразу же поправила себя: раздражающая женщина. Это совсем другое. *** Лёша нашёл меня в ординаторской полчаса спустя. Я заполняла карты, теперь уже система не зависала, видимо, отдохнула и пила второй кофе. — Ну как? — спросил он с видом человека, которому очень хочется подробностей, но он стесняется спрашивать напрямую. — Что «ну как»? — Иванова была? Поговорили? — Поговорили, — сказала я. — Расстёгнутая пуговица на халате это, оказывается, нарушение. Лёша почему-то покраснел. — Она… — начал он и осёкся. Я посмотрела на него. — Лёша, у вас нормальное выражение лица или это что-то? — Нет, ничего, — торопливо сказал он. — Просто. Она производит впечатление. — Да? — Я повернулась к монитору. — Чиновники обычно производят. — Она же врач по образованию, — сказал Лёша. — Хирург. Я смотрел. Я остановилась. Хирург. Значит, знает, что такое операционная. Знает, что такое расстёгнутая пуговица после двух часов работы. И всё равно сделала замечание. Любопытно. Снова поправила себя: не любопытно. Всё равно. — Лёша, — сказала я, — идите смотреть пациентов. И проверьте четвёртую палату — там телевизор не под тем углом висит, человек страдает. Он вышел. Я вернулась к картам. За окном шёл мартовский снег, мокрый и бессмысленный, как большинство мартовских снегопадов в Москве. Где-то по коридору шли чёткие, равномерные каблуки, ни одного лишнего звука. Я не стала оборачиваться. *** День закончился, как обачно, в девять вечера, как всегда, как будто иначе и не бывает. Я подписала инструкцию (в двух экземплярах, один себе), сдала дежурство, забрала термос и куртку и вышла на улицу. Снег уже перестал. Асфальт блестел под фонарями. Машин почти не было, поздно. Я ехала домой и думала о строителе, которого завтра переведут в палату, и о том, что надо позвонить матери (откладываю уже три недели), и о том, что Рентген сегодня явно что-то задумал с ключами и надо проверить, не добрался ли он до зарядки от телефона. Об Ивановой я не думала. Совсем. Почти. Хирург, значит. *** Дома Рентген сидел на холодильнике и смотрел на меня с высоты своего морального превосходства. — Ты специально с ключами, — сказала я ему, снимая куртку. Он медленно моргнул. — Ладно. Ничья. — Я достала его корм, насыпала в миску. — Слушай, у нас новый начмед. Иванова. Сорок с чем-то, хирург в прошлом, сейчас администратор. Сделала мне замечание за пуговицу. Рентген слез с холодильника и подошёл к миске. — Правильно, — сказала я. — Меня это тоже не интересует. Я налила себе вина, села на диван и открыла телефон. Зинаида Петровна прислала сообщение: Наталья Викторовна, вы расписались в инструкции? А то Иванова спрашивала. Я написала: Расписалась. Зинаида ответила через минуту: Хорошо. А то она дважды спрашивала. Я смотрела на это сообщение. Дважды. Убрала телефон. Взяла вино. Рентген вернулся с миски, запрыгнул на диван рядом и уставился на меня. — Не смотри так, — сказала я. Он смотрел. — Она просто делает работу, — сказал я. — Администраторы так устроены. Пуговицы, инструкции, оргвыводы. Ничего интересного. Рентген лёг, свернулся и закрыл глаза. Вот именно, — мысленно согласилась я с ним. Ничего интересного.