«Т᧐᧘ьκ᧐ ᥴʙяɜь, ɜᥲκᥲ᧘ённᥲя ʍуκᥲʍᥙ ᥙ ᥙᥴᥰыᴛᥲнᥙяʍᥙ, ᥴᴛᥲн᧐ʙᥙᴛᥴя ᥰ᧐-нᥲᥴᴛ᧐ящᥱʍу нᥱρуɯᥙʍ᧐ᥔ».
«——***——»
Сᴛ᧐᧘ᥙцᥲ.
Д᧐ʍ Нᥲᥴ᧘ᥲждᥱнᥙᥔ «Нᥱᥰ᧐ρ᧐чн᧐ᥴᴛь».
За порогом «Непорочности» мир переставал существовать. Тяжелая дубовая дверь, обитая полосами потемневшей бронзы, отсекала грязь улиц, крики торговцев и серое небо. Внутри царил вечный фиолетовый сумрак.
Воздух здесь имел вес и цвет. Он был густым от благовоний — ладана, смешанного с чем-то более сладким, пряным и запретным, от чего кружилась голова еще до первого глотка вина. Свет не лился из окон, а сочился сквозь высокие витражи. Багровые, сиреневые и густо-фиолетовые стекла окрашивали все вокруг в цвета заката или глубокого синяка — красивого, но болезненного.
Пол утопал в ворсе шервановских ковров. Мягких, как мох в забытом лесу, они заглушали шаги, делая каждое движение скользящим и бесшумным. По стенам, поверх золотых с чернью обоев, висели гобелены и картины. Девы на них имели чувственные губы и тяжелые веки, а в складках их сияющих одежд угадывались очертания тел, не предназначенных для святости.
Главная зала поражала великолепием. Длинные столы из мореного дуба ломились от яств, недоступных простым горожанам: засахаренные фрукты на блюдах из лиможского фарфора, жаркое, политое соусом с шафраном, прозрачное, как слеза, вино в прозрачных бокалах. Свечи в тяжелых канделябрах оплывали воском на серебряные подносы, и их огоньки трепетали, отражаясь блеском столового серебра.
Но истинное сердце «Непорочности» скрывалось за дверями отдельных покоев. Там, под балдахинами из парчи и шелка, на кроватях, застеленных черным, как грех, бархатом, вершилось главное таинство.
Женщины здесь походили на видения из кошмарного сна набожного священника. Их наряды были насмешкой и соблазном одновременно. Кружевные воротники, как у строгих настоятельниц, спускались с плеч, открывая их гораздо больше, чем скрывая. Черные шелка струились по фигурам, но высокие разрезы обнажали ноги. В волосы, убранные под прозрачные вуали, были вплетены четки из драгоценных камней, а фиолетовые ленты стягивали тонкие запястья.
В этом доме хозяйкой была — Сестра Теодора. Она не носила роскошных платьев своих подопечных. Ее наряд был строг — темное, почти траурное платье, перехваченное у пояса простым кожаным ремнем. Но скромность одеяния лишь оттеняла то, что скрыть было невозможно. Длинные каштановые волосы непокорно выглядывали из-под кружевной фаты, тяжелыми волнами спускаясь по плечам и спине — единственная роскошь, которую она себе позволяла. Губы ее от рождения словно были тронуты вишневым соком, и рядом с ними, словно изюминка в дорогом вине, темнела маленькая родинка. Но главное таилось в глазах. Миндальный разрез, карий, почти золотой в свете свечей, взгляд — в нем было что-то лисье, хитрое, мгновенно пронзающее гостя насквозь, оценивающее, взвешивающее его душу на невидимых весах.
Здесь, в «Непорочности», учили любви. Говорили, что демоны, приходящие сюда, находили не просто утешение плоти, но нечто иное. Здесь, в шелесте шелка и мерцании витражей, за бокалом выдержанного бургундского, они исповедовались не священнику, а прекрасным грешницам в одеждах святых. И те отпускали им грехи самым древним на свете способом.
«Непорочность» была храмом. Но чей алтарь на самом деле находился в его глубине, под слоями бархата и горами щедрых яств, не знал никто. И те, кто приближался к разгадке, почему-то навсегда оставались в числе самых преданных прихожан этой странной церкви.
Стена с камином бесшумно ушла в сторону, открывая проход в пурпурный полумрак — личные покои, куда не ступала нога ни одного гостя «Непорочности». Фелан переступил порог, бережно прижимая к груди Фран. Она была пугающе легкой, завернутая в черный плащ с капюшоном, и не подавала признаков жизни, лишь слабое дыхание согревало ткань у его ключицы.
Он опустил ее на кровать, на ослепительно белые, хрустящие чистотой простыни. Прямо в уличных одеждах, в пыльной обуви. Мысль о том, что за это Теодора устроит ему получасовую лекцию о святости постельного белья, мелькнула где-то на периферии и погасла. Сейчас это не имело значения.
Фелан откинул с нее пропитанную кровью ткань плаща — и замер.
Перед ним лежала не та Фран, которую он знал. Не та девушка с пепельными волосами, похожая на замерзший пепел костра. Волосы, разметавшиеся по подушке, обрели цвет воронова крыла — такой же смоляной, как у него самого. Глаза ее были закрыты, но он уже знал: если откроет — увидит бездонную черноту, в которой потерялся зрачок. Её нынешний облик гораздо больше хоть и был фальшивкой, но гораздо больше напоминал об её истиннаюйо природа дарием.
Не произнося ни слова, Фелан осторожно обнажил ее раненое плечо. Кожа вокруг раны успела приобрести нездоровый синеватый оттенок. Он хмуро окинул взглядом рваную дыру от стрелы, склонился, принюхался.
Запах ударил в нос — и вместе с ним пришли воспоминания. Знакомая отрава. Травы, растущие на старых кладбищах. Корень, который нужно толочь только в серебряной ступке. Все это всплыло в памяти четко, будто было вчера.
Фелан вышел из покоев, только на несколько секунд появившись в общем зале, где всегда дежурили служительницы «Непорочности». Слова прозвучали отрывисто, как удары молота:
— Мне нужно: тысячелистник, окопник, корень белой лилии, чистые бинты, кипяченая вода и настойка опия. Быстро.
Девушки в фиолетовых шелках метнулись исполнять, не смея перечить. Когда все необходимое оказалось у него в руках, Фелан вернулся в пурпурную спальню.
К счастью — или к его глухому недоумению, — яд оказался простым парализующим средством. Не смертельным. Кто-то хотел взять ее живой. Эта мысль кольнула острее стрелы, но он отогнал ее прочь. Сейчас важнее было другое.
Он сломал наконечник, чтобы не рвать ткани глубже, и одним быстрым, уверенным движением вытащил стрелу. Фран даже не вздрогнула — паралич все еще держал тело. Фелан принялся обрабатывать рану: присыпал истолченными травами, плотно, но аккуратно забинтовал. Пальцы двигались с привычной сноровкой человека, который делал это сотни раз. Для себя. Для других. Для тех, кто потом все равно уходил.
Когда с раной было покончено, он заметил, что Фран уснула — или потеряла сознание, провалившись в спасительную темноту. Фелан бережно, почти благоговейно уложил ее на чистую половину постели, перетащив с запятнанных кровью простыней. Укрыл тяжелым одеялом из темного шелка.
В последний раз взглянул на ее лицо. Черты заострились, волосы разметались вороновым крылом, но даже сейчас в ней была странная, пугающая красота.
С мрачным видом, сжав челюсть так, что на скулах заходили желваки, Фелан вышел из комнаты, плотно закрыв за собой потайную дверь.
«——***——»
Она очнулась от тишины. Не от звука — от его отсутствия. В пурпурных покоях было так тихо, что слышалось собственное дыхание. Фран приподнялась на локте, плечо отозвалось тупой болью, но рука слушалась — паралич отступил. Под одеялом она была уже в чистой сорочке, кто-то позаботился и об этом.
Страх пришел сразу, липкий и холодный, как утренний туман. Страх разговора. Страх того, что он скажет. Страх того, что она увидит в его глазах.
— Позовите… позовите Фелана, — хрипло попросила она пустоту, зная, что служительницы услышат.
Он пришел через полчаса. В руках — большой поднос, уставленный тарелками и кувшинами. Фран узнала тонкий фарфор с золотым ободком, серебряную крышку на блюде, хрустальный графин с темно-рубиновым содержимым — даже здесь, в личных покоях, царила изысканная роскошь «Непорочности».
Фелан поставил поднос на столик у кровати и с порога, даже не поздоровавшись, отрезал:
— Сначала поешь. Потом разговор.
Голос был глухим, лицо — непроницаемым. Фран не стала спорить. Во-первых, желудок свело от голода при одном виде еды. Во-вторых, страх перед разговором был так велик, что она готова была оттягивать его бесконечно.
Она ела молча, чувствуя на себе его тяжелый взгляд. Фелан стоял у окна, за которым сквозь витраж лился пурпурный свет, и казался высеченным из камня. Темный силуэт на фоне цветного стекла, и только глаза — даже в полумраке Фран различала их странный, мятный оттенок — неотрывно следили за ней.
Фран опускала глаза в тарелку, жевала, глотала, запивала терпким вином, чувствуя, как возвращаются силы. И как неумолимо приближается момент, когда придется поднять голову и заговорить.
Голос Фелана прозвучал ровно, даже буднично, словно он перечислял пункты из списка покупок. Но от этой будничности Фран стало по-настоящему страшно. Она замерла с куском хлеба в руке, так и не донеся его до рта.
— Я помню, как учил тебя самолично делать краску для волос, — продолжал он, не поворачивая головы от витража. Пурпурный свет стекал по его лицу, делая черты еще резче. — И специальные капли для глаз, чтобы замаскироваться. Ты была прилежной ученицей. Даже слишком.
Фран опустила хлеб на тарелку. Есть расхотелось совсем.
— Помню, как ты впервые попыталась взять в руки меч и даже не смогла его поднять. — В голосе Фелана мелькнуло что-то похожее на усмешку, но тут же погасло. — Как мы дурачились, и ты поняла, что тебе больше нравится бычий кнут. Я был горд. Ты сама, без подсказок, поняла, что физически почти всегда будешь слабее своих противников. И значит, тебе нужно развивать скорость, ловкость, скрытность. Ты научилась использовать силу противника против него же самого.
Он наконец повернулся от окна и посмотрел на нее в упор. Мятно-зеленые глаза встретились с черными — впервые без масок, без притворства. Контраст был разительным: светлая зелень его зрачков, холодная и острая, как молодая трава, пробившаяся сквозь пепел, и ее бездонная чернота, в которой тонуло все. Истинная природа обоих смотрела друг на друга из полумрака.
— Твой незаурядный ум и целеустремленность, — тихо сказал Фелан, — всегда приводили меня в восхищение. Я наблюдал за всеми твоими тренировками. Каждым движением. Каждым падением. Каждым разом, когда ты вставала и продолжала, хотя руки дрожали от усталости.
Он сделал шаг ближе. Фран инстинктивно вжалась в подушки.
— И неужели ты действительно думала, — голос его упал до шепота, но в этом шепоте слышалась сталь, — что я не узнаю, что таинственная «Тень», что постоянно мешала нам добраться до Савьера, — это ты?
Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Где-то в доме, за толстыми стенами, слышались приглушенные звуки музыки и смеха — там, в главном зале, продолжалась своя жизнь, но здесь, в пурпурном полумраке, время остановилось.
Фран сглотнула. Под одеялом пальцы сжались в кулаки.
— Я… — начала она, но голос сорвался.
Фелан не дал ей договорить. Он смотрел на нее, и в этом взгляде не было ярости, которой она ожидала. Там была только глухая, вымороженная боль, и в ней тонула его мятная зелень, становясь темнее, как лес перед грозой.
— Не думал я, обучая тебя, — произнес он раздельно, четко выговаривая каждое слово, — что ты будешь использовать эти навыки против своих же.
Под «своими» Фелан имел в виду женщин из «Непорочности».
Эта специфическая церковь, этот дом наслаждений с его бархатом, витражами и благовониями был лишь ширмой, искусным фасадом. За ним скрывалось нечто гораздо большее — тайная организация, выросшая из боли и потерь. Женщины, сбежавшие из храмов, где их тела использовали якобы во имя веры. Девушки из других домов наслаждений, где хозяйки были жестоки, а будущее не длилось дольше первой болезни. Сироты, чьи семьи перебили наглауты — твари, что плодились в темноте этого мира. Все они находили путь в «Непорочность». И здесь, под личиной греховного храма, где демонов учили любви, они становились воинами. Здесь они клялись изменить не только свою судьбу, но и будущее всего мира.
Он отвернулся, снова к окну, к витражу, за которым плескался искусственный пурпурный закат. Плечи его были напряжены, руки сцеплены за спиной в замок.
— Знаешь, что самое обидное? — спросил он, не оборачиваясь. — Не то, что ты была против нас. А то, что ты делала это хорошо. Чертовски хорошо. Я учил тебя выживать, а ты использовала это, чтобы защитить того, кто рано или поздно убьет тебя.
Фран молчала. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им упасть. Она заслужила этот разговор. Заслужила каждое его слово.
— Я не хотела, — наконец выдохнула она в тишину. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Это не я… То есть, я… Фелан, я не могла выбрать.
Он резко обернулся.
— Не могла выбрать? — В голосе впервые прорезался металл.
— Всегда есть выбор, Фран. Всегда.
— Ты знаешь, что у меня — нет. — Она вдруг села прямо, отбросив одеяло. Глаза ее горели, но в них не было злости — только отчаяние. — Никогда не было… Потому что моя природа определила мою судьбу задолго до того, как я узнала правду.
Фелан смотрел на нее долго, очень долго. Пурпурный свет витража переливался в его мятно-зеленых глазах, создавая иллюзию, что они горят изнутри холодным, призрачным пламенем.
— Твоя природа, — наконец сказал он тихо, — не определяет твои поступки. Она определяет только то, с чем тебе придется бороться. Или чему поддаться.
Он подошел к кровати, сел на край, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Взял ее руку — ту, что сжималась в кулак, — и медленно разжал пальцы.
— Ты больше, чем моя ученица. Ты — моя семья, Фран. Была и остаешься. Даже после всего. — Он поднял на нее глаза. Зелень в них сейчас была мягче, теплее — весенняя трава, а не предгрозовой лес. — Но теперь скажи мне одну вещь. Честно.
Она кивнула, боясь дышать. В груди колотилось сердце, готовое вырваться.
Фелан помолчал, собираясь с мыслями. Пурпурный полумрак комнаты сгущался вокруг них, делая этот момент почти интимным — исповедь у постели раненой.
— Чтобы изменить этот мир, — произнес он медленно, глядя ей прямо в глаза, — необходимо устранить королевскую семью. Всех. До единого.
Фран замерла. Воздух в комнате вдруг показался ледяным.
— Но сможешь ли ты убить Савьера? — спросил Фелан. В его мятных глазах не было угрозы. Только вопрос. Тяжелый, как камень, который ложится на дно реки.
Тишина повисла между ними, густая и вязкая. Где-то за стенами, в главном зале «Непорочности», продолжалась своя жизнь — музыка, смех, звон бокалов. Но здесь, в пурпурном полумраке, время сжалось в одну точку.
Фран смотрела на Фелана. На его глаза цвета лесной реки. На руки, которые когда-то учили ее держать кнут. На человека, который назвал ее семьей.
— Я… — голос сорвался:
— Я не знаю.
Это было честно. Более честного она ничего не говорила в своей жизни.
Фелан кивнул, принимая ответ. Не осуждая, не торопя.
— Тогда ешь, — сказал он, и в голосе его снова появилась та знакомая теплота, от которой у Фран всегда сжималось сердце. — Мы поговорим об этом. Позже. А сейчас тебе лучше отдохнуть.
Фран смотрела, как он поднимается, бесшумный, как тень. Фелан поправил одеяло, задержав руку у ее плеча на секунду дольше, чем следовало — там, где под тканью сорочки угадывалась повязка. Не касаясь. Почти.
— Отдыхай, — повторил он тише.
Свет витража уже начал сереть, наливаясь глубоким синим — за стенами «Непорочности» опускались сумерки. Где-то в главном зале кто-то рассмеялся, высоко и беззаботно, и этот смех показался Фран чудовищно неуместным, словно долетевшим из другого мира.
Фелан направился к двери, но у самого порога остановился. Не оборачиваясь, глухо проговорил в пурпурный полумрак:
— Ты не одна. Запомни это.
Дверь бесшумно встала на место, скрыв его фигуру.
Фран осталась одна. В комнате пахло травами, которыми он обрабатывал рану — терпко, горьковато, по-домашнему. Почему-то этот запах смешался с ароматом воска от оплывших свечей и едва уловимым, сладким благовонием, навсегда впитавшимся в стены «Непорочности».
Она перевела взгляд на свои волосы, разметавшиеся по подушке. Черные. Как у него. Как у тех, кто принадлежит бездне.
«Ты не одна».
Фран закрыла глаза. За ними все еще стоял его вопрос. И собственный ответ, эхом отдающийся в груди пустотой.
«Я не знаю».
Это было правдой. И от этой правды не хотелось ни плакать, ни кричать. Только лежать, глядя, как пурпурный свет за окном медленно съедает наступающая ночь, и думать.
Где-то в главном зале снова грянула музыка — кто-то потребовал танцев. Фран прижалась щекой к прохладной подушке и провалилась в сон без сновидений, тяжелый, как тот самый камень на дне реки.
«——***——»
Сᥰуᥴᴛя ᴛρᥙ чᥲᥴᥲ.
Фран проснулась от того, что почувствовала чужое присутствие.
Она не открывала глаз — просто знала. Воздух в комнате стал другим, сместилась тяжесть тишины. Это был не Фелан. Его шаги она узнала бы даже в хаотичном топоте огромной толпы, даже сквозь грохот битвы, даже за собственным криком.
Рука нырнула под подушку раньше, чем сознание успело отдать приказ. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти кинжала — того самого, с которым она теперь не расставалась даже во сне.
Мгновение — и она уже рванула незваную гостью на себя, перехватывая, заламывая, прижимая лезвие к тонкой девичьей шее. Холодный металл полоснул нежную кожу, прочертив алую нить.
И только тогда Фран открыла глаза.
На нее смотрела светловолосая девушка с испуганными голубыми глазами — такими огромными и чистыми, что в них можно было утонуть. Глазами маленького зверька, случайно забредшего в логово хищника и теперь замершего в ужасе, зная, что бежать бесполезно.
Но Фран смотрела не на глаза. Она смотрела на одежду.
В «Непорочности» служительницы одевались точно так же, как девушки из храма. В тот день, когда давали Железный Обет.
Воспоминания обрушились разом — без спроса, без пощады, без возможности зажмуриться и спрятаться.
Железный Обет. Нибрас. Его глаза, когда он смотрел на нее в последний раз. Его тело, остывающее у нее на руках. А потом — Королевский Дворец. Золото, мрамор, холодная красота, под которой гнили интриги, как черви под спелым плодом. Предательства. Тайны. Лица, которые улыбались, точа ножи за спиной.
Все это неумолимой волной накрыло с головой, выбивая воздух из легких. Голова отозвалась острой болью, пульсирующей в висках. Фран зажмурилась на секунду, пытаясь удержать рвущийся наружу стон.
— Госпожа… госпожа, вам плохо? — пролепетала девушка, не смея шевельнуться под кинжалом.
— Позвать врача? Сестра Теодора велела…
— Не надо врача, — выдохнула Фран, убирая кинжал.
Она знала: никакой врач не поможет. Ей вообще уже ничего не помогало. Только лекарство в глазах, только кинжал под подушкой, только Фелан рядом, когда становилось совсем невыносимо.
Девушка отшатнулась, прижимая ладонь к порезанной шее, но не смея ни заплакать, ни возмутиться. Только смотрела все теми же глазами затравленного зверька.
— Зачем пришла? — спросила Фран устало, растирая висок.
— Я… я Анна. Сестра Теодора прислала. Вам нужно срочно переодеться, — девушка запнулась, обводя взглядом простыни, пропитанные кровью, разбросанные бинты, пузырьки с лекарствами. — В одежды… в наши одежды. Сестра сказала, это важно.
Фран замерла.
— Я не буду это надевать, — сказала она ровно.
Но внутри уже все кипело. Только не это. Только не снова. Она не будет выряжаться в эту насмешку над святостью, не будет изображать из себя одну из…
— Пожалуйста, госпожа, — Анна умоляюще сложила руки. — Сестра сказала, что так вы не привлечете внимания. Что в зале много чужих. А если вы появитесь в своем плаще, все будут смотреть. А так… так вы просто одна из нас.
Просто одна из них.
Фран стиснула челюсть до скрежета зубов. Ненависть к этому наряду жгла горло, но логика подсказывала: Анна права. Если это действительно что-то важное — а Теодора не стала бы дергать ее среди ночи просто так, — лучше не светиться.
— Принеси, — выдохнула она сквозь зубы.
Комната наполнилась суетой раньше, чем девушка успела сказать хоть слово.
Анна хлопала в ладоши, и в покои вплывали одна за другой девушки в таких же полупрозрачных одеяниях, неся кувшины с парящей водой, деревянные шкатулки, стопки мягких полотенец, пузырьки с маслами и глиняные мисочки с разноцветными порошками.
— Это еще что? — Фран приподнялась на локте, глядя на это вторжение с растущим недоумением.
— Госпожа, нельзя же появиться перед сестрой Теодорой в таком виде, — Анна всплеснула руками, но в голосе ее появились просительные нотки.
— Вы ранены, устали, волосы спутались, на вас лица нет. Позвольте нам позаботиться о вас. Это… это поможет. Честное слово.
Фран хотела отказаться. Хотела рявкнуть, чтобы все убирались, оставили ее в покое с ее болью, ее мыслями, ее чернотой под веками. Но Анна смотрела так умоляюще, так по-щенячьи, а вода в кувшинах так заманчиво пахла травами — теми самыми, которыми Фелан обрабатывал ее рану, только вперемешку с чем-то сладким, цветочным.
— Час, — сдалась Фран. — У вас час.
Она не знала тогда, что час растянется на два, а потом на три.
Ее раздевали, как куклу. Осторожно, бережно, стараясь не задеть раненое плечо. Сорочку сняли через голову, и Фран на мгновение застыла под их взглядами — не стыдливо, а настороженно, готовая в любой момент превратиться обратно в хищника. Но девушки смотрели на ее тело без осуждения, без любопытства, с каким-то профессиональным вниманием, отмечая синяки, ссадины, затянувшиеся шрамы.
— Вам нужно беречь себя, госпожа, — тихо сказала одна, самая старшая, с темными волосами, убранными под такую же прозрачную фату. — Кожа сохнет, волосы секутся… Вы совсем себя не жалеете.
Фран не ответила. Жалеть себя было некогда.
Ванна оказалась медной, высокой, с бортиками, на которые можно было опереться локтями. Вода в ней была молочно-белой от трав и масел, и Фран погрузилась в эту белизну с глухим вздохом — то ли облегчения, то ли боли, когда горячее коснулось раны.
Девушки мыли ее волосы. Долго, в несколько вод, втирая в кожу головы пахнущие мятой составы, массируя, распутывая каждый узелок. Черные пряди тяжелели от влаги, струились сквозь пальцы, как расплавленная смола. Фран прикрыла глаза и позволила себе на несколько минут провалиться в это забытье — в тепло, в чужие прикосновения, в запах лаванды и розы, вытесняющий из ноздрей въевшуюся гарь и кровь.
Потом было растирание жесткими полотенцами, от которого кожа горела и розовела. Потом — масла. Горячие, тягучие, их втирали в плечи, в ноги, в ступни, разминая забитые мышцы, возвращая телу гибкость.
Потом — прическа.
Фран сидела перед тройным зеркалом, глядя, как Анна и еще две девушки колдуют над ее волосами. Они плели тонкие косички у висков, собирали основную массу в замысловатый узел на затылке, оставляя несколько прядей свободно падать на спину. В волосы вплетали тонкие золотые нити и мелкие жемчужины, которые вспыхивали при каждом движении головы.
— Вы будете самой красивой сегодня, госпожа, — шепнула Анна, закрепляя очередную прядь невидимой шпилькой.
Фран хмыкнула. Красота была оружием. Возможно, единственным, которое у нее оставалось.
Когда с прической закончили, принесли одежду.
Первым накинули не платье — тонкую серебряную сеть. Она опутала верхнюю часть груди, спину и руки, словно драгоценная паутина, мерцающая в свете свечей. Фран почувствовала холод металла на коже — и странный трепет, будто сеть эта была не просто украшением, а клеткой, в которую ее заключали перед выпуском на охоту.
Поверх сети опустилось платье. Фиолетовое, струящееся, легкое — ткань лилась сквозь пальцы, как вода, как ночь, как что-то живое и тягучее. Лиф, расшитый серебряной нитью, плотно облегал грудь, но серебряная сеть просвечивала сквозь него, создавая впечатление, будто кожа Фран горит изнутри холодным пламенем. Юбка струилась до самого пола, скрывая ноги, но при каждом шаге ткань расходилась, открывая разрезы до середины бедра — и там, под тканью, снова показывалась серебряная паутина.
Плечи оставались открытыми. Рана, которую Фелан так старательно перевязывал, теперь была скрыта лишь кружевом, вплетенным в серебряную сеть, — казалось, сама ткань врастает в кожу, становясь ее частью.
На голову водрузили фату. Прозрачную, лиловую, закрепленную золотым обручем — и только тогда принесли главное украшение.
Это была подвеска в форме уложенного месяца — тонкого, почти невесомого, от которого вниз спускались четыре нити с драгоценными камнями. Они звякнули, когда Анна застегивала украшение на шее Фран, и камни легли на грудь — три на серебряную сеть, один чуть ниже, почти касаясь выреза платья. При каждом вдохе, при каждом движении нити раскачивались, переливались, приковывали взгляд.
Фран смотрела на свое отражение и не узнавала себя.
Черные волосы, заправленные под полупрозрачную фату, падали на спину тяжелой волной. Струящаяся ткань фиолетового платья обнимала тело, как любовник. Серебряная сеть мерцала в вырезе лифа, на руках, на спине — и казалось, что сама Фран соткана из лунного света и ночи. Украшение в виде месяца лежало у самого горла, и четыре нити с камнями вздрагивали при каждом ударе сердца.
Глаза — чёрные, притворяющиеся обычными, — смотрели из-под подведенных сурьмой век тяжело и темно. Губы тронуты вишневой помадой. Скулы выделены румянами.
Из зеркала на нее смотрела чужая женщина. Женщина, способная на все.
— Госпожа, — Анна отступила на шаг, любуясь делом своих рук. — Вы…
Она не договорила. Дверь открылась, и в комнату вошла Сестра Теодора.
Фран не обернулась — продолжала смотреть на свое отражение, наблюдая, как в зеркале появляется фигура хозяйки «Непорочности». Темное платье, кожаный ремень, каштановые волосы, выбивающиеся из-под кружевной фаты. Глаза, в которых плещется что-то такое же темное, как у самой Фран.
— Оставьте нас, — сказала Теодора негромко.
Девушки выскользнули мгновенно, бесшумно, как тени. Анна на пороге обернулась, послала Фран ободряющую улыбку и исчезла за дверью.
Тишина повисла между двумя женщинами. Густая, почти осязаемая.
— Ты хорошо выглядишь, — начала Теодора, подходя ближе. Провела пальцем по спинке стула, по полированной поверхности туалетного столика. — Почти как нормальная женщина.
— Я не нормальная, — отозвалась Фран, все еще глядя в зеркало. — Я дарием.
— Это здесь не имеет значения. — Теодора встала у нее за спиной, положила руки на плечи — осторожно, не сжимая. — Здесь имеет значение только то, что ты женщина. А женщины, Фран, умеют убивать не только кинжалом.
Фран наконец повернулась. Посмотрела на Теодору снизу вверх — и в этом взгляде не было ни капли подобострастия. Только вопрос.
— Зачем всё это? Что ты задумала, коварная змея?
Теодора выдержала взгляд. Улыбнулась уголками губ — той самой вишневой улыбкой, от которой у гостей «Непорочности» подкашивались колени.
— У нас сегодня особый гость, — сказала она буднично, словно сообщала о погоде. — Второй принц Савьер почтил наше заведение своим присутствием.
Фран дернулась, но Теодора сжала плечи крепче, удерживая на месте.
— Тихо. Слушай меня внимательно.
И Фран замерла. Потому что в голосе Теодоры появилось то, чего она раньше не слышала — сталь.
— Я устроила для него праздник. Танцы, вино, женщин — все, как он любит. Он сейчас в Большом Зале, пьет и смотрит на моих девочек. Но ни одна из них ему не нужна. — Теодора склонилась ближе, и Фран почувствовала запах ее духов — ладан и что-то горькое, полынное. — Ему нужна ты.
— Что? Но как? А ты… Откуда ты…
— Я все знаю, Фран. — Теодора выпрямилась, но руки не убрала.
— Я знаю, что ты жила в замке. Что ты видела его каждый день. Что среди слуг ходят слухи — младший принц влюбился в женщину, которую привел во дворец старший брат. Влюбился так, что после исчезновения Равены даже не ищет себе новую люмину.
Фран молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Он пришел сюда не за развлечением, — продолжала Теодора. — Он пришел в надежде увидеть тебя. Прямо ничего не говорил, но я уверена, он
точно знает, что ты здесь. Наверное, боится, что ты сбежишь, если бы он просто ворвался сюда.
— И ты хочешь, чтобы я… — голос Фран сорвался.
— Я хочу, чтобы ты убила его.
Тишина стала абсолютной. Даже музыка из Большого Зала, долетавшая сюда приглушенным эхом, словно замерла.
— Сегодня, — сказала Теодора.
— Здесь. Ты станцуешь для него вместе с другими девушками. Ты сделаешь так, чтобы он заметил тебя. Ты завлечешь его так, как умеешь только ты. А когда он позовет тебя в отдельные покои — ты сделаешь то, что должна.
— Почему? Зачем тебе это? — выдохнула Фран.
— Потому что младший наследник — главная сила королевской семьи. Их охотничий пес, их инструмент, их козырь. Без него они ослабнут. Без него у нас появится шанс. — Теодора наклонилась, заглядывая в самые глаза. — Ты же хочешь отомстить? Ты хочешь разрушить то, что разрушило твою жизнь? Вот он — шанс. Удар в самое сердце.
Фран смотрела на нее. Думала о Фелане, который сказал: «Ты не одна». Думала о Нибрасе, который не успел ничего сказать. Думала о Савьере — о его глазах, в которых она столько раз ловила странное, болезненное выражение, когда он смотрел на нее в замковых коридорах.
— Хорошо, — сказала она чужим голосом. — Я сделаю это.
Теодора кивнула. Улыбнулась — тепло, почти по-матерински.
— Я знала, что ты согласишься. А теперь иди. Твой выход через полчаса.
«——***——»
Большой Зал сиял огнями.
Тысячи свечей отражались в золоте посуды, в хрустале бокалов, в витражах, превращавших ночь за окнами в бесконечный фиолетовый закат. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, смех и музыка смешивались в пьянящий коктейль, от которого кружилась голова даже у тех, кто не пил.
В центре зала, на возвышении, покрытом алыми коврами, танцевали девушки.
Фран стояла в тени колонны, наблюдая за ними. Их тела извивались в медленном, тягучем танце, руки взлетали и опадали, как крылья бабочек, прозрачные ткани струились по бедрам, открывая ровно столько, чтобы разжечь, но не удовлетворить полностью интерес.
А в кресле у самого возвышения, откинувшись на спинку и лениво потягивая вино из тяжелого бокала, сидел он.
Савьер.
Фран смотрела на него и не узнавала. Тот мальчишка, которого она помнила по замку — высокомерный, самодовольный, уверенный в своей исключительности, — исчез. Перед ней сидел мужчина. Уставший. Почти сломленный. В глазах его плескалась такая тоска, что на мгновение Фран стало почти жаль его.
Почти.
Он похудел. Под глазами залегли тени, скулы заострились, пальцы, сжимающие бокал, нервно подрагивали. Он смотрел на танцующих девушек, но не видел их — взгляд скользил по телам, не задерживаясь, не загораясь интересом.
Он искал кого-то.
Фран знала это. Чувствовала каждой клеткой.
— Твой выход, — шепнула Анна из-за спины, подталкивая ее вперед. — Иди.
Фран шагнула в круг света.
Она не присоединилась к остальным сразу — прошла вдоль края возвышения, давая свечам высветить фиолетовое платье, серебряную сеть на руках, украшение-месяц у горла. Четыре нити с камнями раскачивались при каждом шаге, вспыхивая и мерцая, приковывая взгляды. Драгоценная паутина на груди переливалась в свете свечей, и казалось, будто сама Фран соткана из лунного света и ночной тьмы.
Двигалась медленно, плавно, как кошка, вышедшая на охоту.
И Савьер увидел ее. Он сразу
узнал её, даже в маскировке.
Фран поймала этот момент краем глаза — как дернулись его пальцы на бокале, как вино плеснулось через край, как расширились зрачки, как побелели губы, сжатые в тонкую линию. Он замер. Перестал дышать. Перестал существовать для всего мира, кроме нее.
Она встала в ряд с другими девушками. Музыка сменилась — стала глубже, тягучей. Ритм задавали барабаны, и Фран позволила этому ритму войти в себя.
Руки взлетели над головой, и серебряная сеть на запястьях вспыхнула в свете свечей. Пальцы сложились в щепоть, запястья обрисовали в воздухе плавный круг. Четыре нити с камнями на груди качнулись, ударяясь о серебряную паутину, издавая едва слышный звон.
Бедра качнулись — раз, другой, третий, в такт музыке, в такт сердцу, в такт чему-то древнему, что жило в каждой женщине с начала времен.
Она танцевала для него.
Только для него.
Фран видела, как Савьер подался вперед, поставив локоть на колено и опершись подбородком на кулак. Видела, как побелели костяшки его пальцев. Видела, как взгляд скользит по ней — по лицу, по шее, где лежит месяц, по открытым плечам, опутанным серебряной сетью, по изгибу талии, по бедрам, которые двигались все быстрее, все откровеннее, заставляя камни на груди танцевать вместе с ней.
Она поймала его взгляд — и не отпустила.
Их глаза встретились. Чёрные, притворяющиеся человеческими, и глаза цвета морозной мяты, в которых плескалась такая боль, такая надежда, такое безумие, что на мгновение Фран показалось, будто она падает в бездну.
Но танец не остановить. Музыка несла ее, кружила, заставляла прогибаться в спине, откидывать голову, открывая горло — самое уязвимое место. Жест доверия. Жест вызова. Серебряная сеть натянулась на шее, украшение-месяц скользнул в вырез платья, камни звякнули о кожу.
Савьер смотрел на ее горло. На пульс, бьющийся под тонкой кожей. И Фран видела, как дернулся его кадык — он сглотнул.
Она шагнула ближе к краю возвышения. Еще ближе. Еще. Теперь их разделяло не больше двух локтей. Она танцевала прямо перед ним — и видела каждую эмоцию на его лице так близко, что могла бы пересчитать ресницы.
Вот удивление. Вот неверие. Вот жадность — голодная, звериная, когда он понял, что это действительно она. Вот боль — от того, что она исчезла, что не искала его, что не позвала. И вот… нежность? Нежность, примешанная ко всему этому, как яд к вину.
Фран повела плечом, и серебряная сеть соскользнула чуть ниже, открывая больше кожи. Савьер сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло.
«Он любит меня, — думала Фран, кружась в танце, бросая ему вызов каждым движением бедер, каждым взглядом из-под опущенных ресниц. — И я убью его».
Она не знала, что страшнее — то, что он любит, или то, что она
не сможет осуществить задуманное.
Ритм ускорился. Фран кружилась, и фиолетовая юбка взлетала, открывая ноги в серебряной паутине до самого бедра. Руки тянулись к Савьеру — и отдергивались в последний момент, дразня, маня, обещая. Камни на груди ходили ходуном, ударяясь о серебряную сеть, и этот звон сливался с музыкой, с биением ее сердца, с его прерывистым дыханием, которое она слышала даже сквозь гул зала.
Она видела, как он меняется. Как уходит боль, сменяясь чем-то первобытным, голодным. Как темнеют его глаза. Как пальцы, сжимавшие бокал, разжимаются, и бокал остается стоять на столике забытый.
Он смотрел только на нее.
И Фран танцевала только для него.
Музыка взмыла вверх, достигла пика — и оборвалась.
Фран замерла в последней позе, запрокинув голову, раскинув руки, открытая и уязвимая. Дышала тяжело, грудь вздымалась под расшитым лифом, серебряная сеть ходила ходуном, камни украшения дрожали на вспотевшей коже. На лбу выступила испарина, жемчужины в волосах вспыхивали в свете свечей, черные пряди выбились из прически и липли к вискам.
Тишина.
А потом Савьер поднялся.
Медленно, не сводя с нее глаз, он достал из-за пояса фиолетовый платок — тонкий, шелковый, расшитый серебряными нитями. Шагнул к возвышению. Протянул руку.
И положил платок к ее ногам.
В зале ахнули. Девушки замерли, гости зашептались. Фиолетовый платок означал только одно: приглашение на приватный танец. В отдельные покои. С вероятным продолжением.
Савьер смотрел на нее снизу вверх — и в глазах его не было похоти. Только мольба.
— Фран, — сказал он тихо, одними губами.
Она наклонилась, подхватила платок кончиками пальцев. Четыре нити с камнями качнулись, звякнули, коснулись ее руки. Она выпрямилась. Улыбнулась той самой улыбкой, которой Теодора учила своих девушек — обещающей и опасной одновременно.
— Я приду, — сказала она вслух, чтобы слышали все. — Ждите.
И сошла с возвышения, унося в руке фиолетовый шелк, за которым стояла смерть.
Никто в зале не знал, что платок этот — ее пропуск к убийству. Никто, кроме Теодоры, наблюдавшей из тени с непроницаемым лицом. И самой Фран, у которой внутри все сжималось от мысли, что через час она войдет в покои человека, любящего ее, — и выйдет оттуда с его кровью на руках.
Серебряная сеть холодила кожу. Месяц на шее казался тяжелым, как настоящий.
В дверях Фран обернулась. Поймала взгляд Савьера — он все еще стоял у возвышения, не в силах двинуться с места, и смотрел ей вслед с такой отчаянной надеждой, что у нее на мгновение перехватило дыхание.
Фран сделала шаг к выходу из Большого Зала, сжимая в пальцах фиолетовый шелк. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая музыку, смех, звон бокалов — все, кроме собственных мыслей, которые метались в голове, как птицы в клетке.
«Я смогу. Я должна. Это просто».
Она почти поверила в это.
А потом сильные руки подхватили ее, отрывая от пола.
Фран ахнула — от неожиданности, от возмущения, от того, как легко он это сделал, словно она ничего не весила. Савьер прижимал ее к груди, и она чувствовала жар его тела даже сквозь фиолетовый шелк своего платья и его камзол. Его лицо было так близко — слишком близко. Мятные глаза смотрели на нее сверху вниз с торжеством и нежностью, от которой внутри все переворачивалось.
— Отпусти, — прошипела она, дернувшись. — Я не…
— Тсс. — Он прижал ее крепче, не давая вырваться.
— Ты хочешь устроить сцену? Здесь? Сейчас?
Фран оглянулась. Зал смотрел на них. Все взгляды — гостей, девушек, слуг — были прикованы к принцу, который нес на руках одну из «служительниц» с явным намерением уединиться. Теодора из тени наблюдала с непроницаемым лицом. Анна замерла у колонны, прижав ладони к губам.
Фран стиснула зубы. Она не могла отказать принцу у всех на глазах. Это разрушило бы всю легенду. Вызвало бы подозрения. И тогда — прощай, задание.
— Доволен собой, да? — выдохнула она сквозь зубы, глядя на него исподлобья.
Савьер ухмыльнулся. Ухмыльнулся так, как ухмылялся в замке, когда дразнил ее в коридорах, зная, что она не ответит. И в этой ухмылке не было ничего от того сломленного, тоскующего человека, которого она видела в кресле. Был мальчишка. Наглый, самоуверенный, счастливый.
— Более чем, — ответил он и, повысив голос, бросил охране, уже шагнувшей следом:
— Останьтесь здесь. Ждите.
— Ваше Высочество… — начал было один из гурда.
— Я сказал — ждите.
В его голосе звякнула сталь — та самая, которая делала его опасным противником даже без оружия. Гурда замерли, переглянулись и остались у входа.
Савьер снова посмотрел на Фран. Теперь, когда зал остался позади, в его взгляде появилось что-то другое. Более тихое. Более настоящее.
— Показывай дорогу, — шепнул он, склонившись к самому ее уху.
Губы почти коснулись мочки. Фран вздрогнула — от неожиданности, от близости, от того, как предательски отозвалось тело на этот шепот.
— Поставь меня, — потребовала она, но в голосе не хватило стали.
— Нет.
— Савьер…
— Фран. — Он произнес ее имя так, будто пил дорогое вино, смакуя каждый звук.
— Я ждал этого момента слишком долго. Я ни за что тебя не отпущу. Так что просто показывай дорогу.
Она смотрела в его глаза — зеленые, с золотыми искрами от свечей, — и понимала, что спорить бесполезно. В нем не было злости. Не было похоти. Было что-то такое оголенное, такое отчаянное, что у нее перехватывало дыхание.
«Он действительно любит меня», — снова подумала Фран, и мысль эта вонзилась под ребра острее любого ножа.
— Налево, — сказала она тихо.
— Потом по лестнице наверх. Третья дверь.
Савьер кивнул и понес ее, бережно, словно драгоценнейший груз в своей жизни.
Фран заставила себя расслабиться в его руках. Не дергаться. Не вырываться. Играть роль. Она позволила голове упасть ему на плечо, позволила волосам рассыпаться по его руке, позволила себе на мгновение прикрыть глаза.
«Я убью его».
Но почему-то эта мысль больше не приносила облегчения.
Они миновали коридор, отделанный пурпурным шелком. Прошли мимо витражей, где ночь за стеклами казалась разлитым чернилами. Поднялись по лестнице, и Фран чувствовала, как Савьер чуть сбивает дыхание — не от тяжести, а от волнения. Она чувствовала, как колотится его сердце. Как напряжены мышцы.
Он боялся. Боялся, что она исчезнет снова.
— Здесь, — сказала Фран, когда они дошли до нужной двери.
Савьер толкнул ее плечом, вошел внутрь и только тогда опустил Фран на пол. Медленно, бережно, задержав руки на ее талии на секунду дольше, чем следовало.
Они стояли в пурпурных покоях. Тех самых, где несколько часов назад Фелан обрабатывал ее рану. Здесь пахло травами и воском, на столике все еще стояли пузырьки с лекарствами, на кресле висела смена белья, приготовленная Анной. И огромная кровать с балдахином темнела в глубине комнаты, застеленная свежими простынями.
Савьер огляделся. Заметил бинты, пузырьки, пятна крови на полу, которые не успели оттереть. Лицо его изменилось — улыбка сползла, глаза потемнели.
— Ты ранена, — сказал он не вопросом — утверждением.
— Пустяки, — отмахнулась Фран, отступая на шаг, чтобы увеличить расстояние между ними.
— Не лги мне. — Он шагнул следом.
— Не важно, — сказала она.
— Савьер, зачем ты здесь?
Он остановился. Посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. А потом сделал то, чего он совсем не ожидал.
Савьер опустился перед ней на колени.
Прямо перед ней, на пол пурпурных покоев, не заботясь о том, что дорогой камзол касается грязных половиц. Опустился и поднял на нее глаза — снизу вверх, как проситель, как молящийся.
— За тобой… — сказал он тихо, и голос его дрогнул.
Четыре нити с драгоценными камнями на груди Фран дрогнули — сердце пропустило удар.
— Савьер…
— Я искал тебя, — перебил он.
— Всюду. Каждую ночь мне снилось твое лицо. Каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня найду. Я сходил с ума, Фран.
— Ты знаешь, кто я, — выдохнула Фран.
— Мне все равно. — Он схватил ее руки, сжал в своих, горячих и дрожащих.
— Кем бы ты ни была, Фран. Откуда бы ни пришла. Ты — единственное, что имеет значение.
Она смотрела на него сверху вниз. На его глаза, полные такой отчаянной мольбы, такой надежды, что у нее заныло в груди. На его губы, которые шептали ее имя, как молитву. На его руки, сжимающие ее пальцы так, будто она могла исчезнуть в любую секунду.
«Я могу убить его сейчас», — подумала Фран. —
«Прямо сейчас. Он выпил вино с соком плодов Дорнбуша, сейчас он уязвим как обычный человек. Кинжал под подушкой. Или шпилькой из волос.».
— Савьер, — сказала она тихо.
А потом мир перевернулся.
Фран рванулась вперед, опрокидывая его на постель. Савьер даже не пытался сопротивляться — только ахнул, когда ударился спиной о мягкие перины, и в следующий миг она уже была сверху, прижимая его к кровати весом своего тела.
Ее рука нырнула под подушку — туда, где всегда лежал кинжал. Холодная сталь скользнула в ладонь, и через мгновение острое лезвие уже прижималось к его горлу.
Савьер замер. Дышал часто, сбивчиво, но в глазах его не было страха. Только удивление. И что-то еще — что-то, от чего у Фран перехватывало дыхание.
— Ты заявился сюда, — заговорила она, и голос ее был низким, чужим, полным той тьмы, что жила у нее под ребрами, — осознанно выпил отравленное вино и теперь остался наедине с той, кто согласно пророчеству уничтожит весь твой род. Я в любую минуту могу лишиться рассудка. Тебе совсем не страшно?
Лезвие чуть надавило, прочертив на смуглой коже тонкую алую линию. Капля крови скатилась по шее, впиталась в воротник рубашки.
Савьер смотрел на нее снизу вверх. На ее черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на серебряную сеть, вздымающуюся на груди от частого дыхания, на украшение-месяц, раскачивающееся над ним, как маятник. На глаза — чёрные, притворяющиеся человеческими, но с такой глубиной, в которой можно было утонуть.
И улыбнулся.
— Нет, — сказал он просто.
Рука его — та, что не была прижата ее коленом, — медленно поднялась. Пальцы коснулись ее талии поверх фиолетового шелка. Легко. Почти невесомо. Фран дернулась, но не отстранилась — кинжал лишь сильнее вжался в кожу, и новая струйка крови потекла по шее.
— Совсем? — переспросила она, и в голосе ее дрогнула та самая нота, которую она ненавидела в себе больше всего. Слабость.
— Совсем.
Вторая рука тоже поднялась. Обвила ее шею, притягивая вниз. Фран могла бы полоснуть. Могла бы дернуться. Могла бы убить его прямо сейчас, одним движением, пока он так глупо, так безрассудно открыт.
Но она не успела.
Потому что его губы нашли ее губы.
Это был не поцелуй — это было крушение. Он целовал ее так, будто она была воздухом, а он тонул. Будто она была светом, а он годы прожил во тьме. Будто она была последним глотком воды в пустыне, и он готов был умереть за этот глоток.
Лезвие все еще прижималось к его горлу. Фран чувствовала, как сталь вибрирует от его пульса, от биения жизни под тонкой кожей. Чувствовала соленый привкус крови на своих губах — его крови, смешанной с ее слезами, которых она даже не заметила.
А его руки уже не просто обнимали — они прижимали, вжимали ее в себя, не давая отстраниться. И Фран, проклятая убийца, дарием, губительница, чье прикосновение сулило смерть, — Фран отвечала.
Она отвечала так, будто тоже тонула все эти годы. Будто тоже искала его. Будто тоже сходила с ума.
Кинжал выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнув о пол.
Савьер оторвался от ее губ только чтобы перевести дыхание — и тут же приник снова, жадный, ненасытный, потерявший всякий стыд и осторожность. Его руки блуждали по ее спине, путались в волосах, сжимали талию, притягивали ближе, еще ближе, будто пытались сделать их одним целым.
Фран всхлипнула — и сама не поняла, от боли или от счастья.
— Я убью тебя, — прошептала она в его губы, когда он на мгновение отпустил ее, чтобы глотнуть воздуха.
— Я знаю, — ответил он, глядя в ее глаза. В самые зрачки. В самую бездну. — Но не сегодня.
— Откуда такая уверенность?
Он улыбнулся — криво, нежно, безумно.
— Потому что сегодня ты целовала меня в ответ.
Фран закрыла глаза. Потому что это была правда. Потому что отрицать это было невозможно. Потому что внутри нее рушились все стены, которые она строила годами, и она не знала, как их удержать.
А Савьер гладил ее по спине, по волосам, по щеке — осторожно, будто боялся разбудить, будто она все еще могла исчезнуть.
— Фран, — шепнул он.
— Просто будь здесь. Со мной. Хотя бы сегодня.
— А завтра?
— Завтра мы решим, когда наступит завтра.
Она открыла глаза. Посмотрела на него. На разрез на его шее, из которого все еще сочилась кровь, пачкая воротник. На его губы, припухшие от поцелуев. На его глаза — мятные, теплые, полные такой нежности, что у нее защемило сердце.
— Ты сумасшедший, — сказала она тихо.
— Знаю. — Он поцеловал ее в висок, в уголок глаза, в скулу.
Фран выдохнула — и позволила себе упасть.
Упасть в него, в его объятия, в эту ночь, которая не должна была случиться. Спрятать лицо у него на груди, вдыхать запах его кожи — терпкий, мужской, с примесью вина и пота. Чувствовать, как его руки обнимают ее, защищают от всего мира — даже от нее самой.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она в его рубашку.
— А надо что-то делать? — Он усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки. Только усталость и облегчение.
— Мы просто полежим так. Просто побудем вдвоем. Это уже достаточно.
Фран молчала. Слушала, как бьется его сердце — ровно, сильно, уверенно. Слушала, как затихает ее собственное, переставая метаться в груди загнанным зверем.
Где-то за стенами, в Большом Зале, все еще играла музыка. Где-то ждала Теодора с ее планами. Где-то был Фелан, который верил, что она справится. Где-то была месть, пророчество, долг, тьма.
Но здесь, в пурпурных покоях «Непорочности», была только она. И он. И эта невозможная, гибельная, безумная ночь.
— Савьер, — позвала она тихо.
— М?
— Если я скажу тебе бежать… если скажу, что со мной опасно… ты послушаешь?
Он приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. Улыбнулся — светло, почти счастливо.
— Нет.
— Глупый, — выдохнула она.
— Знаю. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Но ты уже знала это, когда согласилась танцевать для меня.
Фран не нашлась, что ответить. Потому что это тоже было правдой.
Она знала. Знала с самого начала.
И все равно танцевала. Все равно пошла за ним. Все равно целовала в ответ.
Может быть, потому что в этом безумном мире, полном крови, лжи и предательств, его любовь была единственной настоящей вещью.
Может быть, потому что она тоже тонула.
«——***——»
Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Они лежали в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей и далеким эхом музыки из Большого Зала. Савьер гладил ее по волосам — медленно, бесконечно, будто пытался запомнить каждую прядь на ощупь.
Она не знала, сколько они пролежали так — в тишине, в полумраке, в тяжелом дыхании, которое никак не желало выравниваться. Савьер гладил ее по спине, пальцы его путались в волосах, и Фран чувствовала, как напряжение уходит из тела, сменяясь чем-то тягучим, теплым, опасным.
— Знаешь, — заговорил он вдруг, и голос его в тишине прозвучал слишком громко, — я всегда думал, что название этого места — издевательство.
Фран приподняла голову, взглянула на него из-под спутанных волос.
— «Непорочность», — хмыкнул Савьер, обводя взглядом комнату. Пурпурный шелк на стенах, скомканные простыни, ее платье, брошенное на пол, свое собственное — в крови и беспорядке. — Дать такое имя дому наслаждений… Это хороший ход, чтобы привлечь внимание к новому заведению, перед тем как он увидит все остальное. Я не мог не прийти. Просто из любопытства — почему именно такое название?
— Мне просто показалось это забавным… — с усмешкой тихо сказала Фран.
Он потянулся к ней, и Фран позволила себя поцеловать. На этот раз медленно, без той отчаянной жадности, с которой они набросились друг на друга в первый раз. Теперь это было похоже на знакомство — словно они впервые касались друг друга по-настоящему.
Его губы скользили по ее шее, по ключицам, по серебряной сети, которая все еще оплетала ее грудь. Фран выгнулась, запрокинув голову, и пальцы ее сами вцепились в его волосы, притягивая ближе.
— Савьер…
— М? — отозвался он, не отрываясь от ее кожи.
— Ты и правда сумасшедший.
— Я знаю. — Он поднял голову, посмотрел ей в глаза.
— Но ты уже говорила это.
— Это не перестает быть правдой.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.
— Скажи мне, Фран. — Он лег рядом, опершись на локоть, и провел пальцем по ее губам.
— Может быть, ты подсознательно хотела, чтобы я тебя нашел?
Она замерла.
— Что?
— Ты могла быть где угодно. Спрятаться в любом углу этого королевства, и я бы искал тебя годами. Но ты здесь. В «Непорочности». В месте, название которого я не мог пропустить. — Он склонил голову набок. — Я дурак, что пришел только сейчас?
Фран смотрела на него и не находила слов. Потому что в этом был жуткий, невозможный смысл. Потому что она действительно могла уйти куда угодно. Но осталась здесь. Ждала. Сама не зная, чего ждет.
— Ты задаешь слишком много вопросов, — выдохнула она, чтобы не отвечать.
— А ты слишком милая, чтобы на них не отвечать.
Она фыркнула, но он уже снова целовал ее, и мысли разбегались, как тараканы от света.
Его руки нашли завязки платья — или то, что от него осталось. Ткань скользнула вниз, открывая плечи, грудь, все еще оплетенную серебряной сетью. Фран вздрогнула от холода, но его ладони тут же накрыли ее, согревая, поглаживая, изучая.
— Ты прекрасна, — прошептал он куда-то в ложбинку между ключицами.
— Знаешь это?
— Льстишь?
— Только говорю правду.
Она хотела возразить, но он нашел губами сосок сквозь серебряную паутину, и все слова вылетели из головы. Фран выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как по телу разливается жар.
— Савьер…
— Я здесь. Я никуда не уйду.
Он стаскивал с нее сеть, путаясь в тонких звеньях, и она помогала, смеясь — впервые за долгое время смеясь — над его неуклюжестью. А потом ткани не осталось вовсе, только кожа к коже, только жар, только дыхание, сбившееся до хрипоты.
Он вошел в нее медленно, глядя в глаза, не отрываясь, будто боялся, что если закроет их — она исчезнет. Фран обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки — до него, до них, до этого бесконечного момента.
— Фран, — выдохнул он ей в губы.
— Я здесь.
Движения были медленными, тягучими, как мед. Он словно нарочно дразнил её, изучал, запоминал каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Фран царапала его спину, впивалась пальцами в ягодицы, пыталась ускориться, но он не давал — держал в этом томительном темпе, доводя до исступления.
— Савьер, пожалуйста…
— Что — пожалуйста? — шепнул он, касаясь губами ее виска.
— Быстрее.
— А ты проси.
— Что?
— Проси, Фран. Скажи, что хочешь меня.
Она зарычала — от злости, от желания, от того, что он играет с ней, даже сейчас, даже здесь. Но слова сорвались с губ раньше, чем она успела их остановить:
— Хочу. Хочу тебя. Пожалуйста.
Он улыбнулся — довольно, по-мальчишески, — и ускорился.
Мир взорвался яркими красками. Фран вскрикнула, вцепившись в него, чувствуя, как волна накрывает с головой, уносит, разбивает о скалы. Он кончил следом, с глухим стоном уткнувшись ей в шею, и они лежали, тяжело дыша, сплетенные, мокрые, обессиленные.
Несколько минут никто не говорил ни слова. Только дыхание, только стук сердец, только тишина, которая теперь не давила, а обнимала.
А потом Фран села.
Савьер лениво приоткрыл один глаз.
— Ты куда?
— Никуда. — Она посмотрела на него сверху вниз, и в глазах ее зажглись те самые чертики, которые он так любил в замке. — Ты сказал, что доверяешь мне?
— Сказал.
— Полностью?
Он приподнялся на локте, насторожившись, но не испуганно — скорее заинтересованно.
— Полностью.
Фран улыбнулась — той улыбкой, от которой у мужчин подкашивались колени. Потянулась к своему платью, валяющемуся на полу, и вытащила из складок ткани длинную фиолетовую ленту — ту самую, что стягивала ее талию во время танца.
— Тогда поиграем?
Савьер моргнул. А потом рассмеялся — удивленно, восхищенно, довольно.
— Ты не перестаешь меня удивлять.
— Это плохо?
— Это лучшее, что со мной случалось.
Она наклонилась, и лента скользнула по его лицу, закрывая глаза. Савьер не сопротивлялся — только вздохнул, когда тьма опустилась на него, и улыбка не сходила с губ.
— Вижу, — прокомментировал он, — моя репутация сумасшедшего вполне заслужена. Позволить дарием завязать себе глаза в борделе, где меня ждут…
— Тш-ш. — Фран прижала палец к его губам. — Ты обещал доверять.
— Я и доверяю.
Она устроилась сверху, оседлав его бедра. Савьер выдохнул сквозь зубы — даже ослепленный, он чувствовал ее кожей, каждым нервом.
— Тебе страшно? — спросила Фран, наклоняясь к самому уху.
— Мне никогда не было так спокойно.
Она усмехнулась и медленно, очень медленно, опустилась на него.
Савьер застонал — глухо, сдавленно, вцепившись руками в простыни. Без зрения все ощущения обострились до предела: ее запах, ее вес, ее движение, медленное и мучительное.
— Фран…
— Я здесь.
Она двигалась сама, задавая ритм. Медленно, почти лениво, наслаждаясь его беспомощностью, его полной отдачей, тем, как он ловит каждый ее вздох, каждое движение, не видя, но чувствуя все.
— Ты… ты специально… — выдохнул он сквозь зубы.
— А ты хотел по-другому? — мурлыкнула она, наклоняясь, чтобы лизнуть его губы сквозь ленту.
— Я хотел тебя. Любую. Всю.
Она ускорилась, и он зарычал, ловя ртом воздух. Руки его метнулись к ее бедрам, сжимая, направляя, но Фран перехватила их, прижала к кровати.
— Не трогай, — шепнула она. — Просто чувствуй.
— Это пытка.
— Это доверие.
Он засмеялся — хрипло, прерывисто, почти безумно. И отдался ей полностью, позволил делать с собой все, что она захочет. А Фран брала — жадно, властно, вбиваясь в него сверху, чувствуя, как внутри закипает новая волна.
Когда они кончили — вместе, на этот раз, почти одновременно, — Савьер рухнул на подушки, тяжело дыша, мокрый, обессиленный. Фран легла рядом, стянула с его глаз ленту и долго смотрела в мятные глаза, которые смотрели на нее с таким обожанием, что у нее щемило сердце.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. Без пафоса, без надрыва, как говорят правду.
Фран молчала. Не потому, что не знала, что ответить. А потому, что ответ мог разрушить все.
— Ты сумасшедший, — повторила она в который раз.
— Знаю. — Он поцеловал ее в лоб.
— Но ты уже говорила.
— Это не перестает быть правдой.
Он улыбнулся и прижал ее к себе, укрывая одеялом.
— Спи. Завтра будет завтра.
И Фран закрыла глаза. Проваливаясь в сон, она думала о том, что завтра ей придется выбрать. И что выбора, кажется, уже нет.
Продолжение следует…
