Правило нулевого проводника

Утро следующего дня началось с того, что Ноа проснулся за пять минут до будильника. Он всегда так просыпался — внутренние часы работали с точностью атомных, даже когда он валился с ног от усталости. Пять минут до сигнала, чтобы успеть полежать в тишине, собраться с мыслями, настроиться на день. Это был его ритуал, его маленький якорь в мире, где всё постоянно менялось и требовало внимания. Он открыл глаза и уставился в белый потолок. Где-то за окном уже шумел город, но в номере было тихо. Подозрительно тихо. Ноа повернул голову и посмотрел на соседнюю кровать. Финн спал. Он спал как-то по-особенному шумно — раскинувшись звездочкой, занимая больше места, чем полагалось одному человеку, свесив одну ногу с кровати и приоткрыв рот. Одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась где-то в изголовье, смятая в комок. Финн что-то бормотал во сне, периодически всхрапывал и чмокал губами. Выглядело это одновременно комично и жалко. Ноа отвернулся. Ему не было дела до того, как спит его сосед. Главное, что тихо. Ну, относительно тихо — бормотание не в счет, оно было тише, чем обычная дневная болтовня Финна. Он полежал еще пару минут, потом аккуратно встал, стараясь не шуметь, и прошел в ванную. Умылся, почистил зубы, расчесал волосы. Посмотрел на себя в зеркало — лицо бледное, под глазами тени, губы обветренные. Спать надо больше, но когда? Вечером работа, ночью мысли, утром снова работа. Замкнутый круг. Он вышел из ванной, уже одетый в чистые джинсы и футболку, и глянул на часы. Половина восьмого. В девять у них общий сбор в конференц-зале — знакомство с командой, распределение обязанностей, бесконечные презентации того, чем они будут заниматься ближайшие две недели. Ноа внутренне содрогнулся. Он ненавидел эти сборы. Ненавидел сидеть в душном зале, слушать чужие речи, делать вид, что ему интересно. Но надо. Контракт, мать его. Он подошел к своей кровати, чтобы взять ноутбук и набросать план действий, и тут заметил, что на тумбочке лежит его телефон, которого там быть не должно. Ноа нахмурился. Он точно помнил, что вчера поставил телефон на зарядку возле окна. А теперь он лежит на тумбочке. И провод от зарядки болтается рядом, воткнутый в розетку, но сам телефон отключен. Ноа взял телефон в руки. Экран загорелся, показывая время и уведомления. Батарея — семьдесят процентов. Он точно ставил его на зарядку вчера, и он должен был зарядиться до ста. Кто-то отключил его? Зачем? Он перевел взгляд на спящего Финна. Тот по-прежнему лежал, посапывая и не подозревая, что на него смотрят. Ноа почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он терпеть не мог, когда трогали его вещи. Не потому что он был собственником или параноиком. Просто его вещи — это его личное пространство, его границы, его крепость. И когда кто-то вторгался в эту крепость без спроса, он воспринимал это как личное оскорбление. Он мог бы разбудить Финна и спросить прямо. Но будить кого-то ради выяснения отношений было выше его сил. Он просто молча положил телефон в карман, взял ноутбук и вышел из номера, старательно хлопнув дверью чуть громче, чем следовало. Пусть просыпается. Ему же на сбор тоже надо. В конференц-зале уже было полно народу. Ноа пробрался на свободное место в углу, у стены, откуда открывался хороший обзор на всех, но сам он оставался в тени. Поставил ноутбук на стол, открыл, сделал вид, что работает, хотя на самом деле просто смотрел в одну точку и ждал начала. Народ прибывал. Кто-то здоровался, обнимался, шумел. Ноа ловил на себе любопытные взгляды, но игнорировал их. Он привык. Вечно на него смотрят как на диковинного зверя в зоопарке — а, это тот самый молчаливый Шнапп, который почти не дает интервью и ходит с наушниками. Да, тот самый. Идите мимо. Он краем глаза следил за дверью. Финна не было. Прошло пять минут, десять. Началась презентация, ведущая что-то вещала про расписание и правила поведения. Ноа слушал вполуха, отмечая про себя важные пункты, но одна мысль не отпускала: где этот придурок? Ему не было дела до Финна, конечно. Абсолютно. Но они соседи. Если Финн опоздает, организаторы могут спросить Ноа, где его сосед. А Ноа ненавидел отвечать за других. У него и своих проблем хватало. Прошло полчаса. Дверь скрипнула, и в зал влетел взлохмаченный Финн. Он был в мятой футболке, с красными глазами и явно только что вскочил с кровати. В руках он сжимал телефон, на который то и дело поглядывал, и вид у него был такой растерянный, будто он не понимал, где находится и как сюда попал. — Извините! — выпалил он, обращаясь к ведущей. — Проспал, будильник проеб... простите, не сработал! Кто-то хихикнул. Ведущая натянуто улыбнулась и указала на свободное место. Финн плюхнулся на стул и только тогда заметил Ноа, сидящего в углу. Их взгляды встретились. В глазах Финна мелькнуло что-то вроде «о, привет», но Ноа отвернулся первым. После презентации всех распустили на обед. Ноа собирал вещи, когда к нему подлетел Финн. Возбужденный, взъерошенный, с той самой дурацкой улыбкой, которая, кажется, никогда не сходила с его лица. — Ты почему меня не разбудил? — спросил он без предисловий. — Я чуть не проспал все на свете! Ноа даже не повернулся. Он продолжал укладывать ноутбук в рюкзак. — Я тебе не нянька. — В смысле? — Финн опешил. — Мы соседи! Ты видел, что я сплю, и не мог толкнуть? У меня будильник, блин, сдох! Я на него полагался! — Это твои проблемы, — Ноа закинул рюкзак на плечо и наконец посмотрел на Финна. Взгляд у него был холодный, спокойный, как у удава, глядящего на кролика. — Я не обязан следить за твоим расписанием. Финн на секунду потерял дар речи. Его лицо дернулось, улыбка сползла, сменившись сначала недоумением, а потом злостью. — Слушай, — начал он, понижая голос, но в нем явно закипала ярость. — Я понимаю, ты любишь тишину и все такое. Но мы живем в одной комнате. Мы могли бы помогать друг другу хотя бы по мелочи. Я бы тебя разбудил, если бы ты проспал. Потому что я не мудак. — Я не просыпаю, — Ноа пожал плечами. — И не прошу будить меня. Так что претензии сними. Он развернулся и пошел к выходу, но Финн схватил его за локоть. Хватка была крепкой, почти болезненной. Ноа замер и медленно перевел взгляд на руку Финна, потом ему в лицо. — Убери руку. — Не уберу, пока не скажешь, в чем твоя проблема, — Финн не отступал. В его глазах горел азарт, смешанный с обидой. — Я пытаюсь с тобой дружить, не лезу в душу, а ты ведешь себя как ебучий кусок льда. Что я тебе сделал? Что? Ноа молчал несколько секунд, сверля его взглядом. Потом очень спокойно, очень тихо сказал: — Во-первых, убери руку. Во-вторых, я не просил с собой дружить. Я вообще ничего не просил. Мне от тебя нужно только одно — чтобы ты не трогал мои вещи и не орал по утрам. Все остальное — твои тараканы. Разбирайся с ними сам. Он выдернул локоть и вышел, оставив Финна стоять посреди опустевшего зала с открытым ртом. В номере Ноа просидел до вечера. Он не выходил даже на ужин — не хотелось сталкиваться с соседом раньше времени. Работал над музыкой, правил текст, переставлял аккорды. В наушниках играло что-то тяжелое, с искаженными гитарами, под стать настроению. Он знал, что был резок. Знал, что мог бы объяснить мягче. Но его бесило, когда люди лезли в его пространство без спроса. А Финн лез. Лес руками, лез разговорами, лез своим дурацким печеньем и попытками подружиться. И эта история с телефоном... Ноа был почти уверен, что телефон переложил именно Финн. Может, хотел зарядить свой и перепутал? Может, просто трогал от скуки? Неважно. Важен факт: чужие вещи трогать нельзя. Это база, это азы, это должны в школе объяснять. Когда стемнело, дверь открылась. Вошел Финн. Он был тихий, какой-то прибитый, без своей обычной энергии. Не глядя на Ноа, прошел на свою половину, сел на кровать и уставился в стену. Ноа ждал. Он ждал новой атаки, новых претензий, нового потока слов. Но Финн молчал. Просто сидел и смотрел в одну точку. Это было даже хуже, чем если бы он орал. — Есть хочешь? — вдруг спросил Финн, не поворачивая головы. Голос у него был странный — хриплый, сдавленный. Ноа не ответил. Он снял наушники, отложил гитару и посмотрел на соседа. Тот сидел ссутулившись, обхватив голову руками, и его плечи мелко подрагивали. — Эй, — сказал Ноа осторожно. — Ты как? Финн дернул плечом, не поднимая головы. — Нормально. — Не похоже. — А тебе не все равно? — Финн поднял голову, и Ноа увидел его лицо. Оно было красным, глаза опухшие, на щеках мокрые дорожки. Финн плакал. Прямо сейчас, не скрываясь, не пытаясь улыбнуться и сделать вид, что все нормально. — Ты же сам сказал — это мои тараканы. Вот я с ними и разбираюсь. Не мешаю тебе. Ноа почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Он не любил, когда люди плакали при нем. Это вызывало чувство беспомощности и желание сбежать. Но сейчас сбежать было некуда — это была его комната. — Слушай, — начал он, подбирая слова. — Я не хотел... — Хотел, — перебил Финн, вытирая лицо рукавом. — Хотел именно этого. Чтобы я отстал. Чтобы не лез. Ну так радуйся. Я отстану. Буду тихо сидеть в своем углу и не отсвечивать. Доволен? Он встал и направился в ванную, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Ноа остался один. В комнате было тихо — впервые за эти дни по-настоящему тихо. И эта тишина давила сильнее, чем любая болтовня. Он снова надел наушники, включил музыку, но она не спасала. Мысли крутились вокруг одной и той же сцены: лицо Финна, мокрое от слез, его слова «ты же сам сказал — это мои тараканы». Ноа действительно так сказал. И это была правда. Его не должно волновать, что там у соседа за проблемы. Так почему же волнует? Он просидел в наушниках еще час, но музыка не лезла. В конце концов он снял их, отложил гитару и просто лег, глядя в потолок. Из ванной не доносилось ни звука. Финн, видимо, заперся там и не собирался выходить. Ноа посмотрел на часы — половина двенадцатого. Завтра снова вставать рано. Надо спать. Он закрыл глаза, но сон не шел. В голове крутилась мелодия — не его, какая-то чужая, грустная, тягучая. И под эту мелодию он вдруг понял, что вел себя как мудак. Да, его бесило, что лезут в личное пространство. Но Финн не лез со зла. Он просто был таким — открытым, дурацким, пытающимся дружить со всем миром. И его метод «отшить, чтобы отстал» сработал слишком хорошо. В двенадцать ночи дверь ванной наконец открылась. Финн вышел — с мокрым лицом, опухшими глазами, но уже более-менее собранный. Он молча прошел к своей кровати, лег, отвернулся к стене и накрылся одеялом с головой. Ноа смотрел на этот темный комок и не знал, что сказать. В его лексиконе просто не было слов для таких ситуаций. Он умел говорить о музыке, о работе, о погоде. Он не умел утешать. Не умел извиняться. Не умел признавать, что был неправ. Поэтому он просто лежал и молчал. Прошло минут двадцать. Тишина стояла гробовая, только где-то за окном шуршали пальмы. Ноа уже начал проваливаться в сон, когда вдруг услышал тихий голос Финна: — Ноа? Он вздрогнул и открыл глаза. — Что? — Извини, — голос Финна был хриплым, сонным, но искренним. — Я не должен был на тебя орать. Ты прав — ты мне ничего не должен. Просто я... привык, что люди вокруг меня хотят общаться. А ты не хочешь. И это нормально. Я просто не сразу понял. Ноа не знал, что ответить. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я тоже извиняюсь, — выдавил он наконец. — Я был резким. Но я правда не люблю, когда трогают мои вещи. Ты вчера мой телефон перекладывал? Пауза. Финн приподнялся на локте и посмотрел на него в полумраке. — Телефон? Не трогал я твой телефон. Зачем он мне? Ноа нахмурился. — Он лежал на тумбочке утром. Хотя я оставлял его на зарядке у окна. — Я вообще не подходил к твоей тумбочке, — Финн покачал головой. — Может, сам переложил во сне? Со мной бывало — встаю ночью попить, а утром вещи не там, где оставлял. Ноа задумался. Такое действительно могло быть. Он иногда ходил во сне в детстве, но думал, что перерос. Хотя стресс, смена часовых поясов — всякое бывает. — Ладно, — сказал он. — Забудь. Финн кивнул и снова лег. Тишина повисла между ними, но теперь она была другой — не враждебной, а просто... тишиной. — Спокойной ночи, — сказал Финн в стену. — Ага, — ответил Ноа. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, впервые за долгое время.