Пока покой не обрели

— Мы ведь друзья, да? — спрашивает Уилл где-то между ужасающим нигде и неопределённым концом. У Майка под рокот ирреальных гроз весь мир рушится и крошится, и слова на самом кончике языка отдают металлической горькой солью. Он смотрит в печальные глаза Уилла, но не узнаёт его. Смотрит за его спину, но не узнаёт безумную реальность, сомкнувшую крылья вечной ночи над ними. Что-то неправильно, что-то идёт не так. Но, повинуясь внутреннему, глубокому, кем-то прописанному, он улыбается смущённо и нежно, как когда-то давно, много-много лет назад, и даёт единственно верный ответ. — Друзья? Нет, спасибо. Лучшие друзья! Алые молнии разбивают их крошечный мир на множество осколков точно кривое зеркало.

1.

Неназванное королевство

Неназванные времена

Он ступил на склон Священной горы, укутанный в мантию из полуночного тумана, и торжественно опустил на землю покрывало грозовых облаков. Город, проклятый Богами, в эту ночь удостоился прощения, в обмен на щедрый дар он получит дождь и жизнь, и мир с соседними племенами, готовыми вступить в бой.  Царство, лежавшее в долине, дорого заплатило за собственное будущее, отдав в дар единственного сына царской четы, уготованного Богу судьбой с самого начала начал. Благословенная жертва медленно пробуждалась от пьянящего дурмана зелий старого жреца, успокаивающих разум и дарящих блаженное забвение. И Бог поспешил к Одинокому дереву, чтобы встретить как должно свой дар. Своего жениха. — Теперь мы будем вместе, Любовь моя, — шелестом весенних ветров шепчет он нежно, стараясь не напугать принца и, незримый смертному взгляду, мягко касается рук, освобождая от ритуальны оков. — И ты станешь супругом Бога, и сам станешь равным Богу. Есть лишь одно условие. — Какое? — тихо вопрошает Майкл. Губы его пересохли от жажды и терпкой сладости зелий, но он не боится. Он жаждет упокоения в объятиях Бога, которого в его родном королевстве знали как Зверя. — Ты не должен пока видеть моего лица. Что бы ни произошло. Не сейчас. Ты веришь мне? — Я верю тебе, — ответил Майк, закрывая глаза. — И верю в тебя. Ветер подхватил его и унёс дальше от Одинокого дерева, дальше от Священного ручья, дающего начало полноводной реке их царства, дальше от земель, известных смертным. Дождь шумел вокруг него, но Майкл не чувствовал воды на своём теле, точно что-то укрывало его. Ветра пели заупокойные гимны в ущельях, но он не чувствовал пронизывающего холода ночи. Бог укутал его в себя, унося в свой дворец из золота и мрамора. И периной им стали луговые травы, одеялом – роса. — Только не зажигай лучины, — прошептал Бог, нежно целуя его плечо. Так минуло три дня. Ночами Бог был с ним, но с первыми лучами Солнца он покидал его, оставляя тепло и поцелуй на память. И Майкл думал. Он вкушал самые разные яства, но все они казались ему на вкус как лесные ягоды и орехи. Он пил лучшие вина из золоченых кубков, но всё на вкус было точно родниковая вода. Расписные потолки казались небесным сводом. И Бог в его мыслях при свете дня обращался обычным человеком.  Мысли  эти он старался гнать от себя, доверяя божественному супругу, но червоточина сомнений, поселившаяся в нём, отравила все его мысли.  На четвёртую ночь, мучимый томлением, Майкл обернулся. Лишь на единый миг, при свете полной Луны из окна, он успел разглядеть мягкий профиль своего Бога – пухлые губы и каштановые локоны, разметавшиеся по подушкам, россыпь родинок и тень  длинных ресниц. И разочарование в широко раскрытых глазах. Тотчас исчез Бог. Исчезло их ложе, исчезли богатые залы, сам Золотой Дворец.  Лёжа на ковре из полевых трав, Майкл смотрел в предрассветное небо, и из глаз его катились горькие слёзы раскаяния. Бог покинул его. Он остался один.

2.

Тёмный замок в безлюдной глуши Карпатских гор

XIX век

Коридоры отдавали гулкой тишиной. Каждый его шаг звучал как беззвучное ничего, утопая в пыльности ковров. Солнце зашло, и горы заволокло туманной дымкой, серебрившей склоны в неверном свете Луны. Майкл минул парадную залу, походя обошёл замковые галереи и направился туда, где в застенках потаённых комнат, в его личных кладовых, томился в ожидании гость. Юноша не испытывал страха, смотря ему прямо в глаза. Они могли бы быть одного возраста, наверняка тот лишь преступил порог зрелости, как когда-то и сам Майкл, но в венах его текла теплая кровь, а в сердце цвела всеми красками жизнь, и клыки графа Уилера отчаянно ныли не то в попытке эту жизнь забрать, не то присвоить. Три ночи назад юнца принесли в жертву Кровавому Графу. Но он взглянул в его глаза. Он увидел взгляд загнанного дикого зверя, и испить его уже не сумел. — Юноша, — произнёс Майкл, голос его оказался тихим и хриплым от долгого молчания. — Тебе нечего бояться, я не трону тебя. — А то как же! — взвился его гость. — Порождение Дьявола! Ты наслал проклятие, поселившись рядом с нашей деревней! — Но я был здесь задолго до основания вашего селения. И, позволь заметить, не я привёл тебя к воротам замка. — Они не жалуют инаких, — усмехнулся его гость, и горько рассмеялся, закрыв лицо ладонями. — Как тебя зовут? — спросил его Майкл. И спустя время, когда смех обратился тихими всхлипами, а затем тишиной, юноша обронил тихое, хриплое, надрывное. — Уильям, — и добавил долгим мигом позже. — Уилл. Дни шли. Майкл спал и бодрствовал, и ночи напролёт смотрел на Уилла. Разгневанного Уилла, настороженного Уилла. Уставшего, спящего, угнетённого. — Ты убил мою сестру, — сказал он однажды, и голос его эхом отразился от стен потайной комнаты. — Это был не я. —Ты убил всю мою семью. — Не я, это был не я! — прокричал он, обхватив голову руками. Отчаяние охватило его – он давно позабыл то, что чувствовал, когда был человеком. Но это сложное, тяжкое, прогорклое и колкое, солёно-железное чувство на кончике языка, это было тем, ради чего он готов был продать вновь всю свою человечность.  — Лучше убей меня тоже, — в голосе Уилла боли и презрения пополам, и Майкл, протянув руку к нему, не осмелился прикоснуться. Он мог бы присвоить себе эту жизнь. Мог бы обратить его, сделать равным. Мог превратить в подобного себе, обучить, сойти с ума вместе с ним. Но не посмел. Этой ночью растерянный Майкл забыл в его покоях огарок свечи. Замок полыхал до рассвета.

3.

Колония “Новая Франция”

 XVIII в.

Уильям тяжело вздохнул, прижимая к себе сарацинский кисет, полный фарфоровых сосудов с краской. Влажный воздух незнакомых земель таил в себе неизвестные ему опасности и новые пути. Долгие месяцы, проведённые на борту корабля, чрезвычайно утомили его, однако начинался  новый день, и на заре становления Нового Света он был готов вверить свою судьбу этому господину, ибо этот девственно чистый мир обещал простить прошлое и принять новое будущее для каждого из них. Его бедная и истощённая родина переживала очередной виток кровавых войн, и Уильям не был готов терять на ней ещё больше дорогих и знакомых лиц. — Рад приветствовать Вас лично, маэстро, — интендант Мишель Шаррон  встретил его столь радушно, что Уильям оторопел. Новый Свет диктовал новую этику. — Позвольте сопроводить Вас лично в Ваши покои! — Это лишнее, — смущённо улыбнулся он, походя отмечая бледность чужой кожи и тонкую проволоку вьющихся тёмных прядей. — Я рад сослужить Вам добрую службу, синьор. — Должно быть, долгий путь утомил Вас! — воскликнул он, и обхватил ладонь Уильяма в вязкую ловушку своих прохладных рук. Верно, подумалось Уильяму, тот долгое время оставался в плену своего статуса, лишённый возможности побеседовать всласть. — Тогда приступим на рассвете? На прощание Шаррон едва заметно пожал кончики пальцев Уильяма, и долго глядел ему вслед, думая о чём-то глубоко своём. Медленно приближалось время зимы. Уильям проводил в комнатах интенданта день за днём, покуда тот писал письма, составлял карты, отдавал приказы и смотрел в окно. — Правда ли, что на твоей родине нравы более свободны, маэстро? — спросил он однажды, пока Уильям внимательно смешивал краски для очередного завитка тёмных прядей по холсту. — Смотря о чём идёт речь, синьор, — безотчётно отозвался он. — Кто был твоим наставником? — через некоторое время вновь спросил синьор Мишель. — В юности я обучался в мастерской Арриго Дзанелла, затем начал работать уже только для себя. — И что, в Вашем обществе каждый юноша остался также благочестив? — хитро прищурился интендант Шаррон, и Уильям невольно отвлёкся от своего дела, взглянув ему прямо в глаза. — Что Вы имеете в виду, синьор? — строго спросил он. Но в глубине души уже знал, к чему ведёт их острая беседа.  Мишель поднялся из-за своего стола, нарушив тем самым композицию. Уильям не мог более продолжать точно также, как не мог и ослушаться. Он не хотел ослушаться. Мишель Шаррон, пригласивший его в Новый Свет как одного из известнейших портретистов, запер дверь своего кабинета, и протянул навстречу к нему свои руки. За сотни миль отсюда вновь начали продвижение английские войска.

4.

1930-е годы

Штат Индиана

Кровь на асфальте в неверном свете уличных электрических фонарей казалась чёрной, точно гудрон. Майк смотрел, не в силах отвести глаз, и совесть съедала его, обгладывая душу точно куриные кости, и выжигая в нём жизнь до толики, до крупицы, до тла. — Педикам здесь не место, — глумится задира Трой, и сильно замахивается, нанося новый удар. Уилл падает на колени в грязной подворотне, сгибаясь в приступе кашля, и новые капли крови падают на асфальт. Он выглядит жалко, но в глазах не было ни слезинки – лишь гулкое, пустое и холодное разочарование. Майк не в силах был отвернуться, не мог оторвать взгляда от его глаз. Глаз, смотревших раньше на него одного. Глаз, наполненных любовью, обожанием, желанием. Родных глаз, любимых глаз, преданных ему одному и им же преданных. Майк не в силах был отвернуться от него. — Нам всё про тебя известно, — ехидно продолжает Трой, и сжимает лицо Уилла одной рукой, другой прикасаясь к себе. Пухлые губы Уилла плотно сжаты, однако он всегда был нежнее и ранимее, чем казался другим. Нежнее, когда за закрытыми ставнями их скромной каморки под самой крышей ластился к рукам Майка, и после обнажённым чудным созданием кисти лучших итальянских мастеров танцевал в сумерках по их обители. Ранимее, когда навзрыд оплакивал их будущее и чуткое ощущение тревоги и перемен. Майк смотрел, не в силах отвести глаз, не сдерживаемый ничем и не обвинённый, и боль в родных глазах оставалась осадком на его языке  – горько-солёным и пряно-кровавым, столь отчаянно знакомым, что паника и столбенение в нём сплетаются в дивный узор. — Педикам здесь не место, — снова повторяет Трой, и бьёт Уилла наотмашь так, что тот не в силах больше подняться. Майк смотрит в последний раз в глаза Уилла, прежде чем уйти из подворотни, навсегда вычёркивая из своей жизни первую и единственную любовь. Уилл кончает с жизнью всего неделю спустя.  Майк не осмеливается отправится вслед за ним. 

5.

Первая Марсианская колония

2087 год

Капитан закашлялся, и капля крови упала на тёмные панели под его ногами, тут же впитываясь в синтетический ворс. М-7 проводил её взглядом, походя отмечая, что уровень кислорода в его крови падает до критического. Алгоритмы в его голове нещадно сбоили. — Не волнуйся, Майк, — улыбается он, и ниточка слюны в уголке его губ розовая и насыщенная железом чрезмерно. — Мне просто немного неможется. «Друзья не лгут», – хочется возразить М-7, но его речевой модуль уже отключён. Всё, что ему остаётся – гонять на репите видеозапись № 1106-207 от 6 ноября 2083 года, на которой Уильям Вайз, капитан космического судна Радужный свет, раз за разом повторяет ему, простому новёхонькому андроиду, что такое дружба и мир, и любовь, и вера. Повторяет так отчаянно много раз, что случайно, походя, переписывает какую-то важную частицу кода, держащую под надёжным замком ту его часть, которую безумный создатель написал забавы ради, поселив сомнения в абсолютно искусственной душе. — Я долго думал насчёт того, что же нам делать, когда вирус наконец настигнет и меня, — говорит он, и мягко касается искусственной кожи его щеки кончиками пальцев. — Я хочу, чтобы ты продолжал жить. Не смотря ни на что. «Но я не могу жить!» – хочется закричать ему, но модуль речи не поддаётся девиации. Он может только слушать. И не может ослушаться. — Посмотри на неё, — снова говорит он, и мягко разворачивает лицо андроида к иллюминатору. За толстыми тройными стёклами далеко-далеко, почти и не различить уже, в темноте между фонариками звёзд угадывается очертание крохотного шарика их бывшей родины. — Земля. Возможно, мы могли бы быть счастливы там. Вместе. Пульс Уилла стремится к нулю. М-7 нет нужды считывать его показатели, чтобы узнать наверняка: марсианский вирус, губительный для любой органики, с минуты на минуту погубит его хозяина. Единственного друга. Властелина его механической души. Он медленно закрывает глаза, и по щеке одинокой каплей стекает техническая жидкость, солёная точно слеза, горькая словно кровь. — Я любил тебя, Майк, — тихим шелестом далёких земных ветров выдыхает капитан корабля переселенцев Уильям Вайз, и его сердце навеки останавливает губительная атмосфера чужеродных бесплодных марсианских земель. И М-7, переломанный андроид с переписанным кодом, статусом друг-любовь-любовник-смысл и юзернеймом Майкл Уилер, уходит в вечную гибернацию.

5.5

Indiana Comic Convention

Штат Индиана, 2016 год

Камера берёт его крупным планом, и в студийном освещении отчётливо видны все его морщины и следы усталости, вызванной долгим перелётом и бессонными ночами, проведёнными в волнении перед этим интервью. Майк делает долгий глоток воды из стаканчика, заботливо поданного ассистентом, и вновь старается улыбнуться – уголки губ, как ни старайся, тянутся вниз, порождая скорбную гримасу на его осунувшемся лице. Он чувствует себя неуютно-беззащитным без своих очков и широкого свитера, оберегающего его тощее тело. Интервьюер, не видя в этом проблемы, наклоняется к нему слишком близко, перегибаясь вместе со своим внушительным бюстом через стол. Его бросает в холод. — Итак, Майкл, — вновь обращается она к нему, ловя его взгляд. — Многим нашим зрителям интересно вот что: как это у Вас получается прописывать таких замечательных мужских персонажей в своих историях? Все главные герои Ваших рассказов – сильные и смелые, гордые и безупречные юноши, готовые пожертвовать собой и целым миром ради счастья своих друзей. В чём же секрет?  Вот оно. Майк готовился к этому годами с тех самых пор, как включил телевизор и увидел целое буйство красок, как почувствовал волну добра и поддержки от мира, ещё недавно обращённого копьями на них. На него. На таких же. — Спасибо за вопрос, — улыбнулся он, сминая в дрожащих руках бумажный стаканчик. — Дело в том, что прототипом для всех ведущих героев моих книг стал один дорогой для меня человек. Это мой первый друг. И моя первая любовь. На автограф-сессии шумно и многолюдно. Майк устал и безумно хочет отдохнуть, но люди тянутся к его столику нескончаемой очередью, люди говорят тысячи тёплых слов в поддержку. И несут на подпись книги, блокноты, тетради и флаги. Сотни ярких флагов, обозначающих их. И его. Он улыбается молодому мужчине, расписываясь прямо на гипсе и рисуя крохотную золотую звезду Капитана Уильяма Вайза, и готов продолжать. Вот только вместо очередной книги или тетради, блокнота или флага, следующий визитёр суёт ему под нос обложку оригинального издания Dungeons & Dragons 1974 года. Точно такого же, как когда-то… — Может ли мой любимый автор подписать мою любимую игру? — спрашивает знакомый голос.  И когда Майк наконец поднимает свой взгляд на визитёра, он видит, что в уголках его глаз, отороченных тонкими ниточками морщинок, осталась только бесконечная игривая нежность. И ни капли разочарования.