GOD SYSTEM

белый потолок. без трещин. без пятен. лишенный всего живого. он смотрит на него долго, не моргая, будто если посмеет отвести взгляд — что-то изменится. не меняется. потолок все также остается безжиненным — внутри все также расширяется пустота. ни мыслей, ни чувств, ни даже того смутного беспокойства, которое должно возникать, когда не помнишь, как оказался в незнакомом тебе месте. стерильный запах спирта и лекарств въедается в горло, оседает на языке горьковатым привкусом, просачивается в легкие с каждым вдохом. дышать становится тяжелее — не от боли, не от слабости, а от этого запаха, слишком чистого и, одновременно с этим, мертвого. здесь пахнет так, будто из воздуха выкачали все живое, оставили только стерильность, в которой не выживет ни одна бактерия. над головой что-то монотонно тикает. стоит повернуть голову вправо — медленно, будто чужой шеей, телом, которое принадлежит кому-то другому — и в панорамном окне начинают мелькать невесомые хлопья снега. размеренно так. спокойно. снежинки слегка касаются стекла, замирают на долю секунды, будто показывая себя, а потом сползают вниз, оставляя за собой мокрый след. не хочется отворачиваться. шум приглушенных больничных ламп давит на виски, усыпляет, заставляет тело провалиться обратно в сон. они жужжат тонко, едва слышно, но этот звук въедается в мозг, сверлит, буравит, не дает покоя. голубоватый свет расползается по стенам, по рукам, по одеялу. делает кожу бледной, почти прозрачной. взгляд касается ладоней. пальцы слушаются, но будто с задержкой. внутри — пусто. тихо. ни намека на чувства. он даже прислушивается к себе, ищет хоть что-то — страх, тревогу, любопытство. сталкивается с эхом. грудная клетка поднимается и опускается механически — сердце бьется где-то глубоко, под толстым слоем льда, не в силах сделать хоть что-либо, чтобы спастись. на задворках памяти постоянно вспыхивает что-то размазанное — какие-то обрывки, осколки, куски реальности, которые не складываются в единое целое. скрежет металла — такой пронзительный, что хочется заткнуть уши, но руки не слушаются. сигаретный дым, внезапно разрастающийся в плотное облако, заполняющее все вокруг, прячущее мир за серой пеленой. резкий белый свет фар, давящий прямо на глазные яблоки, проникающий сквозь закрытые веки, прожигающий сетчатку. тяжесть в груди. удар. картинка гаснет сразу же, не появившись полностью. он хватает ртом воздух, чуть не захлебнувшись в своих же воспоминаниях. память не подпускает близко. стоит изображению стать четче, стоит деталям начать проступать сквозь туман — она тут же уводит взгляд в сторону. на снег за окном, который, кажется, только усилился. на зеленые кривые линии, лениво ползущие по экрану монитора — вверх, вниз, снова вверх. на приглушенный кашель охранника за дверью палаты. любая мелочь становилась спасательным кругом для психики. лишь бы он, даже мысленно, не вернулся туда, где металл сминается от давления, где сирены приглушают крики людей, разрывая ночь на части, где воздух заканчивается, а сознание проваливается вглубь без права на возвращение. после пробуждения от комы, в которой он, как оказалось, лежал уже месяц, дни в больнице тянулись друг за другом, сливаясь между собой, превращаясь в одни большие сутки, полные одиночества, снега, иногда прерывающегося из-за солнца, и бесконечных анализов. он перестал считать их где-то после третьего. или после пятого. или после того, как понял, что это не имеет значения. утро ничем не отличается от вечера, вечер — от ночи, ночь — от следующего утра. здесь, в этой палате, время потеряло свою власть, перестало быть линейным, растеклось лужицей по белому кафельному полу, застыло голубоватым свечением в стекле мониторов. дима просыпался — и не знал, проснулся ли он вообще, или это все — сон, затянувшийся настолько, что стерлись границы между разумом и забытьем. он лежал и смотрел в потолок. часами. снегопад за окном то усиливался, то стихал, то исчезал совсем, уступая место редкому зимнему солнцу. солнце было равнодушным — оно светило, но не грело. лучи падали на подоконник, скользили по стеклу, касались рук кая холодным, призрачным светом и уходили дальше, не оставив после себя даже намека на тепло. когда солнце выглядывало, кай зажмуривался и отворачивался. память начинала восстанавливаться — почему-то солнце напоминало ему о красном цвете. дима цеплялся за него, как за единственную нить, связывающую его с той, настоящей жизнью, но стоило ему потянуть сильнее, начать выбираться, как нить обрывалась, и он снова проваливался в белую тишину. врачи, облаченные в белые халаты, постоянно мелькали перед глазами, вырывая разум из густого тумана, из теплой, безопасной оболочки, к которой он уже успел привыкнуть. они входили без стука — утром, вечером, глубокой ночью, всегда неожиданно. их руки касались его тела — поворачивали, ощупывали, кололи иглами, прикладывали холодные стетоскопы к груди. кай позволял им делать все, что нужно. он был послушным пациентом, не задавал вопросов, не жаловался, не просил, но всегда надеялся на то, что это закончится поскорее и он снова сможет остаться в одиночестве. почему-то, одному ему было комфортно — его внутренний холод и безэмоциональность переставали быть чем-то чужеродным, становились просто фоном, данностью, с которой он научился справляться, смотря в потолок, позволяя хлопьям за окном падать вечно. каждый день, где-то в двенадцать часов дня, приходила психолог. светловолосая женщина с тихим голосом и потрепанным блокнотом, который она постоянно теребила в руках. — здравствуйте, — шептала она, надеясь то-ли успокоить, то-ли вывести из себя. на диму не работало ничего из этого. он молчал. она садилась на стул у кровати, тот самый, на котором уже сидели мать, отец, несколько человек, чьих лиц он не запомнил. садилась, поправляла халат, открывала блокнот и смотрела на него с терпеливым ожиданием. — как вы себя чувствуете сегодня? он смотрел в потолок. вопросы всегда были одни и те же. чувствуете. думаете. помните. хотите. кай не видел смысла отвечать на них — каким бы ни был его ответ, ничего все равно не менялось. психолог не обижалась на молчание. наверное, понимала его, а, может, уже сама уставала от этого. иногда она задавала те вопросы, на которые у димы находился ответ. — вы помните, что было до аварии? — нет. — совсем ничего? он закрывал глаза. там, под веками, мелькало что-то красное, что-то теплое, что-то, от чего внутри на миг становилось почти тепло. но стоило попытаться ухватить это — исчезало. — ничего, — отвечал он, задумавшись на секунду. женщина кивала и делала пометку в блокноте. однажды она спросила: — вы знаете, сколько людей переживает за вас, сколько родных и друзей приходило к вам? конечно, он знал. видел их лица, заплаканные, просящие у бога о помощи, слышал их голоса, тихие, сбивчивые, но это не вызывало в нем никаких эмоций — они все, даже родители, были будто за стеклом, далеко, не здесь, в другой реальности, к которой он не имел отношение, спрятавшись в коконе одиночества. — вы бы хотели, чтобы пришел кто-то конкретный? в голове сразу образовалось короткое «нет». но губы произнесли другое: — парень с красными волосами. психолог замерла на секунду. кай почувствовал это — как изменилось ее дыхание, как ручка перестала скрести по бумаге, а потом тут же зацарапала, выводя слова «красные волосы» в широкий, жирный круг. — красные волосы… — повторила она. — вы помните этого человека? — нет. — но хотите, чтобы он пришел? дима открыл глаза и посмотрел на нее впервые за все время. прямо, в упор, не отводя взгляда. — хочу. она долго на него смотрела. потом улыбнулась — как-то по-настоящему, теплее, чем дежурная улыбка того, кто всегда должен быть жизнерадостным. — хорошо, я все сделаю. ты молодец. психолог ушла. наверное, посчитала это прогрессом. кай посчитал это слабостью.

***

через три недели ему вернули его вещи. медсестра, которую он видел впервые, вошла в палату с пакетом в руках. обычный зип-пакет, прозрачный, с логотипом какого-то магазина, и в нем — то, что осталось от его прошлой жизни. — ваши вещи, — сказала она, ставя пакет на тумбочку. — личные. все, что было при вас. мы проверили, обработали, можете забирать. кай смотрел на пакет и не понимал, что должен чувствовать. внутри по-прежнему было пусто, тихо, холодно, лишь на самой периферии сознания шевельнулось что-то, похожее на интерес. медсестра ушла, прикрыв дверь чуть громче, чем обычно. дима остался один на один со своим прошлым. он долго не решался прикоснуться к нему. просто лежал, смотрел, как свет играет на прозрачном пластике, как тени от складок ложатся на тумбочку причудливыми узорами. в пакете будто лежала вся его жизнь, которую отнял один вечер и человек, не справившийся с управлением. наконец, он протянул руку. холодные трясущиеся пальцы коснулись пакета — он зашуршал, громко, почти вызывающе в этой тишине. сверху лежала куртка. черная, кожаная, потертая на локтях. он вытащил ее, держа перед собой, как что-то хрупкое, драгоценное. кожа пахла дымом, чем-то сладковатым и тем неуловимым запахом улицы, который остается после долгих ночей, проведенных вне дома. кай провел пальцами по рукаву — материал был мягким, теплым, почти живым под подушечками. он прижал куртку к лицу и вдохнул. глубоко, жадно, будто это был не запах, а кислород, которого ему не хватало все это время. и вдруг — вспышка. сцена. софиты. жара, исходящая от толпы. он стоит в центре, микрофон в руке, голос срывается на крик. а за кулисами, в темноте, стоит кто-то, кого он не видит, но чувствует каждой клеткой. красные волосы, размытые движением. улыбка, адресованная только ему. куртка пахла тем вечером. тем человеком, который ждал лишь его одного за сценой. кай оторвал куртку от лица, тяжело дыша. в груди быстро, почти больно, колотилось сердце, которое молчало уже тот недели. чувствовать что-то было непривычно. дима отложил кусок кожи в сторону, увидев телефон. он лежал на самом дне пакета, экраном вниз, и кай почему-то боялся прикоснуться к нему. и это страх, не испытываемый ни перед анализами, ни перед слезами близких, ни перед вопросами психолога, заставил его сердце забиться чаще, споткнуться о пустоту, зависнуть на долю секунды в воздухе и упасть нахуй. кай сглотнул. в горле пересохло, хотя минуту назад все было нормально. он облизнул губы, провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него этот дурацкий страх, и снова потянулся к пакету. медленно. осторожно. пальцы коснулись холодного пластика, сомкнулись вокруг корпуса, вытащили его наружу, чуть не порезавшись об микроскопические осколки на экране. тонкая паутина трещин покрывала все стекло, расходилась от центра к краям причудливыми узорами, переливалась в голубоватом свете больничных ламп. в одном месте стекло и вовсе отсутствовало — маленькая дыра с неровными краями, сквозь которую виднелась чернота дисплея. красиво. почему-то первая мысль была именно об этом. большим пальцем, тем самым, который только что чуть не порезался об стекло, он нажал на кнопку включения. осколок вошло в кожу глубже. экран загорелся. тысячи уведомлений посыпались на него сплошным потоком, от которого невозможно было спрятаться. телефон сигал, вибрировал, задыхался, не находя ни секунду на то, чтобы замолчать. сообщения из мессенджеров, пропущенные звонки, уведомления из социальных сетей — все это неслось перед глазами, сливаясь в одну сплошную, нечитаемую массу. кай отвел глаза в потолок, в котором уже находил спасение. он не думал, что столько людей будут волноваться о нем. он не думал, что это вызовет в нем столько безразличия, что не хотелось даже написать в канал два коротких слова. что-то снова забилось в груди, лишь когда он увидел ярко-красное пятно среди серой массы букв, распадающихся на части, и аватарок, сменяющихся с бешеной скоростью. до этого момента, все три недели, внутри было пусто. сердце билось, как еще один орган, как механизм, обязанность перед телом, за то, что оно выжило в аварии. кай привык к этому — к отсутствию себя в самом себе. к тому, что можно смотреть на мир не от своего лица, быть лишь еще одной его частью, ненужной, неважной. а сейчас в нем что-то щелкнуло, под ребрами, в той самой точке, которую он и все врачи считали навсегда замороженной. внутри вдруг стало тепло. холод не отступил, но стало чуть теплее, чем раньше. он не заметил, как его взгляд зацепился за него. это случилось само собой — будто какая-то неведомая сила выхватила из тысячи уведомлений именно это, подсветила, сделала единственно важным. среди хаоса непрочитанных сообщений, среди всего этого шума, от которого кружилась голова, — одно имя вспыхнуло ярче остальных. сережа. почему-то внутри все перевернулось от одних шести букв, почему-то в горле пересохло, а руки начали дрожать еще сильнее, чем прежде. а потом он увидел аватарку. красные волосы. они горели на экране даже сквозь трещины, даже сквозь паутину разбитого стекла, становясь единственным цветным пятном в этом серо-голубом стерильном мире больничной палаты. кай смотрел на них и всем своим нутром чувствовал, как внутри медленно тает лед. впервые за три недели дима почувствовал себя живым. ему хватило секунды на раздумия, чтобы решиться открыть чат. за секунду можно передумать сто раз, можно остановиться, отложить телефон обратно в пакет, закрыть глаза и притвориться, что внутри не прошло этой вспышки. можно спрятаться в ту теплую, привычную, безопасную пустоту, где ничего не болит и не волнует, но он не стал. одно нажатие — и трещины разошлись, картинка на миг исказилась, переломилась, сложилась заново — и чат открылся. последнее сообщение. дата аварии. kai angel я приеду. жди. 23:45 до этого — звонок, длительностью в десять минут. десять, сука, минут. шестьсот секунд, после которых он сел в машину и поехал, не разбирая дороги из-за слез. он помнил этот разговор.

***

они не общались уже месяц — снова глупая ссора, которая затянулась, превратилась в тишину, пустоту и попытки убедить себя в то, что расстояние — это нормально, что молчание — не навсегда. но не выходило. кай считал дни. писал сообщения и стирал их, не отправляя. набирал номер и сбрасывал, не дождавшись первого гудка. смотрел на его фотографии в инстаграмме и ненавидел себя за то, что не может просто взять и позвонить. это стало ритуалом. утром, первым делом, еще до того, как открыть глаза — проверить телефон. вдруг он написал? чат оставался пустым. днем, между саундчеком и концертом, когда выдавалась свободная минута — снова зайти в чат. прокрутить вверх старые переписки, посмеяться над тем, какими они были когда-то, поймать себя на мысли, что сейчас все можно было бы исправить одним простым «привет, как ты?». он что-то набирал. палец на секунду зависал над экраном. он стирал написанное, закрывал чат, убирал телефон в карман и обещал себе, что завтра обязательно напишет ему. завтра не наступало. ночью, когда отель затихал и за окном оставался только чужой город с чужими огнями, кай доставал телефон снова. листал инстаграмм, не видя картинок, не читая подписей, просто двигая экран вверх, вниз, вверх, вниз. и каждый раз, когда алгоритмы подсовывали его новое фото, сердце замирало. а потом, когда он этого совершенно не ожидал, телефон, всегда стоявший на беззвучном, вдруг разразился рингтоном. кай даже не посмотрел на номер. лишь на одном человеке были приоритетные уведомления и звонки. рука метнулась к телефону раньше, чем мысли успели сформулировать речь. разговор выдался чувственным. голос майса до сих пор звенел в его ушах — уставший, надломленный, но такой родной, что дима не смог просто стоять и слушать, как он умоляет его приехать, спасти, взять за руку и больше никогда не отпускать. каждая нота этого голоса врезалась в память, прожигала дыры в той ледяной коре, которой покрылось сердце за месяц молчания. кай стоял посреди своей квартиры — той самой, где они проводили ночи напролет, записывая демки, смеясь над глупостями, засыпая в обнимку под утро, — и слушал. слушал, как майс ломается. слушал, как его голос срывается, затихает, снова набирает силу — и в каждой паузе дима слышал то, что сережа не может выразить словами. слышал, как майс закусывает губу, чтобы не расплакаться, как сжимает телефон так, что трещит пластик, как внутри него бьется тот же страх, что и у димы — страх, что уже поздно, что они потеряли друг друга навсегда. это было невыносимо. их разговор длился всего десять минут, но за эти десять минут кай успел собраться, завести машину и выйти из дома. слезы застилали его глаза, сердце в груди билось, как бешеное, адреналин растекался по всему телу, но это не остановило его. он сел в холодную машину, покрытую тонким слоем снега, завел ее, а уже через пару минут умер где-то внутри, потеряв себя, память, эмоции и любовь.

***

та умоляющая интонация все еще стояла звоном в голове, даже когда экран погас и телефон выскользнул из ослабевших в миг пальцев. его голос не оставлял ни на секунду. он стал ждать. первый день после воспоминания тянулся бесконечно. кай смотрел на дверь палаты чаще, чем на снег за окном. любой шум в коридоре заставлял сердце пропускать удар. каждые шаги, приближающиеся к двери, — замирать в ожидании. входили врачи. входили медсестры. входила мама. входила психолог с ее исписанным блокнотом и тихим голосом. а он не входил. дима начинал чувствовать внутри какую-то тоску. убеждал себя в том, что майсу нужно время, что он наверняка скоро придет, стоит ему только собраться с мыслями и разобраться с делами. что завтра — обязательно завтра. завтра не наступало. ни на второй день. ни на третий. ни на четвертый. даже через неделю блядское «завтра» так и не наступило. дима перестал смотреть на дверь. перестал вздрагивать от приближающихся шагов. он снова смотрел в потолок, лишенный всех эмоций. сравнивал его с собой — тоска прошла также быстро, как и началась, и он снова сделался пустым. психолог замечала изменения. — вы стали тише, — шептала она, уже разочаровавшаяся. — реже отвечаете. что случилось? кай молчал. не находил слов. что он мог сказать ей? — ничего, — отвечал он. голос звучал ровно, мертво, как раньше. женщина вздыхала, делала пометки в блокноте и уходила. кай оставался один. он перестал брать телефон в руки. не проверял сообщения, не ждал звонков. знал, что там ничего нет. иногда по ночам он вздрагивал от снов, в которых этот голос шепчет ему одни и те же слова: «приедькомнеприедькомнеприедькомне». кай просыпался с колотящимся сердцем, смотрел на дверь — и видел только голубоватый свет больничных ламп, а затем отворачивался обратно к окну, к завораживающему снегу, смотря на него часами. никого. никогда. прошло уже две недели без этого «завтра». дима перестал есть — пропал аппетит. еда казалась безвкусной, ненужной, от нее хотелось блевать. медсестры вздыхали, уговаривали, оставляли поднос на тумбочке. еда остывала и те же медсестры уносили ее нетронутой. он похудел. синяки под глазами стали глубже. волосы — тоньше. кожа — прозрачнее, бледнее, будто сквозь нее уже просвечивали кости. но внутри было еще хуже. внутри не осталось ничего. кай лежал и смотрел то в потолок, то на хлопья снега, когда что-то начинало уже расплывается в глазах. часами. днями. неделями. психолог приходила реже. врачи тоже. казалось, они поняли, что здесь ничего не изменить, что пациент, который не хочет жить, — не их ответственность, что они сделали все, что могли. кай остался один. по-настоящему один. не потому что вокруг не было людей, а потому что между ними и каем выросла прочная прозрачная стена. он смотрел на мир сквозь нее и не пытался достучаться. а снег за окном все так и падал. иногда диме казалось, что он уже умер. тело еще дышало, органы еще функционировали, на него все еще обращали внимание и мама до сих пор плакала рядом с его кроватью. но его самого здесь не было. казалось, он где-то там, в белой пустоте за окном, кружится вместе со снежинками в синем неоне, падает вниз, тает, исчезает а здесь — оболочка. он смотрел на свое тело со стороны — бледные руки, неподвижно лежащие поверх одеяла, на красные глаза, на губы, которых уже давно не касалась улыбка — и не узнавал. странное чувство — смотреть на самого себя и не понимать, кто смотрит в ответ. чужой человек. чужая жизнь. однажды он проснулся — и что-то было не так. дима не сразу понял, что именно. тело по-прежнему чувствовалось чужим, налитое свинцом. потолок по-прежнему висел над ним безжизненной белой плитой. снегопад, не останавливаясь, все так же создавал сугробы на улице. но что-то явственно изменилось. воздух. воздух был другим. он глубоко, почти жадно, втянул его носом, пытаясь понять, что именно вторглось в стерильную чистоту его палаты. запах тонкий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце пропустило удар раньше, чем мозг успел обработать информацию. табак. кожа. ваниль. дорогой парфюм. что-то теплое, неуловимо родное, живое настолько, что не подходило к атмосфере этого места. дима замер. он медленно, очень медленно перевел взгляд с окна на тумбочку. рядом с пустыми пластиковыми стаканами и салфетками, рядом с его разбитым телефоном и забытой кем-то книгой, стояли цветы. не те, что приносила мама. мамины цветы всегда были в одной и той же пластиковой обертке, всегда белые, всегда грустные, всегда напоминающие о том, что жизнь продолжается только по ту сторону стекла. эти были другими. это были лилии. уже распустившиеся. лепестки, мокрые от чего-то — может, от воды, может, от слез, — отражали голубоватый свет ламп, и казалось, что внутри каждого бутона пульсирует сердце. он смотрел на них и не мог отвести взгляд. внутри что-то менялось. тонкая трещина пробежала по ледяной корке вокруг его души — сначала одна, потом вторая, потом целая сеть. он перевел взгляд дальше. к окну. к стулу, который стоял у кровати. туда, где всегда сидела мама, где неделями было пусто, где только тени от снега плясали по обивке, — там сидел человек. красные волосы. они горели в полумраке палаты — единственное цветное пятно в мире, который стал серым. яркие, почти неестественно яркие, будто кто-то взял самый жаркий закат, самую живую кровь, самый отчаянный огонь и вплел их в эти пряди. они падали на лицо, закрывали щеки, и сквозь них было видно только глаза. и эти глаза смотрели на него. дима не мог пошевелиться. не мог вздохнуть. не мог даже моргнуть — боялся, что если закроет веки хоть на секунду, он исчезнет, развеется, как дым, растает, как снег за окном. окажется очередной галлюцинацией, рожденной его уставшим, измученным одиночеством сознанием. а майс продолжал смотреть на него. его глаза были красными от слез, от бессонницы, от всего, что случилось за эти два месяца. в них было столько всего, что кай тонул в них, проваливался, исчезал, терялся и снова находил самого себя по яркому, еще не угасшему, цвету этих голубых глаз. он видел в его взгляде боль, липкий, холодный страх, хрупкую надежду и любовь. любовь. столько любви, что ею можно было осветить всю эту палату, всю больницу, весь этот серый зимний город. дима смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри рушится стена. не просто рушится — взрывается. разлетается на тысячи осколков, которые впиваются в легкие, в горло, в самую глубину, туда, где он прятал все это время то, что боялся чувствовать. лед, покрывавший сердце до этого момента, трескается. и из его трещин хлещет наружу сразу все, потоком. боль. страх. нежность. отчаяние. тоска. забота. любовь. кай не замечает, как начинает плакать. просто вдруг понимает, что по щекам течет горячее, соленое, живое. что губы дрожат, как в детстве, когда было больно и хотелось, чтобы мама обняла. что руки трясутся — те самые руки, которые неделями лежали неподвижно поверх одеяла, — трясутся, сука, в желании поскорее дотронуться до этих волос. он поднимает взгляд на майса. тот все еще смотрит на него, но будто через пелену — его глаза тоже покрываются блеском, хоть он и сдерживает слезы. — можно? — спрашивает кай. голос хриплый. он не разговаривал уже несколько суток. сережа кивает. он даже не может говорить — лишь судорожно продолжает мотать головой, снова и снова, и поддается вперед, ближе, насколько позволяет этот проклятый стул. дима тянет руку. медленно. очень медленно. сквозь боль в мышцах, сквозь слабость, сквозь страх, что не дотянется, что рука упадет раньше, чем он успеет коснуться. пальцы касаются тонких прядей. он замирает. чувствует, как волосы скользят между пальцами, как они путаются, цепляются за кожу, не желая отпускать. внутри разливается что-то огромное, что уже не помещается в груди, рвется наружу, заполняет собой все то место, где раньше покоилась пустота. майс закрывает глаза. прижимается щекой к его ладони, трется об нее, как кот, который наконец нашел тепло. из-под его ресниц текут слезы, падают вниз, на больничную рубашку, на руки кая, напоминая снежинки за окном. дима гладит его. проводит пальцами по виску, по щеке, по мокрой от слез коже. заправляет прядь за ухо. снова проводит — уже по волосам, от корней до самых кончиков, медленно, бережно, будто боится сломать. — ты здесь, — шепчет он, не находя слов. его голос не сталкивается с тишиной в ответ. — я здесь, — отвечает сережа в ту же секунду. их голоса тонут во всхлипах. кай тянет его ближе — насколько может, насколько хватает сил. майс понимает без слов. встает, садится на край кровати, обхватывает его руками, прижимает к себе, зарывается лицом куда-то в плечо, в шею, в этот проклятый больничный запах, который теперь пахнет домом. они сидят так долго. очень долго. не говоря ни слова. дима чувствует, как его трясет и как майс гладит его по спине, успокаивающе, в такт дыханию, будто его самого не пробирает от страха и слез они оба разваливаются на части прямо в этой палате, под этот чертов голубой свет, под писк мониторов, собирая себя заново, сливаясь друг с другом. — я думал, ты умер. он гладил его по голове. проводил пальцами по красным волосам раз за разом, раз за разом, успокаивая, согревая, пытаясь вернуть к жизни. — я здесь, — шептал он ему прямо в ухо. — я здесь. ты нашел меня. я здесь. снег за окном продолжал падать, снежинки продолжали таять, оставляя после себя мокрые дорожки, похожие на следы от слез. но внутри больше не было холодно. ни капли.