Случайный свидетель.

Агентство «Астрея» в половине двенадцатого ночи выглядело почти жутковато. Днём здесь кипела жизнь, сновали курьеры, гудел принтер и звенели бесконечные телефонные трели. Сейчас же оно замерло в вязком полумраке, освещаемое лишь редкими дежурными лампами да тусклым, мертвенным светом уличных фонарей, что пробивался сквозь узкие планки жалюзи, рисуя на полу полосатую клетку теней. Одри сидела за своим столом, уткнувшись в очередной отчёт. Глаза слипались, строчки плыли, превращаясь в бессмысленный набор символов, но Микаэль был непреклонен: «Документация должна лечь на стол не позднее завтрашнего утра». Она уже ненавидела само звучание этого слова — «до-ку-мен-та-ци-я». — Ты как? — раздалось откуда-то сбоку, заставив её вздрогнуть. Давид возник рядом бесшумно, как и положено демону. В руках у него были две чашки: из одной поднимался тонкий ароматный пар, от второй пахло терпким виски с горьковатым кофейным послевкусием. — Умираю, — честно призналась Одри, с благодарностью принимая свою порцию. — Если Микаэль ещё раз заикнётся про «своевременное заполнение формуляров», я напишу заявление по собственному желанию. — Напишешь, — усмехнулся Давид, усаживаясь на край её стола. — А он скажет: «Отставка принимается только после сдачи всех текущих проектов». И ты снова возьмёшься за ручку. — Ты невыносим. — Знаю. — Он сделал глоток и посмотрел на неё поверх ободка чашки. — Но ты меня любишь. — Иногда — категорически нет. — Врёшь. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, а колени становились ватными. — Ты меня обожаешь, даже когда я пью неразбавленный виски в разгар рабочего дня. — Это не виски, это кофе с виски. Формально — кофе. — Технически — да. — Он отставил чашку и вдруг посмотрел на неё пристальнее, вглядываясь в тени под её глазами. — Слушай, бросай это дело. — Что именно? — Писанину. — Он кивнул на заваленный бумагами стол. — Уже глубокая ночь, ты вымотана. Завтра допишешь на свежую голову. — Завтра Микаэль явится ровно в восемь и устроит инквизицию. — А ты придёшь в девять. — Он небрежно пожал плечами. — Подумаешь, опоздаешь на какой-то час. Вселенная не схлопнется. — Для его картины мира — схлопнется непременно. — А для меня — ты важнее любых картин мира. Она подняла на него глаза. В рассеянном свете офисного полумрака его лицо казалось особенно выразительным: резкие, словно высеченные из мрамора скулы, глубокие тени под нижними веками, этот вечный насмешливый прищур, за которым пряталась такая океаническая нежность, что у неё каждый раз перехватывало дыхание. — Ты серьёзно? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Всегда серьёзен, когда дело касается тебя. — Он протянул руку и заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Ты спать хочешь? — До дрожи хочу. — А чего ещё хочешь? Она смотрела на него, чувствуя, как внизу живота разгорается знакомое, томительное тепло. Он умел задавать вопросы, от которых невозможно было отмахнуться, вопросы, проникающие под кожу. — Не знаю, — честно сказала она, хотя сердце уже билось чаще. — Знаешь. — Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её щеки. — Просто боишься признаться. — Чего мне бояться? — Что я снова отвлеку тебя от праведных трудов. — Его губы оказались в опасной близости от её губ. — Что отчёт останется недописанным. Что Микаэль будет рвать и метать. Что... — Давид, — перебила она, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки от его близости. — Что? — Замолчи. Она подалась вперёд и поцеловала его первой. Поцелуй вышел долгим, тягучим, с горьковатым привкусом алкоголя и сладостью кофе, и с чем-то ещё — с тем самым неуловимым «их» ингредиентом, что всегда витал в воздухе, когда они оказывались наедине. — М-м-м, — выдохнул он ей в губы, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Вот за это я тебя и люблю. — За то, что заставляю тебя заткнуться? — За то, что не боишься сделать первый шаг. Она усмехнулась и снова притянула его к себе, запуская пальцы в его волосы на затылке. Они целовались долго, самозабвенно — так долго, что Одри перестала ощущать течение времени. Реальность сузилась до горячих губ и настойчивых рук. Его ладони скользнули под её свитер, прохладные пальцы коснулись разгорячённой кожи поясницы, заставив её выгнуться навстречу. Он гладил её спину, поднимаясь выше, к лопаткам, очерчивая каждый позвонок, пока она не начала тихо постанывать ему в рот. — Давид… — выдохнула она, когда он оторвался от её искусанных губ и принялся целовать шею, находя языком особенно чувствительную точку за ухом. — М-м-м? — Мы в офисе. — Я в курсе. — Его влажный язык прошёлся по её ключице, обводя выступающую косточку. — И что с того? — Кто-нибудь может войти… — Может. — Он легонько прикусил мочку её уха, тут же зализывая место укуса. — Но сейчас здесь нет ни одной живой души. Она хотела возразить, но слова застряли в горле, превратившись в сдавленный стон, потому что его ладонь уже легла на её грудь, сжимая через тонкую ткань свитера. — Ты слишком много болтаешь, — прошептал он, губами касаясь её виска. — А ты слишком много себе позволяешь, — выдохнула она в ответ, но в голосе не было ни капли протеста. — Идеальный баланс. Он поднялся, увлекая её за собой. Одри позволила себя поднять, позволила вжаться спиной в прохладную стену, позволила целовать так глубоко и жадно, что перед глазами заплясали искры. Позволила, потому что сама хотела этого до ломоты в костях. — Здесь? — спросила она, когда его проворные пальцы принялись расстёгивать пуговицу на её джинсах. — А почему нет? — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде плескался вызов пополам с вожделением. — Ты против? — Я… не уверена. — Хочешь уйти в кабинет? — Там нет замка. — А здесь он есть? — Он усмехнулся краешком губ. — Нет. Риск — дело благородное. Она смотрела в его потемневшие глаза и понимала: останавливаться она не хочет. Адреналин от того, что их могут застукать в любой момент, только подогревал желание, делая его почти невыносимым. — Чёрт с тобой, — выдохнула она, обхватывая его ногу своей. — Но если нас увидят… — Увидят самое интересное, — закончил он и снова впился в её губы поцелуем. Она уже успела расстегнуть его рубашку, обнажая рельефную грудь, и провела ногтями по тёмной дорожке волос вниз, когда оба услышали это. Шаги. Они замерли одновременно, словно хищники, почуявшие опасность. Шаги — чёткие, размеренные, приближающиеся — раздавались со стороны главного входа. Кто-то шёл по коридору, и судя по гулкому звуку, уже совсем близко. — Чёрт, — выдохнул Давид ей в губы. Они стояли, прижатые друг к другу, в спасительной тени, которую отбрасывал массивный стеллаж с архивными папками. Одри чувствовала, как бешено колотится её собственное сердце — и как так же бешено, в унисон, колотится его, прижатое к её груди. — Кто это? — прошептала она едва слышно, одними губами. Давид приложил палец к её губам и замер, прислушиваясь. Шаги приближались. Рафаил. Он прошёл мимо них буквально в трёх метрах — сосредоточенный, уткнувшийся в телефон, который держал в руке. Явно что-то забыл и вернулся за своей вещью. — Где же он… — пробормотал ангел себе под нос, останавливаясь прямо напротив их импровизированного укрытия. Одри затаила дыхание, боясь даже моргнуть. Давид стоял неподвижно, как каменное изваяние, только его пальцы на её талии сжались чуть сильнее — немой приказ: «не шевелись». Рафаил постоял пару секунд, развернулся и направился обратно, в сторону своего кабинета. Они стояли, не шевелясь, пока звук шагов не затих вдали. А потом — далёкий хлопок закрывающейся двери, и снова вязкая, звенящая тишина. — Ушёл, — выдохнул Давид, расслабляя плечи. — Боже, — прошептала Одри, чувствуя, как волна адреналина схлынула, оставляя после себя мелкую противную дрожь в коленях. — Не боже, а демон. — Он усмехнулся, но в его глазах горело что-то совсем другое, тёмное и голодное. — Ты как, цела? — Жива, кажется. — Она судорожно выдохнула. — Но сердце сейчас выпрыгнет из грудной клетки. — Моё тоже. — Он провёл большим пальцем по её щеке. — Страшно было? — До чёртиков. — А знаешь, что ещё? — Что? — Меня это безумно завело. — Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько откровенной, дикой страсти, что у неё подкосились ноги. — Этот риск, этот адреналин в крови… я хочу тебя сейчас в сто раз сильнее, чем минуту назад. Она смотрела на него и понимала: она тоже хочет. До дрожи. До полного забытья. До потери пульса. — Тогда не останавливайся, — выдохнула она, сама подаваясь бёдрами вперёд. — Не здесь, — сказал Давид, перехватывая её за запястье. — Идём. — Куда? — В самое безопасное место во всём здании. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Туда, куда никто не войдёт без стука и молитвы. Кабинет Микаэля. Они проскользнули внутрь бесшумно, как тени. Давид закрыл дверь и повернул замок — сухой щелчок прозвучал в тишине оглушительно громко, словно выстрел. — Ты уверен? — спросила Одри, оглядывая идеально прибранное пространство начальника. — Если он узнает, что мы осквернили его святая святых... — Не узнает. — Давид уже наступал на неё, загоняя вглубь комнаты. — А если и узнает — переживёт. Он ангел, ему положено прощать. Он прижал её к двери — той самой, которую только что запер. Прижался всем телом, давая почувствовать твёрдую, каменную силу своего возбуждения, упирающегося ей в живот. — Я чуть не сошёл с ума, — выдохнул он, прокладывая дорожку из поцелуев по её шее к плечу. — Когда мы там стояли, прижатые друг к другу, и я чувствовал, как ты дрожишь в моих руках… — Я дрожала не от страха, — призналась она, запуская пальцы в его волосы и слегка оттягивая их назад. — А от чего же? — Он поднял голову, заглянул в её расширенные зрачки. — От того, как твоё тело вжимало меня в стеллаж. Как твои руки держали меня, не давая пошевелиться. Как ты дышал мне в шею, обжигая кожу. — Чёрт, Одри. — Он шумно выдохнул ей в губы. — Ты меня убьёшь когда-нибудь. Она усмехнулась и резким движением стянула с него рубашку, которую так и не успела снять до появления Рафаила. — Не дождёшься. Дальше всё понеслось как в тумане — горячем, липком, безумном. Он раздевал её жадно, но без грубости. Каждое движение было выверенным и точным. Свитер полетел в сторону кресла Микаэля, мягко приземлившись на подлокотник. Джинсы с тихим шорохом упали к её ногам, обнажая стройные бёдра. Бюстгальтер расстегнулся одним ловким движением пальцев. — Ты такая красивая, — выдохнул он, отступая на шаг, чтобы окинуть её взглядом, в котором смешались благоговение и голод. — Каждый раз, как в первый. — Льстец. — Реалист. Он опустился перед ней на колени, словно перед алтарём. Одри ахнула, когда его горячие губы коснулись её живота, чуть ниже пупка. Медленно, очень медленно он целовал каждый сантиметр кожи, спускаясь всё ниже. Его язык прошёлся по линии бикини, обвёл контур кружева, заставляя её вздрагивать и хвататься за его плечи. — Давид… — Тихо, — прошептал он, отрываясь на секунду, и его дыхание опалило влажную кожу. — Ты помнишь, где мы находимся? Если кто-то услышит… — Не услышит, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул. — Вот именно. — Он усмехнулся и продолжил своё мучительно-сладкое исследование. Он стянул с неё последнюю преграду. Его язык нашёл самую чувствительную точку, и Одри закусила губу до боли, чтобы не закричать в голос. Пальцы вцепились в его волосы, прижимая его голову ближе, а он только усиливал напор, менял ритм, то дразня медленными кругами, то набрасываясь с жадной настойчивостью. Он явно наслаждался её попытками молчать, чувствуя, как напрягаются мышцы её бёдер под его ладонями. — Какая же ты вкусная, — выдохнул он, поднимаясь и вытирая влажные губы тыльной стороной ладони. — Я готов вечность провести вот так. — Иди сюда, — прошептала она, притягивая его к себе для поцелуя, пробуя собственный вкус на его губах. Она развернула его и усадила в кресло Микаэля — огромное, кожаное, начальственное. Затем, глядя ему прямо в глаза, оседлала его бёдра. — Теперь моя очередь командовать, — сказала она, проводя ноготками по его груди. Она опускалась медленно, очень медленно, позволяя ему почувствовать каждый сантиметр погружения. Он смотрел на неё снизу вверх, тяжело дыша, и в его глазах горело такое пламя, что, казалось, сейчас вспыхнут шёлковые шторы на окнах. — Одри… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Что? — Она наклонилась, касаясь губами его губ, но не давая поцеловать. — Хочешь, чтобы я двигалась быстрее? — Да. Прошу. — Не слышу. — Одри, пожалуйста! — прорычал он, но тут же прикусил язык, вспомнив, где они находятся. Она удовлетворённо усмехнулась и, наконец, ускорилась. Они двигались в унисон — быстро, глубоко, ритмично. Кожаное кресло Микаэля поскрипывало в такт их движениям, и от осознания того, что они занимаются любовью в кабинете начальника, в его кресле, на грани разоблачения, ощущения становились только острее, ярче, контрастнее. Она насаживалась на него, выгибая спину, он встречал её движения резкими толчками бёдер, впиваясь пальцами в её ягодицы. — Я сейчас… — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую спираль. — Я тоже, — прохрипел он. — Давай вместе, иди ко мне. Она рухнула ему на грудь, и он поймал её стон своим ртом, заглушая его поцелуем. Они кончили одновременно: её тело сотрясала крупная дрожь, разряд за разрядом прокатываясь по позвоночнику, а он излился в неё с глухим рычанием, утонувшим в изгибе её шеи. Несколько бесконечно долгих секунд они сидели неподвижно, тяжело дыша, переплетённые руками и ногами, оглушённые произошедшим. — Чёрт, — выдохнул Давид, приходя в себя. — Это было… неописуемо. — Безумно, — согласилась она, уткнувшись носом в его потную шею. — Ты как, в порядке? — Ноги не держат. Вообще. — Мои тоже подкашиваются. Он помог ей подняться, придерживая за талию, встал сам, поправляя одежду. Оглядел поле боя: разбросанная по кабинету одежда, сдвинутые на столе бумаги, кресло со смазанным отпечатком их тел. — Надо прибраться, — сказала она, собирая волосы в хвост. — Надо, — согласился он. — Но сначала… Он снова прижал её к себе, поцеловал — медленно, благодарно, уже без прежней животной страсти, но с огромной нежностью. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Даже когда мы рискуем остаться без работы. — Я тоже тебя люблю. — Она улыбнулась. — Даже когда ты подбиваешь меня на авантюры. — Я не подбиваю. Я предлагаю выбор. — Звучит как одно и то же. — Спорим? — Не сейчас. — Она чмокнула его в кончик носа. — Давай заметать следы.

†††

Они привели кабинет в божеский вид за десять минут. К счастью, ничего не сломали и не испортили. Только кресло Микаэля теперь хранило их общий запах — но это, надеялась Одри, выветрится к утру. — Идём? — спросил Давид, когда они выскользнули в тёмный коридор. — Идём. — Она взяла его за руку, переплетая пальцы. — А как же отчёты? — Завтра. — Он сжал её пальцы. — Микаэль переживёт. У него запас ангельского терпения. Они вышли из агентства, сели в машину. Всю дорогу молчали, только держались за руки, глядя на проносящийся за окном ночной город. Уже дома, в прохладных простынях, она прижалась к его горячему боку и спросила: — А если бы нас всё-таки застукали? — Кто? Рафаил? — Он усмехнулся. — Он бы вспыхнул, как спичка, и ретировался со скоростью света. — А Микаэль? — Микаэль бы сделал вид, что ничего не заметил. — Давид погладил её по спине, успокаивая. — Он архангел, но не дурак. Понимает, что происходит между людьми. — А если бы кто-то другой? — Например? — Например, Фелония. — Фелония бы устроила овацию и потребовала бы «бис». — Он тихо засмеялся. — Она обожает подобные зрелища. Она улыбнулась и уткнулась носом ему в грудь, вдыхая родной запах. — Я люблю тебя, — сказала тихо, почти в сон. — Я знаю. — Просто чтоб ты помнил. — Я помню. — Он поцеловал её в макушку. — Всегда помню. Они заснули только под утро, так и не разжав объятий. А утром её разбудило короткое сообщение от Микаэля: «Кто-то сидел в моём кресле. Оно благоухает духами Одри и твоим парфюмом, Давид. В следующий раз, будьте так любезны, выбирайте диван в приёмной. Он шире». — Он знает, — прошептала Одри, показывая ему экран телефона. — Конечно знает. — Давид улыбнулся, даже не открывая глаз. — Он ангел. Они всё знают. — И что теперь будет? — Ничего. — Он поцеловал её в висок. — Просто впредь будем аккуратнее. — Обещаешь? — Обещаю. — Он подмигнул. — Ну, или почти обещаю. Она закатила глаза, но улыбнулась. — Я люблю тебя, дурак. — Я тоже тебя люблю, ведьмочка.