Эхо тишины

Зал Верховной Рады был почти пуст. Только тусклый свет над трибуной, несколько включённых ламп в президиуме и гул старой системы вентиляции, который звучал как далёкое дыхание умирающего существа. На трибуне стоял Till. Без наручников, без ошейника, без сцены ROUND 6. Просто человек — точнее, то, что от него осталось после всех эфиров, после всех уколов, после всех разбитых надежд. Его левая рука висела плетью, пальцы едва шевелились. Правая сжимала листок с речью, которую он так и не смог выучить. Напротив, за правительственными столами, сидели они. Украина — в выцветшем жёлто-голубом пиджаке с оторванным погоном. Глаза красные, будто несколько суток не спал. Россия — в чёрном костюме без галстука, пальцы нервно крутят ручку, которой он уже час ничего не пишет. Польша — откинулся на спинку кресла, руки скрещены, взгляд в пол. Германия — аккуратно сложенные ладони, но дрожат мизинцы. США — галстук развязан, пиджак расстёгнут, смотрит куда-то в пустоту за спиной Тилла. Япония — молчит, глаза закрыты, будто спит. Но не спит. Till медленно поднял голову. — Я пришёл… — голос хриплый, словно горло разодрали наждачкой, — не просить пощады. И не просить прощения. Я пришёл сказать… что вы всё равно проиграли. Тишина стала ещё тяжелее. Украина вдруг резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. — Ти не маєш права… — голос сорвался на первой же фразе. — Ти не маєш права приходити сюди і… і судити нас. Till слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, потому что левая сторона лица почти не слушалась. — А у вас было право… — он посмотрел прямо на Украину, — ставить нас на сцену? Смотреть, как мы умираем по вашим правилам? Считать лайки, пока у Mizi останавливается сердце? Пока Ivan… — голос дрогнул, — пока Иван режет себе горло, лишь бы я прожил ещё одну минуту? Россия дёрнулся, как от удара. Ручка выпала из пальцев и покатилась по столу. — Мы не… — начал он тихо. — Мы не хотели… — Хотели, — перебил Till. — Вы все хотели. Просто кто-то хотел рейтинги. Кто-то — деньги. Кто-то — власть. А кто-то… — он перевёл взгляд на Украину, — просто хотел забыть, что сам уже давно мёртв внутри. Украина схватился за край стола так, что побелели костяшки. — Ти думаєш, мені легко?! — почти крик. — Ти думаєш, я не бачу щоночі, як вона падає?! Як вона кричить твоє ім’я?! Ти думаєш, я не чую її голос у голові щодня?! Till опустил взгляд. — Тогда почему… почему ты не остановился? Ответа не было. Только тишина. И звук, как будто кто-то очень далеко плачет. Япония наконец открыла глаза. Голос — почти шёпот. — Мы думали… что если дать людям зрелище… они забудут войну. Забудут голод. Забудут, что мы их предаём каждый день. Till горько усмехнулся. — Вы ошиблись. Они не забыли. Они просто перестали быть людьми. США медленно поднялся. Голос старый, усталый. — Мы можем… попытаться всё исправить. Дать тебе убежище. Лекарства. Свободу. Мы можем… Till покачал головой. — Поздно. Mizi уже нет. Ivan нет. Luka… — он сглотнул ком в горле, — Luka теперь просто красивая кукла без души. А я… я уже слишком долго умирал на ваших глазах. Мне не нужна ваша жалость. Мне нужна была бы ваша человечность. Раньше. Он сделал шаг назад от трибуны. — Последний раунд закончился. Выиграла тишина. Till развернулся и медленно пошёл к выходу. Никто не остановил его. Никто не посмел. У самых дверей он остановился. Не оборачиваясь. — Знаете… самое страшное — это не то, что мы умерли. А то, что вы — живые — уже никогда не сможете услышать, как бьётся сердце. Дверь тихо закрылась за ним. В зале остались только депутаты. И звук вентиляции, который теперь был похож на всхлипывания. Они не смотрели друг на друга. Потому что в глазах каждого отражалось одно и то же: они только что потеряли последний шанс перестать быть теми, кем стали. А за окном шёл снег. Очень тихо. Как будто мир тоже решил больше не издавать ни звука.