ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Все началось с локтя. В буквальном смысле. Мы столкнулись у поста с Ивановой, она шла с планшетом, я с папкой, локти соприкоснулись на долю секунды, она сказала «извините», я сказала «ничего» и разошлись. Стандартное столкновение в узком коридоре. Случается по сорок раз на дню. Я дошла до ординаторской, села за стол, открыла карту и поняла, что думаю о локте. Убрала эту мысль. Открыла следующую карту. Снова локоть. Я закрыла карты, встала, пошла на кухню, налила себе кофе, выпила стоя, вернулась в ординаторскую и открыла карты заново. Локоть никуда не делся. Это называется усталость, — сказала я себе. — Хронический недосып, гиповитаминоз, апрель. Ничего клинически значимого. Я выписала себе витамин D и продолжила работать. *** К пятнице стало хуже. Не критически, фоново, как бывает с погодой перед грозой: давление поменялось, а самой грозы еще нет. Я ловила себя на том, что в коридоре машинально оглядываюсь, когда слышу каблуки. Что на совещании по отделению смотрела не на слайды, а на угол стола, потому что Иванова сидела рядом с этим углом и что-то писала в ежедневнике, и у нее была привычка тихо, ритмично постукивать карандашом по закладке, явно не замечая. Я заметила. Это было неприемлемо. — Наталья Викторовна, — сказал Леша после совещания, — вы на третьем слайде смотрели куда-то не туда. — Я смотрела на слайд. — Слайд был с левой стороны. Вы смотрели направо. — Леша, — сказала я, — у вас хорошая наблюдательность. Направляйте ее на пациентов. Он кивнул с серьезным видом. принял к сведению, не обижаясь. Я его за это почти любила. *** В пятницу вечером в ординаторскую зашел Громов. Денис Громов, анестезиолог, тридцать восемь лет, разведен, по собственному утверждению «открыт к новому». Мы с ним нормально работали вместе, иногда пили кофе после смены, один раз ходили на какой-то фильм, который оказался ужасным, и оба сделали вид, что это не свидание, а «коллегиальный культурный досуг». Он был неплохим человеком. Умным. С юмором. — Наташ, — сказал он, заглянув в дверь, — тут ребята после смены идут в бар. Пойдешь? Я посмотрела на него. Нормальный человек. Хороший анестезиолог. Смотрит на меня с выражением, которое означает, что бар это не совсем только бар. — Пойду, — сказала я. *** Бар назывался как-то про ирландцев, был в пяти минутах от больницы и имел то достоинство, что там можно было говорить не повышая голоса. Нас было шестеро: я, Громов, двое из хирургии, кто-то из терапии и Леша, которого позвали случайно и который очень старался выглядеть непринужденно. Громов сел рядом. Заказал мне вино, помнил, что я пью красное, это был хороший знак с точки зрения внимательности. Мы разговаривали. Он рассказывал что-то смешное про дежурство, я отвечала, он смеялся. Все шло в том направлении, в котором должно было идти. Примерно в половине десятого я поймала себя на том, что смотрю на его руки, он жестикулировал, объясняя что-то про протокол наркоза и думаю, о том, что у Ивановой руки другие. Длиннее. Хирургические даже после шести лет без операционной это видно: особая постановка, особая точность в жестах. Я поставила бокал на стол. Нет. — Денис, — сказала я, — извини. Я сегодня никакая. Он посмотрел на меня. Понял, он был достаточно умным, чтобы понять по интонации. — Все нормально? — спросил он без обиды. — Устала, — сказала я. — Неделя была плотная. — Понятно. — Пауза. — В другой раз? — В другой раз, — согласилась я. Это была неопределенность, которая означала «нет», и мы оба это знали, и он кивнул с тем же нейтральным выражением, что и всегда, и я взяла куртку и ушла. *** На улице было холодно, хорошо, пусто. Я шла к машине и разговаривала сама с собой не вслух, но довольно активно. Ты думала о ее руках. Я устала. Это переутомление. Ты думала о ее руках в баре, где сидел вполне нормальный человек, который тебе налил вино. Витамин D. Гиповитаминоз. Апрель. Наташа. Что. Ты думала о ее руках. Я остановилась у машины. Достала ключи. Посмотрела на них. Рентген был дома. Хорошо. Мне нужен был кто-то, кому можно говорить вслух, не получая обратной связи, которую придется обрабатывать. *** Дома я сняла куртку, налила себе нормального вина, из бутылки и села на диван. Рентген пришел сам, запрыгнул рядом, посмотрел. — Слушай, — сказала я ему, — у меня ситуация. Он смотрел. — Она меня раздражает. Объективно. Докладная, инструкции, каблуки в семь утра. Это раздражающий человек. Рентген потянулся и лег. — Но при этом я думаю о ее руках. — Пауза. — Это не то что ты подумал. Я имею в виду хирургические руки в профессиональном контексте. Рентген закрыл глаза. — Не спи, я разговариваю. Один глаз приоткрылся. Закрылся снова. — Предатель, — сказала я и выпила вина. Потом взяла телефон и нашла Катю в контактах, подругу, которая жила в Екатеринбурге и работала там кардиологом и с которой мы дружили с интернатуры. Была половина одиннадцатого. Катя ответила на третьем звонке. — Наташ? Что случилось? — Ничего не случилось, — сказала я. — Просто хотела поговорить. — В половине одиннадцатого в пятницу «просто поговорить» это у тебя всегда что-то случилось. Что? — У меня ситуация, — сказала я. — Рабочая? — Не совсем. Пауза. — Наташа, — сказала Катя медленно, — ты звонишь мне в пятницу вечером, говоришь «ситуация» и «не совсем рабочая». Это человек? — Это коллега. — Это человек, — констатировала Катя. — Рассказывай. И я рассказала. Не все и не с той стороны, с которой надо было рассказывать. Я рассказывала про докладную, про пуговицу, про консилиум и снимки, про балкон и про то, что она сказала «да», открытое, почти уязвимое и про локоть в коридоре, который я зачем-то запомнила, и про руки в баре, про Громова, которому я сказала «в другой раз», и про кофе из ужасной машины в десять вечера. Катя слушала. Иногда говорила «угу». Один раз сказала «подожди» и, судя по звукам, перешла в другую комнату. Я говорила минут двадцать. Потом остановилась. — Значит, — сказала Катя, — она тебя раздражает. — Да. — Но ты запомнила ее руки. — В профессиональном контексте. — И ушла из бара, потому что думала о ней. — Потому что устала. — Наташа. — Что. — Ты влюбилась. Я посмотрела на Рентгена. Рентген спал. — Нет, — сказала я. — Наташа… — Я не влюбилась. Это другое. Это профессиональный интерес и апрельское переутомление. — Ты ушла из бара из-за ее рук. — Громов мне не подходит. — Это я слышу уже полгода. Но ты ушла именно сегодня. После того как думала о ее руках. — Кать, — сказала я. — Что. — Она замужем. Пауза. — И? — И она начмед. — Еще одно «и»? — И я с ней едва разговариваю по-человечески. — Это ты так называешь «едва разговариваю»: балкон, кофе в десять вечера, она тебе приносит стакан и ты его берешь? Я помолчала. — Ты внимательно слушала. — Я кардиолог, — сказала Катя. — Я слушаю внимательно. Наташ, ты влюбилась. — Нет. — Ладно, — согласилась она со вздохом. — Что ты собираешься с этим делать? — Ничего, — сказала я. — Витамин D и режим сна. — Это не лечится витамином D. — Кать. — Что. — Спокойной ночи. Я повесила трубку. Рентген открыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл снова. — Не твое дело, — сказала я ему. *** Три дня я не думала об Ивановой. Это неправда, но я ее придерживалась. В субботу разобрала шкаф, давно надо было. В воскресенье съездила к маме, которой не звонила уже месяц, и провела там три часа, из которых полтора мама рассказывала про соседку Галину Михайловну и ее взгляды на современную молодежь. Я слушала, пила чай и думала о Соколове, чисто в профессиональном смысле, надо было проверить динамику. Не думала об Ивановой. В понедельник утром приехала на работу, поздоровалась с Зинаидой, взяла карты, пошла на обход. В коридоре второго этажа, у лестницы, столкнулась с Ивановой. Снова буквально, она выходила из двери, я шла мимо, мы едва не врезались друг в друга. Она отступила на шаг. Я тоже. — Наталья Викторовна, — сказала она. — Анна Ивановна. Короткая пауза, в два удара сердца. — Как Соколов? — спросила она. — Положительная динамика, — сказала я. — Вчера пробовал сидеть. — Хорошо, — сказала она. — Да. Еще пауза. Мы стояли в коридоре на расстоянии полутора метров, с папками в руках, и смотрели друг на друга с видом двух людей, которые хотят что-то сказать и не говорят, каждая по своей причине. — Отчет по отделению до пятницы, — сказала она наконец. — Будет, — сказала я. Она кивнула и пошла дальше. Я стояла секунду, потом пошла в другую сторону. В ординаторской Леша посмотрел на меня с выражением, которое у него появляется, когда он что-то заметил, но не уверен, стоит ли говорить. — Молчите, — сказала я, не оборачиваясь. — Я ничего, — сказал он. — Вот именно. Я открыла карты. Соколов, динамика положительная. Катя выписка в четверг, гематома почти сошла. Новый пациент из приемного, локоть, простой, Леша справится сам. Я работала. Думала о работе. Об отчете до пятницы. О Соколове. О витамине D. Не об Ивановой. *** В среду Зинаида Петровна поставила мне на стол нормальный кофе, из термоса, явно не больничный. Я посмотрела на нее. — Откуда? — Анна Ивановна попросила передать, — сказала Зинаида с видом человека, который передает кофе и больше ничего. — Попросила передать кофе. — Ну да. Сказала, что в автомате снова что-то сломалось и что вы, наверное, заметили. Я смотрела на термос. Термос был маленький, металлический, с крышкой-стаканом. — Зинаида Петровна, — сказала я. — Да? — Она сама пришла или прислала? — Сама зашла. Вас не было, вы были на обходе. Попросила передать. Зинаида Петровна смотрела на меня с нейтральным выражением. Образцово нейтральным. Так нейтрально, что это само по себе было информацией. — Хорошо, — сказала я. — Спасибо. Зинаида ушла. Я сидела и смотрела на термос. Потом открутила крышку. Налила. Отпила. Нормальный кофе. Хороший. Из кофемашины, не из автомата. Я поставила крышку обратно. За окном апрельский дождь беспринципно переходил в снег, без предупреждения, как умеет только московская погода в середине апреля. Катя была права. Я не позвоню ей и не скажу этого. Но она была права. Я взяла ручку, открыла карту Соколова, начала писать динамику: четко, по делу, без лишних слов, как всегда. Рука писала сама. Голова была занята другим. Она сама зашла. Не прислала. Сама. Поставила термос на стол и ушла. Это ничего не значит, — сказала я себе. — Это вежливость. Коллегиальность. Она начмед, она следит за условиями труда персонала. Она сама зашла. Я дописала динамику. Закрыла карту. Взяла следующую. — Леша, — сказала я. — Да? — Вы сдали отчет по прошлой неделе? — Еще нет, я как раз… — До завтра. — Конечно, — сказал он. Потом помолчал. — Наталья Викторовна. — Что. — Вы пьете другой кофе. — У автомата что-то сломалось. — А, — сказал он. — Понятно. Пауза. — Это Анна Ивановна принесла? Я посмотрела на него. — Леша, — сказала я, — у вас отчет до завтра. Он открыл ноутбук и замолчал. Умный мальчик. *** Анна Я занесла термос в среду утром между двумя встречами, когда проходила мимо травматологии. Анисимовой не было. Зинаида Петровна смотрела на меня с выражением, которое у нее означает «я все понимаю, но ничего не скажу». Я попросила передать, развернулась и ушла. Это была коллегиальность. Автомат действительно сломался, это был объективный факт, зафиксированный заявкой в хозяйственную службу. Я просто решила проблему доступным способом. Я думала об этом в машине по дороге домой. Думала достаточно долго, чтобы дважды проехать свой поворот и один раз чуть не проигнорировать красный сигнал. Это была коллегиальность, повторила я себе. Остановилась на светофоре. Красный. Смотрела на него. Думала о том, что когда я шла по коридору травматологии с этим термосом, у меня было совершенно определенное ощущение: не тревога, не неловкость. Что-то другое. Что-то, что я давно не чувствовала и которому у меня не было готового названия. Зеленый. Я поехала. *** Дома Дима читал в кресле, как всегда, как каждый вечер, надежный и нейтральный, как хороший шкаф. Я разделась, прошла мимо, поставила чайник. — Как день? — спросил он, не отрываясь от книги. — Нормально, — сказала я. — Соколов сидит. — Хорошо, — сказал он. Чайник закипел. Я налила чай, взяла кружку, пошла в кабинет. Остановилась в дверях. — Дима. — Угу. — Ты завтра во сколько? — В девять. А что? — Ничего, — сказала я. — Спокойной ночи. — Спокойной, — сказал он. Я закрыла дверь кабинета, села за стол, открыла ноутбук, там ждал бюджетный отчет, который я откладывала уже третий день. Открыла. Смотрела на цифры. Потом закрыла. Взяла телефон. Положила. Снова взяла. Открыла контакты, нашла «Анисимова Н.В.» рабочий номер, внесенный автоматически когда она пришла в отделение двенадцать лет назад, я этого не помнила, система сохранила сама. Смотрела на номер. Закрыла контакты. Открыла бюджетный отчет. Это коллегиальность, — сказала я себе твердо. Цифры смотрели на меня. Я начала работать. Получалось плохо.