you will never leave me, right?

Холод. Пробирающий до костей, противный, мерзкий холод ощущался под кожей. Органы сводило от трясучки, что никак не могла угомониться уже битый час. Окно давно закрыто. Скорее даже запечатано, учитывая снятую ручку. Подсохшие алые следы на раме так и не смыли толком, словно для напоминания о том, что его больше невозможно открыть. Колючая синтетическая ткань одеяла шуршала при каждом движении, а того было сейчас довольно много учитывая то, как колотило тело. Никто и подумать не мог, что в этом замкнутом помещении со спертым воздухом, человек может замерзнуть до стука челюсти. Хотя это происходит не в первый раз. И точно не в последний. Вокруг темно, кровать слегка поскрипывает, задевая пару капельниц стоящих рядом. Трубки тянутся к бледным тощим рукам, что связывают два широких ремня. Назойливый пульс, что звучит из кардиомонитора, смешивался с мыслями и не давал раствориться в непроглядной мгле. Пик. Пик. Пик. Может это всего лишь выдумка? Стук зубов, скрип кровати, этот чертов пульс. Зуд на заживающих царапинах, что полосами тянутся от локтей до самых запястий, противно и мерзко хлюпающих под бинтами, стоит ему дернуться чуть сильнее. Наверняка все давно загноилось, иначе как объяснить этот мерзкий запах, что щекочет ноздри. Это все лишь страшный сон, что снится каждую ночь. Каждый день. Он будто спит сутками напролет, не в силах совладать с собой и наконец открыть слипшиеся глаза. Почему он здесь? Хоть кто-нибудь в этом месте знает причину? Хоть кто-нибудь навестит его хотя бы раз? Даст ему услышать что-то кроме бесконечного цикла монотонных звуков? Хотя бы слово… хотя бы… — Сатору? Из болезненно сжатых легких вырвался короткий, почти рыдающий стон. Суставы на шее заскрипели, но плевать. Ему было необходимо. Жизненно необходимо увидеть человека, что пришел к нему. Глаза, слегка покрасневшие, распахнулись жадно хватаясь за все возможные тени и силуэты, что вырисовывались во тьме. Пересохшие искусанные губы вновь закровили, стоило лишь попытаться приоткрыть их. Подойди. Заметь меня. Заметь меня в этой темноте. Скрип кровати участился. Внезапный звон разбитого стекла оглушил пространство. — Сатору, я здесь, — раздалось совсем рядом. Так близко, что убийственный холод отступил перед теплом чужого прикосновения. Даже сквозь это отвратительное зудящее и шершавое одеяло, оно было обжигающие приятным. — Су..гу… — горло раздирало, от чего потекли жгучие слезы, коих не было уже так давно. — Сугу… Глаза мечтательно закатились, когда мокрые дорожки размазали по коже щек. — Все хорошо, Сатору. Успокойся, пожалуйста. Из недр скрученных внутренностей вновь раздался надорванный звук, похожий на смешок. Мокрый лоб накрыла ладонь. Реакции собственного тела были такими знакомыми и читаемыми, что кончики пальцев свело больше по привычке. — У тебя жар. Ты снова ничего не ел? Темная ткань, что накрывала собой пространство комнаты, вдруг рассеялась, впуская лунный свет. Шорох раздвинутых штор напомнил об окне, которое теперь выполняло лишь одну функцию — дарить возможность иногда смотреть на небо. Едва заметные белые линии облаков текли меж мерцающих звезд. Они всегда горят так ярко, что на душе скребутся кошки. Ведь так было не всегда? Кровать жалобно скрипнула. Кто-то присел рядом, вновь обжигая своими прикосновениями, изгоняя боль, стук челюстей и зуд под тканью. Наконец зрачки смогли сфокусироваться на силуэте, что обрамлял тусклый свет от окна. Губы сжались, а руки на автомате дернулись вверх, желая прикоснуться в ответ — обнять, уткнуться в шею. И это желание не осталось незамеченным. Силуэт тихо рассмеялся, после чего скользнул к ремням. Металлический звон ознаменовал свободу действий, и Сатору тут же вскочил, сгребая его в объятия. — Сугуру! — хрипло, надрывно, но все же полноценно и так искренне, что можно было вновь перестать ненавидеть свой голос. — Ты будто сто лет меня не видел, — рассмеялся тот, обнимая в ответ. Но объятия быстро переросли во внимательное исследование. — Ты снова похудел? — на этот раз обеспокоенно. — Прости, — стыдливо отстранился он. Если бы кровь не была ледяной, точно бы прилила к щекам, окрашивая в алый. Лицо напротив прояснилось, вырисовывая до боли в сердце знакомые черты. Темные глаза, охваченные лесом густых ресниц. Ровный, чуть вздернутый нос. Мягкие губы. И струящиеся по плечам волны, в которые уже зарылись тонкие длинные пальцы. Он был здесь. Пришел. Теплый как всегда, обеспокоенный, заглушающий всю боль. Даже противный писк участившегося пульса больше не резал по ушам. — Сатору, — чуть склонив голову начал он. — Если ты будешь продолжать голодать и… — взгляд скользнул по уже начинающим проявляться красным пятнам на бинтах. — ты останешься здесь еще на несколько месяцев. Мне становится все сложнее навещать тебя, знаешь ли. — Я не хочу есть, когда тебя нет рядом. — Не будь ребенком. Я не могу быть здесь с тобой целыми сутками. Будь добр, позаботься о себе. Губы расплылись в улыбке. Какой глупый Сугуру. Разве можно было хотеть чего-то, когда его нет рядом? Глаза отказывались видеть, легкие не втягивали воздух, а раны кровоточили сильнее. Звезды гасли в небе, солнце скрывалось за облаками, а ноги тонули в болоте, едва дверь захлопывалась за спиной. Кошмарные липкие щупальца страха охватывали конечности и припечатывали к месту, не давая пошевелиться. Они отступали только перед Сугуру. Только он мог их напугать. — Почему я не могу уйти с тобой? — дрожащий голос постепенно обретал давно потерянную твердость. — Мы уже обсуждали это, Сатору, — тон мягкий, такой же бархатный как невесомый поцелуй, что коснулся костяшек пальцев. — Пока я не могу забрать тебя. Злость, уже привычная и скручивающая каждый позвонок тела, пронзила сердце. Голова вскинулась к потолку, чтобы скрыть насколько сильно ярость вскипела внутри. НельзяНельзяНельзя показывать Сугуру то, как ему плохо. С ним он может быть только счастливым. Но пальцы все же предательски сжались, впиваясь в чужую ладонь. — Тише, — ласковый шепот сопровождался легким поглаживанием бедра. — Сатору, взгляни на меня. Суставы мерзко скрипели от движений, которых было неприлично мало из-за постоянного лежания в постели. Вся воля, силы и терпение сгруппировались в единый механизм, что шестеренками подкручивал позвонок за позвонком, возвращая голову на место и открывая зажмуренные до цветных искр глаза. Сугуру все такой же красивый. Его тело никогда не деревенеет, не истощается. Кожа всегда теплая, кипящая в сравнении с бледной, ледяной коркой покрывающей Сатору, под которой давно не течет усталая кровь. Даже с этим обеспокоенным взглядом, нахмуренными бровями и строго поджатыми губами — Сугуру выглядел как ангел, что спустился с небес к умирающему. — Давай потратим наше время на что-нибудь хорошее, — пальцы мягко зарылись в белые, засаленные волосы у виска. Захотелось рыдать. — Хочешь о чем-нибудь поговорить? — Не знаю… — Тогда давай я расскажу тебе что-нибудь. Идет? Не стоило и спрашивать. Сатору уже прижался к чужому плечу, расслабленно выдыхая от бережных поглаживаний на затылке. Уши, что недавно вяли от режущих, нервирующих каждую клеточку тела звуков, наконец позволили барабанным перепонкам отстукивать приятный мелодичный голос. Он лился живительным ручейком, затекая в каждую складочку мозга, в каждую трещинку тела — заживляя боль, высасывая ее. Сугуру рассказывал что-то про недавнюю поездку в Осаку. Весенние пейзажи уже превратились в розовые бескрайние поля из листвы. Они медленно плыли по рекам, оседали на плечах, путались в волосах. Прохладный, чуть острый воздух наполнял легкие, а обоняние улавливало слегка горький запах цветов вишневых деревьев. В Осаке всегда было спокойнее. Они приезжали туда каждый год, чтобы отвлечься от городского шума и суеты. И это зрелище, сколько бы раз не представало перед глазами — всегда было волшебным. — Тебе так идет розовый! — теплый смех распугал нескольких рыб в пруду, что подплыли к берегу. — Он сочетается с голубым цветом глаз. — Да брось, — румянец коснулся щек, еще больше придавая розоватого оттенка. Ладонь быстро взъерошила белые волосы, стряхивая лепестки. — Ты не меньше меня обсыпан! Ветер подхватил темные пряди, что не были собраны в аккуратный пучок, собрал все нежные прикосновения природы и бросил их прямо в румяное лицо. Сугуру сдерживал смех, прикрывая рот кулаком, пока наблюдал, как упорно отряхивается человек напротив. — Ты ветром управлять умеешь? — ворчал Сатору, выхватывая очередной лепесток с макушки. Он хотел изобразить искреннее недовольство тем, что над ним насмехаются, но когда в его голубых глазах отразился чужой, полный какого-то бескрайнего обожания образ — маска рассыпалась. Все еще алеющая щека приняла прикосновение, и в тот же миг, его притянули ближе. Губы Сугуру всегда были мягкими и горячими. Даже в самый ужасный мороз, когда Сатору дрожал от холода как брошенный на улице щенок, он знал где найти теплый очаг. Никакие термоперчатки, вязаные свитера и шерстяные носки не спасали от холода так безупречно. Но то, как они идеально подстраивались, то как нежно касались его собственных, порой искусанных и обветренных губ — удивляло еще больше. Даже в моменты страсти, напористости и банального желания подмять под себя — у Сугуру никогда не получалось причинить даже толику боли. Он словно… был создан специально для него. Пальцы вплелись в водопад черных волн, перебирая пряди, щекоча кожу головы. Приторно сладкий привкус какой-то очередной случайной газировки из автомата, смешивался с немного горьким привкусом кофе. Из того же автомата. Язык, что настойчиво напросился в чужой рот, уже исследовал знакомую местность, когда ладони слегка уперлись в грудь. — Са…м-м… Сато… ру, — сильнее надавив, Сугуру все же смог отстраниться и неодобрительно взглянуть в уже не безветренные голубые озера. — Мы в общественном месте. Не напирай так. — Ты первый начал, — наконец ехидная ухмылка расплылась на лице. Еще раз мимолетно мазнув по чужим губам, Сатору отстранился, переводя внимание на рыб, что уже любопытно вернулись обратно. И так проходили их дни в периоды студенческих каникул, а затем и рабочих отпусков. Ничего, кроме этих маленьких островков наполненных букетом счастья, — не требовалось для безумного желания жить и существовать. Сердце почти болезненно трепетало каждый день, стоит им увидеться и прикоснуться друг к другу. Единственное, о чем жалел Сатору — так это о том, что не смог признаться в чувствах раньше. Тогда все началось бы еще в школе, пока он украдкой поглядывал на чужой профиль, пряча лицо в сгибах локтей, лежащих на парте. Тогда воспоминаний стало бы еще больше. Холод. Комнату также освещал лунный свет. Сатору сидел на чужих бедрах, сжавшись в комочек. Утыкаясь носом в шею, он жадно вдыхал запах, который узнает из тысячи, — даже из миллиона — других. Сугуру пахнет по-другому. Сладко, свежо, надежно, нежно, приятно, невозможно, желанно… хоть одна парфюмерная сможет создать аромат с такими нотками? Нет. Он неповторим, и его запрещено повторять, иначе Сатору рискует запутаться в этом пьянящем разум запахе. Потерять ту самую соломинку, что не давала утонуть в бездне океана. — Сатору, твое сердце сейчас выскочит из груди, — низкий шепот на ухо вызвал стадо мурашек. — Дыши помедленнее, пожалуйста. — Не хочу, — прозвучало почти грубо, особенно вместе с тем, как сильно сжались пальцы на чужих плечах, отчего Сугуру шумно выдохнул. — Больно? — тут же встрепенулся Сатору, отрываясь и заглядывая в глаза. — Сугуру прости, прости, прости меня. Я не хотел… — Все хорошо, — Сугуру вновь ласково провел по его виску, спустился ниже, очерчивая скулу и прижал ладонь к щеке. — Мне не больно, Сатору. Никогда. Никогда и никто не найдет такого же счастья. Оно все, все целиком и полностью принадлежит ему. Каждое прикосновение, каждый взгляд, вздох, шепот — все направлено только на него. Ради него. Сугуру жил ради него? Снег. — Ты любишь меня? Внезапная неуверенность в собственном голосе поразила стрелой. Мягкий свет лампы выхватывал из теплоты и уюта комнаты — расслабленное лицо, наполовину скрытое книгой. Темные глаза, скачущие по строчкам внезапно изменили свою траекторию, скользнув выше, к тому, чьи губы сжались в белую полоску. Несколько портретов и пейзажей, стоящих у стены, безмолвно наблюдали за происходящим. — Конечно, — медленно произнес Сугуру. — Что-то не так? Почему ты спрашиваешь? — Нет. Просто… задумался… Книга легла на тумбочку рядом. Мягкая обивка дивана промялась от давления, когда Сугуру подтянул лежащие на чужих бедрах ноги и подкрался ближе. Свет в комнате рассеивался и подрагивал, словно от свечи, отчего черты лица немного смазывались. — Поменьше думай, — пальцы невесомо коснулись губ. — У тебя не всегда получается делать это хорошо. Внутри был фестиваль Ханаби. Фейерверки взрывались один за другим, искрами оседая в нервных окончаниях и скручиваясь напряжением внизу живота. Сатору всегда тонул в пучине ощущений и не мог выхватить тот мимолетный миг, когда легкие, щекочущие кожу прикосновения превращались в жадные, хватающие до покраснений и причиняли сладкую, отрезвляющую боль. Когда небрежные мазки губ сменялись влажным, причмокивающим поглощением друг друга. Когда тихий смешок срывался в низкий, тягучий стон. Когда итак темные глаза становились почти черными и, уже не фокусируясь закатывались, не скрывая наслаждения. Когда Сатору слышал свое имя, бесконечно срывающееся с чужих губ, иначе. Хрипло, интимно, безумно горячо и желанно. Если бы сейчас он вновь оказался там, то смог бы провести эту границу? Смог бы выхватить что-то кроме сладкой дрожи под губами и царапин на своей спине? Когда это закончилось? — Сугуру, ты куда? — Раздвину шторы, чтобы утром впустить солнечный свет. Мокро. — Устал? Руки, что крепко сжимали Сугуру в своих объятиях, сейчас безвольно лежали на простынях. Сил поднять их уже не было. Может в этом виноваты эти злосчастные трубки, что иглами торчат под кожей? Они держат на привязи, давят своей тяжестью и причиняют боль при каждом движении. Если их вырвать, он станет свободнее? Сможет уйти вместе с Сугуру за эту дверь? Вернуться… — Домой… — Я заберу тебя домой, — ласковый шепот на ухо отогнал мерзкие липкие мысли. Он был как глоток воды в пустыне. — Но чуть позже, Сатору. Ты пока не готов. — Я готов… Сегодня слез больше, чем обычно. Прямо сейчас они впитываются в одежду. Сугуру будет неприятно от того, что его плечи намокнут? — Давай приляжем. Скрип кровати уже не был таким режущим уши и скребущим сердце. Потому что сейчас он прижимался к чужой груди, а тело отзывалось дрожью на каждое мимолетное касание. — Почему ты не хочешь делать то, что тебе говорят врачи? Сатору всхлипнул. Слезы все еще неконтролируемо бежали по щекам. — Я злюсь на них… — Они хотят помочь, Сатору. Также, как и я, — Сугуру приподнял его лицо за подбородок, вглядываясь в мокрые глаза. Наклонившись, он поймал несколько капель губами. Сатору заплакал лишь сильнее. Мышцы и внутренности отвратительно скручивало, а легкие сжимались не позволяя сделать вдох. Он колотился в рыданиях, пока чужие губы бегали по его лицу, а объятия становились крепче. — Не плачь, Сатору. Все будет хорошо. — Н-нет… не будет, — еле выговаривая слоги, лепетал он. — Я не хочу… здесь быть… — Я тоже не хочу чтобы ты был здесь, милый, — лбы соприкоснулись. — Так забери меня отсюда, — наконец источник внутри пересох, перекрывая водопады, льющиеся из глаз. — В следующий раз, — Сугуру поцеловал его в онемевший от слезной истерики нос. — Хорошо? — Ты всегда только обещаешь… Снова это чувство. Поганое, отвратительное чувство, что преследует его каждый день, едва он слышит человеческий голос. Злость. Даже скорее ярость, кипящая под кожей. Когда длинные черви вен начинают пульсировать и разгонять кровь. Страх. — Сугуру, все в порядке? Воображаемая дыра в стене становилась все глубже под немигающим взглядом, что бурил ее уже пару минут. — А? — выдохнул Сугуру, вздрогнув. Привычно ухоженные волосы сегодня были немного растрепаны. — Да. — проморгался он. Уголки губ дрогнули, прежде чем плавно расплыться в мягкую улыбку. Стрелка часов монотонно тикала. — Ты не притронулся к еде, — приподняв бровь заметил Сатору. — Пересолил? — Нет, — тихий извиняющийся смешок. — Я просто не голоден. Сатору хмыкнул. Чужая порция плавно перекочевала на его сторону стола. — Ну и пожалуйста, — высунул язык он. — Съем обе. — Не лопни, — смех рассеял вязкий воздух. В дальнем углу обиженно стоял мольберт. На идеально белом листе была лишь пара хаотичных набросков карандашом. Кисточка была чиста. — Ты ведь всю ночь не спал, чтобы порисовать, — осторожно заметил Сатору, засовывая палочки в рот. Сугуру почесал затылок, не обернувшись к своей работе, и повел плечом. — Да… Что-то вдохновение так и не пришло. Кровь. Медикаментозный запах вновь ударил в нос, отчего Сатору плотнее прижался к чужой груди. Аппарат у кровати издал свой раздраженный писк. Были бы у Сатору на это силы — он бы разбил этот чертов экран. — Сатору, раньше ты так много со мной говорил, — отвлек приятный голос. — Почему же сейчас молчишь? Белоснежные ресницы царапали кожу, пока он моргал и пытался вспомнить хоть что-то, что рассказывал раньше. Но отчего-то… В голове было пусто. — Теперь я хочу слушать, — произнес он, неуверенно. — Не знаю… Мне очень хочется, чтобы ты все рассказал. — О чем ты? Кожа вновь зашелушилась, а кровь стянулась в жилах. Одеяло зашуршало. Теперь в висках начало мерзко поднывать. Опять мигрень. — Поговори со мной еще, — голос дрогнул. — Пожалуйста. — Конечно, я могу побыть с тобой еще немного. Тошнота. — Эм, Сугуру… как ты себя чувствуешь? — Сатору приоткрыл дверь спальни и осторожно заглянул внутрь. Яркие лучи пытались пробиться сквозь толстую темную ткань на окнах, чтобы хоть немного осветить пространство комнаты. Пощекотать, коснувшись кожи. На кровати, свернувшись в клубок, лежало нечто, похожее на человека. Море черных волн раскинулось по простыням и топило в своей темноте все яркие эмоции. Бледная рука безвольно свисала с края. Не дождавшись ответа Сатору шагнул вглубь комнаты и присел рядом. Кожа как и всегда была теплой и мягкой, нежиться о чужую ладонь он любил больше всего. Но сейчас никто не обнимал в ответ. Сугуру лишь чуть шевельнулся и судорожно вздохнул. — Мне нужно уехать сегодня, — он продолжил гладить себя чужой рукой, параллельно пытаясь разглядеть лицо скрытое за темной ширмой. — Вернусь довольно поздно. Ложись без меня. Ответа не последовало, но пальцы, что лежали на его лице, едва заметно дрогнули. Сердце ткнула игла. Ведь надо что-то сделать и помочь. Но разве он мог? Когда дверь почти закрылась, Сатору замер, услышав хриплый голос. — Не уезжай… — Сугуру… — развернулся он. — Ты же знаешь, я не могу. Это проект всей моей жизни, и если я не появлюсь там… то все проделал зря. Будто бессмысленно прожил эти годы. Матрац прогнулся от усилия, которое на него оказывали. Дрожащие руки рычагом поднимали собственное тело, чтобы встретиться глазами, полными…нет… пустыми глазами, со взглядом у входа в комнату. Сугуру смотрел почти не моргая. Так, будто ему было тяжело даже дышать. Из-за чего? Что такого в том, чтобы просто жить? Есть, пить, дышать, моргать! Это все было так просто и не требовало усилий! Никто и не требовал от него большего. Сатору ждал, когда с чужих уст сорвется хотя бы еще одно слово. Тогда он бы остался? Какое слово должно было быть озвучено? Короткий диалог завершил глухой звук захлопнутой двери. Боль. — Мне пора идти, Сатору. — Нет! — пальцы вцепились в чужую одежду, притягивая ближе, прижимаясь сильнее. Противный писк рядом вновь участился. — Нет, Сугуру, пожалуйста, пожалуйста… — Отпусти меня, — ладони легли на судорожно сжимающуюся челюсть. — Ты знаешь, что пора. Внутренности, эти поганые внутренности сейчас вырвутся наружу, о чем свидетельствовала внезапно закружившаяся голова. Сладкий, приторный запах наполнил легкие, которые уже были готовы лопнуть от напряжения. Вновь стало холодно. Даже руки… эти обжигающие кожу касания — не спасали от озноба, что возвращался с новой силой. Облака сгустились, перекрывая лунный свет. Надевая на родное заботливое лицо темную маску. Из-за внезапных приступов, руки не слушались и перестали выполнять единственную функцию, для чего предназначались — удержать. Удержать уже отдаляющийся силуэт. Сопротивляться тому, как ремни заново щелкают, приковывая к месту. — Я прошу тебя! — горло жгло, раздирало до крови. Казалось, что он захлебывался не в рыданиях, а в этом потоке густой жидкости с металлическим привкусом. — Я буду слушать врачей! Буду есть, пить, Сугуру! Умоляю, не уходи, не оставляй меня! Когда темноты вокруг слишком много — перед глазами начинают плясать яркие вспышки. Будто мозг начинает сам себя развлекать цветными фейерверками, чтобы не сойти с ума. И в этом празднике и шуме, что долбил по вискам — Сатору терялся. Он чувствовал только боль в охрипшем горле, разрывающимся сердце и немеющих конечностях. Беспорядочный писк и металлический звон смешивались в непрерывный хаос, а границы чужого тела расплывались. Растекались по углам комнаты липкими, мокрыми сгустками. Воздух. Катастрофически не хватало воздуха. Кто-нибудь откройте окно. Пожалуйста, откройте окно… Шум вокруг стал еще громче, но теперь доносился из под толщи воды. — Опять?… Давление?… — Зашкаливает… пульс сто сорок… бинты… — …галоперидол пять миллиграмм… реланиум для седации… живо…. Щелчок. Звон. Мышцы внутри словно змеи — выкручивались и душили своими скользкими телами. И Сатору почти смирился с давлением на шее и воде в легких, но краски закончились и темнота вновь отступила. Белый режущий свет проткнул глаза. Лица рядом расплывались, а голос стал четче. — Сатору, ты с нами? — По… — кашель рвал ткани на части. — Воды. Принесите воды. Легче не стало. Только чавканье слипшегося пищевода и противный булькающий звук в желудке. — Позовите… Су… гуру… — Сатору, мы уже проходили это сотню раз, — сухо и устало, без каких-либо других эмоций. — Мы не можем его позвать. Стоило еще разок дернуться, как тело тут же прижали к месту. Будто ремней было мало. — Почему?… — собственный голос вновь ушел под воду. — Он только что… был здесь… Боль отступила, расслабляя мышцы. Легкие мирно вздымались, вдыхая пьянящий воздух. И вдруг кровать показалась такой мягкой, одеяло шелковым, а тело совсем невесомым. Стоит лишь захотеть, и он точно превратится в призрака. — Нет, не был, Сатору. Гето Сугуру уже год как мертв. И ты знаешь это. Тишина. Белый свет стал мягким, приобрел синеватый отлив. В доме было холодно, как в склепе. Тело невольно вздрогнуло, едва он снял пальто. Сатору не стал включать свет, дабы не шуметь лишний раз и не разбудить. Завтра он расскажет Сугуру о том, что его проект одобрили и мечта сбылась. Теперь жизнь пойдет в гору. Он обязательно обрадуется новости и ему точно полегчает. Интересно, он все-таки уже уснул? Или как обычно сидит и ждет его, с очередной книжкой в руках? Дверь скрипнула. В лицо ударил морозный воздух. Шторы колыхались, впуская мягкий лунный свет и несколько снежинок. Шагнув внутрь он ступил в лужу. Обжигающе ледяную. Взгляд машинально опустился вниз, отслеживая русло рек, что разлились по полу. Прозрачные линии постепенно становились грязнее от алых разводов и вели к стене с распахнутым окном. Снежинки опадали на пол, медленно тая и разбавляя акварель. Почему-то не хотелось поднимать глаза. Достаточно было наблюдать за этим нежным вальсом у чужих ног. Разлил краску? Не страшно. Главное, что ему стало лучше и он, видимо, решил порисовать. Пара сугробов с алыми пятнами взъерошившись лежали на подоконнике. В глазах зашумело, словно по голубой водной глади пошла рябь. Тонкие алые реки текли по бледным запястьям, впадая друг в друга и вырисовывая причудливые узоры. Сугуру всегда красиво рисовал. Почему трясутся руки? Наверное, стоит закрыть окно. Но на подоконнике все еще лежит ладонь, лезвие в которой бликует в лунном свете. Почему внутри стало так липко? Может он съел что-то не то, раз сейчас тошнота подступала к горлу невыносимым потоком. Снег ласково оседал на черные волосы, будто сама природа хотела прикоснуться. И Сатору тоже не смог отказать себе в этом. Кожа была ледяной, как у восковой фигуры. Сугуру был произведением искусства. Сатору всегда напоминал ему об этом. Ведь так? Ноги подкосились, и падение на колени отдалось хлюпаньем алых брызг вокруг. Ничего страшного. Он уберется позже. Почему из глаз льются слезы? И как бы крепко он не прижимал к себе чужое тело, оно не становилось теплее ни на градус. И глаза всегда смотрящие с заботой и обеспокоенностью, любовью и страстью, радостью и печалью… теперь стеклянно пусты. Такие же, как были утром. Темнеет. На этот раз без фейерверков и грязных пятен. Писк в ушах начал стихать, оставляя лишь ветер, что теребит занавески. Земля уходит из под ног. И пустота встречает своими объятиями. Холод. Мерзкий и липкий холод пробирает прямо до костей, замораживает каждый сустав, заставляя скрипеть. Скрипеть также, как эта чертова кровать. Шершавое синтетическое одеяло трется о кожу, вызывая зуд. Сколько еще ему придется быть одному в этой темноте? Хоть кто-нибудь навестит его хоть раз? — Сатору? Писк кардиомонитора резко участился.