Брат для Декстера

Холод ножа, пронзающий центр низменной юдоли, разрастая по груди кровавым плющом полное высвобождение воли, сковывал пространство скученной комнаты, сожрал прошлое, дезинтегрировал его, и вылил апофеозом триумф, став отправной точкой для нового цветения. Танат, забравший суррогата, коим являлась Дебра, некогда полная слепой любви к своему «брату» — стала квинтэссенцией собственного мира настоящих братьев, без которой невозможно было бы воссоздать Эдем на мертвой, шевелящейся червями и пропитанной кровью матери, почве, полной надрывного и дышащего чаяния любви. Парализующий холод, обволакивая, пытался протиснуться под слой эпидермиса, будто желая коснуться и проверить существование идеологической души, обрушился на Декстера, как только в его сознании пришло осознание содеянного. Энтропия была уничтожена, ликвидирована и лишена права называться сестрой. Экстатическое упоение, почти отведенное от реальности, пронзило Брайана, прижавшегося к спине своего младшего брата. Его ладонь чувствовалась холодно и даже безжизненно на кисти рук Декстера, ранее сжимающего нож с ретивой решимостью, высвобождая катарсис. Смерть Дебры, этого плацебо, стала венцом торжества во мраке холодного воздуха контейнера, в котором когда-то зародилась таинственная, жестокая сущностью, поглотившая сердца двух братьев, увековечив своё существование где-то глубоко под кожей. — Ты это чувствуешь?.. — голос Брайана нарушил могильную и кульминационную тишину пространства, отдаваясь в сознании Декстера возможностью вернуться обратно в реальный мир. — Это свобода, младший брат. — его пальцы плавно, словно проводя невидимую линию на ткани, перебрались на плечо Декстера, сжимая его с силой, нужной для того, чтобы утвердить правдивость реальности, но с учтивым собственничеством, говорящим о том, что отныне Декстер будет принадлежит только Брайану. Больше никому. Убийство Дебры для Брайана являлось не столько избавлением от лжи, сколько началом импликации, выводящей дистинкции между настоящим миром Декстера и миром, в котором он жил со своей «сестрой». Дебра — деприва Декстера, деперсонофицирующая его личность, которой так восхищается и с которой так страстно, безудержно алкая, стремился консолидировать Брайан. — Это конец… — пронзающий холод голос Декстера был подобен карающему лезвию ножа, воткнутому в грудь бывшей сестры, такой тихий и такой…желанный. Теперь любовь к Дебре стала иной: она была на том свете, а он — на этом. Только поэтому Декстер и полюбил её вновь. — Это только начало, — рука, сжимающая плечо младшего брата, мягко скользнула вниз, накрывая своей ладонью кисть руки Декстера и отрывая её от рукоятки ножа, чтобы прижать ладонь своего младшего брата к его собственному сердцу. — Твоё сердце стучит так громко, потому что оно наконец обрело настоящую любовь. Декстер не мог не проверить словам Брайана. Любовь — это настоящая семья, в мире которой апостолом был Брайан. Смотря на Дебру, Декстер чувствовал лёгкость пустоты, которая перестала быть громоздкими грузом, зияя пустой кровоточащей раной, сердца, качающего кровь с таким надрывом, но теперь бьющимся новым пульсом. — Ты поменял её короткую жизнь, её короткую любовью на нашу огромную, вечную, — тихий смех Брайана у Декстера на затылке ощущался приятной щекоткой, почти лаской, если бы тебя гладила нежная девичья рука. — Её больше нет. Ты сделал правильный выбор, Декстер. И ведь действительно. Декстер должен был быть навеки обречен находиться в оковах Кодекса — моратория на свободу и волю; но теперь, когда вместе с Деброй умер и Кодекс, снялся запрет и на всё остальное, что так отчаянно скреблось внутри Декстера, царапая невидимые стены его разума, вожделея вырваться, разорвав барьер, открывавшийся только кровью. — Скоро ты почувствуешь, каково это — быть в мире красивых уродом. — Жестокие слова Брайана не задели Декстера, а лишь открыли ему больше правды на то, кем он действительно был. Брайан резко развернул Декстера лицом к себе, сжимая руками до побеления костяшек пальцев ткань его одежды. Декстер лицезрел в отражении глаз Брайана свою истинную натуру. Он увидел в брате себя. Тёмный Попутчик сел за руль, но на этот раз навсегда, восходя на престол, коронуя себя новым творцом и сбрасывая с себя титул плазмодии. Они не стали ждать подходящего момента — когда он уже был идеален — или голосов поддержки в собственных головах. Их губы и тела были подобны пазлу, элементы которого состояли только из двух кусочков, образуя единое и невообразимо прекрасное творение целостного уродства. Поцелуй был наполнен жаром и жаждой, тоской ста лет одиночества и всепоглощающей, хоть и табуированной, не знающей границ, любовью. Пространство резко резонировало своим холодом с жаром, исходящим от двух исстрадавшихся, искалеченных жизнью людей, которые уже не могли остановиться на одном только поцелуе. Шевелящееся ощущение чувствовалось висцеральной болью, обжигающей внутренности, а влечение вкусить тьму друг друга, почувствовать её кончиками пальцев и сплестись с ней воедино, образовав комок греховных желаний — это празднество, брачная ночь двух навечно обрученных монстров. Брайан отдал Декстеру власть, позволил тому повалить себя на холодный, застеленный пленкой пол контейнера. Между ними исчезло расстояние, как исчезала одежда на телах друг друга, исчезла Дебра — прекрасная в своём вечном покое. Позабыв обо всём, они предались совместной страсти. Руки Декстера — такие грубые, но одновременно дарующие любовь — вкушались Брайаном, как вкушалась маммона для сребролюбца — единственное, что имело значение в жизни. — Давай. Давай сделаем это вместе. — Декстер не терял ни минуты, раздевая брата с ненасытной жаждой проникнуть в него, закрепить их союз и пометить друг друга этим патологическим актом соития, пропитанного совокупной мономанией их душ. Член, налитый кровью, животным вожделением, восходил на стадию приапизма. Ритмичные толчки Декстера, входящего и выходящего из брата, ощущались поразительно прекрасно — такое никогда не смогла бы дать ни одна женщина, будь она самим суккубом. Брайан не мог сдерживать стоны удовольствия. Раньше это могло только сниться, раньше он мог только мечтать об этом, фантазируя анаморфические сценарии ночью перед сном или во время своей работы над очередным подарком для своего братишки. Хотелось глубже, хотелось быстрее. Никогда в жизни Декстер не занимался сексом так, как сейчас со своим братом. В сексе с ним он сумел почувствовать высшую точку любви, завладеть ею и, отдавшись страсти, насытиться дивным телом брата, которое в моменте казалось изваянием, глядя на которое ощущаешь себя Пигмалионом, обожествляющим свою Галатею. Все эти чувства Декстер теперь мог назвать одним словом — любовь. Декстер чувствовал, кончая в тепло своего брата, как всё старое уходит вместе со спермой из его организма, и как приходит свобода, подобная оргазму в этом моменте — реальная и прекрасная. Это было подобно Раю, в волнах которого хочется утопать вечно. *** Толстая, налитая серебром Луна, беспрерывно молчала, освещая двух братьев, сбрасывающих в толщь Атлантического океана разбитую маску, денотатом которой была ложь. И Декстер понял, что смерть — это не только конец или нож, разрывающий грудную клетку, а начало чего-то нового и настоящего. По-настоящему родного.