Будка поцелуев или выбор Гермионы Грейнджер

      Хогвартс проснулся в предвкушении хаоса. День Святого Валентина для многих имел место быть. Это было то особое утро, когда даже каменные стены, казалось, знали: порядок сегодня проиграет. Воздух в коридорах был пропитан сладковатой магией — той самой, что щекочет кожу и заставляет сердце биться чуть быстрее, чем обычно. По лестницам бегали студенты с охапками лент и коробок, из которых вырывались розовые искры и крошечные зачарованные сердечки. Портреты перешёптывались, доспехи звенели громче обычного, а потолок Большого зала переливался мягкими оттенками рассвета, будто подыгрывая всеобщему ожиданию.       Гермиона Грейнджер стояла посреди Большого зала с пергаментом в руках и чувствовала, как ответственность привычно ложится на плечи тяжёлым, но удивительно знакомым грузом. Этот вес был ей не в новинку — он сопровождал её с первого курса, с первого решения взять на себя больше, чем требовалось, с первого раза, когда она поняла: если она не проконтролирует, не проверит, не удержит — всё пойдёт не так.       Большой зал вокруг жил своей жизнью. Под сводами медленно проплывали зачарованные гирлянды, столы были сдвинуты, освобождая место для предстоящего хаоса, а потолок переливался мягкими оттенками утреннего света. Повсюду чувствовалось предвкушение — липкое, сладкое, раздражающее. Гермиона замечала каждую деталь: слишком близко расположенные чары, нестабильные заклинания, студентов, которые понятия не имели, с чем играют.       Ты просто помогаешь. Это не праздник. Это организация. Это контроль.       Гермиона почти физически ощущала, как эти слова выстраиваются внутри неё в аккуратный ряд, как щит. Контроль всегда был её способом выжить. Она не позволяла себе тонуть в эмоциях — она их систематизировала. Раскладывала по полочкам. Превращала беспорядок чувств в чёткие списки и таблицы.       Она всегда так делала: превращала эмоции в пункты и подпункты, а хаос — в чёткую структуру. Так было проще. Так было безопаснее. Когда у всего есть объяснение и инструкция, не остаётся места для неожиданностей. А неожиданности пугали её куда сильнее любой тёмной магии.       — Я всё ещё считаю, что это плохая идея, — пробормотала она, пробегая взглядом по пергаменту и делая пометки на полях. — Шатры должны располагаться на безопасном расстоянии друг от друга. Магические источники нельзя концентрировать в одном месте. И кто вообще разрешил использовать живые чары без лицензии?        Её голос звучал ровно, почти сухо, но за этой внешней строгостью скрывалось напряжение — едва заметное, но постоянное. Она слишком хорошо знала, чем заканчиваются «безобидные праздники», если отпустить контроль хотя бы на шаг.       — Ты, — лениво отозвался Лиам Нотт, стоящий рядом и наблюдающий, как над его головой медленно проплывает зачарованный венок из розовых лент. Он даже не попытался увернуться. — Точнее, ты сказала: «Ладно, только если всё будет под контролем». А мы все прекрасно знаем, что это значит.       — Это значит, — не отрываясь от списка, отрезала Гермиона, — что вы обязаны меня слушать.        — Это значит, — мягко парировал Лиам, — что ты снова работаешь, пока остальные позволяют себе быть счастливыми.       Она замерла на мгновение. Слова задели точнее, чем ей хотелось бы. Сердце пропустило удар, такой точный и столь неприятный. Лиам был её лучшим другом и по совместительству младшим братом Теодора Нотта, если быть точнее, то они были двойняшками. Просто Лиам родился в последнюю очередь. И вот на седьмом курсе Она и Он стали старостами школы. Их дружба началась с самого первого дня в школе, Нотты спокойно относились к тому, что девушка была маглорождённой. Только вот её дружба с Теодором дальше уровня приятелей не перешла. В отличие от дружбы с Лиамом. Гермиона подняла на него взгляд. Лиам улыбался — тепло, почти обезоруживающе, так, как умел только он. В этой улыбке было слишком много общего прошлого: ночные разговоры в библиотеке шёпотом между стеллажами, совместные дежурства старост, когда они делили один термос с чаем, привычка доверять друг другу без лишних слов и объяснений. Уверенность в том, что они всегда придут друг к другу на помощь.       Лиам знал её слишком хорошо. Видел не только отличницу и «голос разума», но и девушку, которая боялась позволить себе чуть больше, чем положено.       И, пожалуй, именно поэтому его слова ранили сильнее всего.       — Ты могла бы просто позволить этому случиться, — сказал он мягче. — Один день. Без правил.       Без правил — значит без защиты.       — Если я позволю, кто-нибудь обязательно пострадает, — её голос был полон непреклонности, но всего на мгновение проскользнуло, что она готова пойти на подобный риск.       — Ты говоришь так, будто любовь — это проклятие.       Она промолчала. Потому что для неё любовь всегда была риском. Тем самым чувством, когда ты ставишь интересы другого человека выше своих. Когда тратишь свои силы ради него и чтобы он был счастлив. К своим годам Гермиона не сказать, что была готова на подобные жертвы.       Во дворе было ещё хуже — или лучше, смотря с какой стороны смотреть. Музыка накатывала волнами, смех смешивался с заклинаниями, шатры переливались розовым, алым и золотым. Магия витала в воздухе, касалась кожи, пробиралась под мантию. Но сейчас Большой зал имел для неё наибольшую важность. Именно здесь был самый основной спектр всяких идей для Дня влюблённых.       Гермиона шла между шатрами, машинально поправляя афиши, хотя те давно висели ровно. Её пальцы скользили по пергаменту, по шёлковым лентам, по зачарованной ткани, но мысли упрямо ускользали, рассыпались, отказывались выстраиваться в привычный порядок. Шум, смех, вспышки магии — всё это должно было раздражать, отвлекать, но вместо этого будто растворялось где-то на периферии сознания.        И тогда она почувствовала это.       Не звук.       Не движение.       Взгляд.       Он не был резким, не был навязчивым или оценивающим. В нём не было ни вызова, ни насмешки. Он просто… был. Неизменно присутствующий, устойчивый, словно точка опоры в этом хаосе. Как будто кто-то держал её в поле внимания уже давно — не сейчас, не случайно.              Гермиона остановилась, прежде чем успела осознать это.       Теодор Нотт стоял у Будки поцелуев. Старший Нотт всегда умел быть незаметным и при этом притягивать внимание — не жестами, не громким смехом, не демонстративной уверенностью, а спокойствием. Он не участвовал в общем веселье, не спорил, не зазывал. Пока другие тонули в празднике, он оставался на его краю, словно наблюдатель, который предпочитает смотреть, а не быть частью сцены.        Его поза была расслабленной, почти ленивой, но взгляд — внимательным. Слишком внимательным.        Он смотрел на неё.        Не скользнул взглядом, не задержался из вежливости. Он смотрел так, будто пытался запомнить не только её лицо, но и выражение глаз, и то, как она стоит, как держит плечи, как напряжённо сжимает пальцы на афише. Теодор редко с ней общался, а вот этот его взгляд сейчас никак не укладывался у неё в голове. Гермиона была готова биться об дверной проём, что в его взгляде было слишком много эмоций, не свойственных такому холодному человеку, как Нотт.       И внутри у Гермионы что-то дрогнуло — тонко, опасно, будто треснула давно выстроенная защита.       Он смотрит так, будто знает меня лучше всех. Так, будто давно сделал выводы — и всё равно остался.       Грейнджер резко отвела взгляд, словно это могло что-то изменить. Сердце забилось быстрее, дыхание стало поверхностным. Но ощущение не исчезло — наоборот, стало острее, почти физическим, будто этот взгляд продолжал касаться её даже без зрительного контакта. Гриффиндорка повела плечом, пытаясь избавиться от этого чувства и взгляда.       — Даже не начинай, — тихо сказал Лиам, заметив её заминку. Его голос был слишком спокойным для такого момента. — Тео — запретная территория.       — Я и не… — Гермиона запнулась, не сумев закончить фразу. Потому что солгать сейчас было бы слишком очевидно. Лиам легко поймает её на лжи, и это оставит осадок.       Лиам посмотрел на неё внимательно — не строго, а настороженно.       — Он мой старший брат, — добавил он глухо. — Хоть и на несколько минут. И я слишком хорошо знаю, чем всё это может закончиться. А ещё, у нас с тобой был уговор, что в сторону Тео ты не смотришь. Он причинит тебе боль, а я для тебя этого не хочу.       Слова повисли между ними тяжёлым предупреждением. И Гермиона вдруг поняла, что это предупреждение прозвучало слишком поздно. Её сердце уже реагировало по-другому на Теодора. Раньше девушка этого не замечала, но сейчас, чёрт, сейчас это оказалось слишком острым чувством.       Запрет.       Слово легло тяжело, почти физически. Гермиона всегда жила с запретами. Они были её каркасом, её якорем. Хорошая девочка. Правильная ведьма. Та, что выбирает разум, даже когда сердце протестует. Та, что всегда поможет сделать правильный выбор. Та, что всегда идеальна в глазах других, и эту идеальность ломать нельзя. Один неверный шаг — и всё разрушено.       Но сейчас сердце протестовало. Впервые такой сильный протест, который сложно подавить.       — Следующая пара! — разнёсся по двору голос близнецов Уизли.       Имя Гермионы прозвучало неожиданно громко. Неожиданно. Потом — Теодора. Мгновенная внутренняя тишина, которая давила на барабанные перепонки, хотя на самом деле было не так.       Толпа взорвалась шёпотом, смехом, выкриками. Поддержками, вызовом.       — Это ошибка, — выдохнула она, делая шаг назад. Гермиона не хотела и не собиралась играть в эти игры.       — Судьба сегодня особенно настойчива, — весело откликнулся Фред.       Теодор оказался рядом почти бесшумно. Он не касался — оставлял пространство, будто заранее знал, как для неё это важно. Ему внешне было всё равно, а вот внутри разгорался пожар.       — Если не хочешь — мы уйдём, — сказал он тихо, почти шёпотом, так, будто эти слова предназначались только ей и больше никому в этом шумном, ослеплённом праздником мире.       Гермиона подняла на него взгляд. В его глазах не было ни тени давления, ни намёка на требование. Только спокойствие — редкое, взрослое — и что-то ещё, что невозможно было назвать одним словом. Ожидание, растянутое во времени. Ожидание человека, который не торопит, потому что уже сделал свой выбор и готов принять любой исход.       Если я уйду сейчас — я снова выберу страх.       Эта мысль ударила резко, как холодный воздух в лёгкие. Она слишком хорошо знала это чувство: отступать, когда становится опасно близко; прятаться за правильными решениями; называть осторожность разумом. Но сейчас страх был единственным, что стояло между ней и правдой.       — Я хочу, — сказала Гермиона.       Её голос дрогнул, но слова прозвучали ясно.       Мгновенная заминка, а затем Тео утягивает её с собой. Толпа ахнула, когда они шагнули в будку, и этот звук прокатился по залу волной: удивление, восторг, чужое любопытство. Лиам проводил свою подругу и брата долгим взглядом, который был слишком тяжёлым. Магия вокруг вспыхнула ярче, разлилась теплом, заискрилась в воздухе, но Гермиона почти не замечала этого. Мир сузился до одного-единственного ощущения.       До него.       До тепла его ладони, что оказалась на талии, до его дыхания, до расстояния между ними, которое сокращалось медленно, бережно. Он не спешил. Оставлял паузу — ту самую, в которой задают вопрос без слов, давая возможность отступить в последний раз.       Она не отступила. Это было не в правилах Гермионы Грейнджер, чтоб отступать.       Поцелуй был осторожным. Медленным. Не показным и не громким — словно мир за пределами будки перестал существовать. Таким целуются не для зрителей и не из любопытства. Таким целуются те, кто слишком долго ждал. Те, кто наконец позволил себе быть честным.       Когда они отстранились, мир не взорвался — он затаился.       — Это же Грейнджер… — И Нотт…       Гермиона опустила голову, смущённая тем, что произошло, а после стремительно направилась к выходу из большого зала. Плевать сейчас на взгляды всех, сейчас она убегала от себя, от своих мыслей, от своих возникших или проснувшихся чувств. В её спину были направлены взгляды, вопросы, удивление. Казалось, весь Хогвартс вдруг решил, что имеет право на их выбор.       — Ты понимаешь, что теперь начнётся? — Лиам догнал её у самого выхода из зала. Его голос дрожал. Взгляд изучал её лицо, словно ища там для себя хоть какой-то ответ, оправдание.       — Я понимаю, что впервые выбрала себя. – её дыхание было тяжёлым, Гермиона закусила губу и посмотрела прямо в глаза парня. И в этот момент увидела его боль. Необъяснимую, непонятную для неё, но ощутимую.       — Ты выбрала моего брата, — сказал он глухо. — И поставила под угрозу всё, что было между нами.       — А между нами что-то было? Лиам, мы просто друзья и всегда ими были, ты для меня важен, я не хочу терять тебя. Но к чему сказаны твои слова?       — А я боюсь, что уже теряю. Ты всё это время просто не замечала самого очевидного, Гермиона, или не хотела замечать. – Лиам опустил голову, убрав руки в карман брюк. Парень шумно выдохнул, а затем просто ушёл, не дожидаясь её оправданий, глупых и ненужных слов сейчас.       Гермиона осталась стоять, словно застывшая в собственной тени, и вокруг неё праздник продолжал жить своей яркой, шумной жизнью. Музыка, смех, переливы розовых и золотых огней — всё это пробегало по залу, но для неё стало каким-то чужим, далёким, почти нереальным. Каждый звук размывался, смешивался с собственным биением сердца, которое стучало громче всего, словно напоминая: ты не можешь это контролировать.       Воздух был пропитан ароматом свежих цветов, свечного воска и лёгкой магии, но Гермиона чувствовала только сухость во рту и странное тепло, расползающееся по груди, будто кто-то невидимо коснулся её внутреннего огня. Она пыталась сосредоточиться на пергаменте, на списках, на обязанностях — привычная защита, проверенная временем, — но мысли ускользали, как песок сквозь пальцы.       И вдруг это чувство накрыло её с новой силой: внутри осело странное, болезненно точное ощущение потери. Не ярость, не обида, а тихая пустота, словно в комнате исчез свет, и остался только один мерцающий угол. Что-то важное прошло мимо, незамеченное, и теперь Гермиона чувствовала, как этот пробел растёт в груди, медленно, но неумолимо.        Неужели… неужели Лиам всё это время был влюблён в меня?       Мысль ударила так, что её плечи непроизвольно напряглись. Сердце сжалось, словно кто-то сжал его в кулаке, а в голове пронеслась карусель воспоминаний: его тихие заботы в библиотеке, его терпеливое молчание в моменты её тревоги, его улыбки, от которых всегда теплилось внутри. Она вдруг осознала, что всё это время он был рядом не просто как друг, а как человек, чьи чувства никогда не прекращались, даже когда она думала, что знает его полностью.       Вокруг был шумный, цветущий праздник: сверкающие гирлянды, вспышки магии, смех и шёпоты однокурсников. Но Гермиона слышала только тиканье собственного сердца и лёгкое дыхание внутри себя — ту тонкую, едва уловимую тревогу, что она упустила нечто главное. Она ощущала себя одновременно холодной и горячей: холод от осознания, что пропустила знаки, горячую жгучую боль от неожиданного открытия, что Лиам любил её всё это время. Что скрывал от неё.       Её взгляд невольно скользнул к нему — но он уже ушёл, растворился в шуме, и это отсутствие стало острее любого присутствия. Гермиона почувствовала пустоту за спиной, как пустой зал, где гаснет свет, когда уходят важные люди. И в этой пустоте родилось новое чувство — жалость к самой себе за слепоту, за то, что она была слишком занята контролем, списками и правилами, чтобы заметить то, что было прямо перед глазами.       Я потеряла что-то бесценное. Я упустила его. И всё это время…        В её груди смешались тревога, сожаление и тихое, почти непривычное чувство — тоска по тому, чего никогда больше не будет прежним. Грейнджер вдохнула глубоко, пытаясь поймать себя за дыхание, ощущая, как холод пронизывает позвоночник, а тепло расползается по груди, словно остатки магии, которую не замечали. Всё вокруг казалось нереальным, как будто мир продолжал вращаться, а она осталась висеть в этом моменте между прошлым и невозможным будущим.        И в тишине её внутреннего мира возникло понимание: Лиам всегда был здесь. Всегда. Просто она слишком долго не замечала. А теперь это знание обжигало её сильнее любого заклинания.       Но Гермиона не могла и не может заставить себя чувствовать к нему какие-то другие чувства. Она всегда держалась правила, что нельзя начинать отношения с тем, кто является другом. Грейнджер никогда не рассматривала его даже в таком ключе.        А в том, что её сердце все эти годы невольно выбрало само Теодора Нотта, она не виновата. Ведь люди не вправе выбрать, кто им должен нравиться. Ведь нельзя приказать сердцу не биться в те моменты, когда объект столь важных чувств оказывается рядом. Гермиона всегда отрицала, что Тео ей нравится, и в какой-то момент сама поверила в это. Но сегодняшний поцелуй и его взгляд сыграли так, что всё то, что она так долго хранила в себе, проснулось и вышло наружу.       — Я не хотел быть ошибкой, — сказал Теодор, появившись у неё за спиной так внезапно и резко, что Гермиона невольно вздрогнула, словно кто-то потревожил её привычный мир. Сердце подпрыгнуло в груди, а в ушах шумело, будто смех и музыка праздника исчезли, оставив только его голос и дрожь, прокатившуюся по телу.       Она медленно повернулась к нему, и вдруг внутри прорвалось чувство, которое она так долго старалась держать под контролем: усталость бояться, усталость выбирать чужие правила вместо своих. Лиам был её другом, и да, после всего они обязательно поговорят, всё разложат по полочкам, может быть, дружба изменится навсегда. Но сейчас — сейчас Гермиона впервые за долгое время позволила себе выбрать себя. Свои чувства, своё сердце.       Это моё решение. Моя жизнь. Мои правила.        — Ты и не был ошибкой, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в голосе звучала удивительная мягкость, которую обычно скрывала. Она всматривалась в его глаза, стараясь уловить в них отклик, и нашла там тепло, нежность и ту тихую уверенность, которая заставляла сердце биться быстрее.       Она протянула руку первой. Медленно, почти робко, словно проверяя, разрешит ли он этот маленький шаг. И когда её пальцы коснулись его, всё вокруг на миг замерло: шум, магия, взгляды других — осталась только пауза, в которой всё было понятно без слов.       Не отдавая отчёта своим действиям, Гермиона потянула его за собой, в небольшой заброшенный некогда бывший класс, который так удачно был расположен возле Большого зала. Девушка не понимала, что ею движет, но не хотела сопротивляться этому возникшему чувству. Плыла по течению и позволяла этому захлестнуть разум, испортить образ правильной девочки и просто жить. Оказавшись в этом пыльном классе, Грейнджер чуть заметно прикусила губу и быстрым взмахом палочки заперла дверь.       Конечно, сюда мог кто-то войти, сняв её поставленную защиту, но думать об этом она будет потом, когда мозги вновь вернутся к ней. Гриффиндорка подошла к Теодорк как можно ближе и привстала на цыпочки, сокращая между ними расстояние так, что чувствовала его дыхание на своём лице.       Гермиона облизала пересохшие губы, собираясь с силами. И вдруг слова сорвались сами собой, лёгкие, но прорезавшие тишину:       — Ты был выбором. Неосознанным… Выбором, что сделало сердце. Запретный плод сладок, как никогда.       Зрачки Нотта расширились, услышать от неё было сродни мечте, безумному желанию в лихорадочном бреду. А сейчас Гермиона стоит перед ним такая открытая, такая Его, чертовски приятное чувство, которое ласкало сердце, заставляя кровь стремительно бежать по венам. Разум помутнел, и появилось только одно желание – вновь почувствовать вкус её губ, такой желанный.       Его рука оказалась на шее Гермионы, притягивая к себе ближе и губами тут же сминая её. Вторая рука парня легла на талию, сжимая и притягивая к себе. Поцелуй с каждым движением становился всё напористей и горячее. Руки уже позволяли себе блуждать по телу и, забравшись под рубашку девушки, поднялись вверх, к самой груди. Одежды в этот момент было слишком много. Теодор приподнял Грейнджер и усадил на парту, удобно устраиваясь между её ног, которые она так податливо раскрыла для него. Её руки довольно быстро расправились с пуговицами на рубашке парня и, стянув её с плеч, а после и с рук, откинули в сторону.       Поцелуи перешли на шею, Нотт сдерживал себя, как только мог, но рядом с ней это было невыносимо трудно. Особенно сейчас. Рубашка девушки полетела в то же направление, что и его, а губами он спустился ниже. В какой-то момент ему стало неудобно и, надавив ей на плечи, Тео заставил Гермиону лечь на лопатки, благо ширина парты позволяла. Элемент нижнего белья исчез одним движением его руки, и губы тут же обхватили ореол соска, лаская языком. Стон сорвался с губ Гермионы, пронизывая тишину, она даже выгнулась в спине ему навстречу.       Одна его рука оказалась под подолом юбки, введя вверх, чувствуя, как было горячо между ног Грейнджер. Это сносило голову, заставляя не останавливаться, а достичь желаемого. Его пальцы ловко оказались за резинкой нижнего белья и тут же провели по влажным складкам девушки, размазывая её смазку. Такая влажная, для него сейчас.       — Ты потрясающая, Гермиона, — его голос в районе уха, но сейчас гриффиндорка не могла на этом сосредоточиться, пытаясь сдержать свои стоны. То, что делал с ней Тео, было не описать словами. — Не сдерживай себя, дорогая, я хочу слышать, какой громкой ты можешь быть от меня, для меня.       Это сработало словно спусковой крючок, особенно когда Тео ввёл в неё два пальца, продолжая ласкать большим. Стоны с рваной периодичностью срывались с губ старосты девочек, но ей этого было мало, она хотела почувствовать его целиком и полностью.       Нотт видел её желание, слышал, наблюдал с невероятным наслаждением. А затем, словно сжалившись, стянул её трусики, оставляя те болтаться на одной ноге. Приспустил свои брюки и, после, придерживая член одной рукой, приставил ко входу. Закусив нижнюю губу, Тео задержал дыхание и плавно вошёл в неё, ощущая преграду, но Гермиона не дала ему времени на раздумья, а подалась бедрами ему навстречу, нарушая грань.       Тихий писк, но тут же мгновенная тишина. Парень не позволял себе двигаться ровно до тех пор, пока Гермиона не позволит ему сама. Ощутимое движение бедрами – и он начал двигаться. Сначала медленно, давая Грейнджер привыкнуть к нему, а затем с каждым вздохом ускоряясь. Ловя её стоны, наслаждаясь видом и тем, как Гермиона с каждым толчком падает в пропасть. Ощущать, как мышцы её влагалища обхватывают член. Потрясающе. Восхитительно.       Гермиона растворялась в этом чувстве, чувствуя, как тело откликается на каждое движение. Как мышцы внизу живота напрягаются, говоря о том, что хозяйка скоро подойдет к пику. Девушка сжала руку парня чуть выше локтя, напрягаясь всем телом. А затем громкий стон нарушил их уединение, тело вздрогнуло, казалось, оно словно плавилось от накрывшего оргазма. Дыхание сбито, а сердце бешено бьётся об ребра.       Нотт всмотрелся на то, как девушка закусывает губу, выгибается в приступе оргазма, наклонился к ней ближе и тихо прошептал, так, чтобы она слышала его:       — И я выбираю тебя давно, Гермиона… — его голос звучал мягко, уверенно, почти как признание, от которого дыхание останавливалось. Парень позволил себе кончить в неё, он обязательно потом даст ей необходимое зелье, но сейчас даже не думал об этом.       В груди Гермионы застряло что-то между счастьем и трепетом. Она почувствовала, как тепло распространяется по плечам, опускается в пальцы, а сердце словно пытается вырваться наружу. Мир больше не казался чужим — он сузился до его взгляда, до его рук на её талии. И впервые за долгое время она позволила себе просто быть. В этом мгновении. Позволила выбирать себя.