Июль

Жан мало курил, пока они не начали работать вместе. А потом случились балконы и углы улиц с болтливым напарником, предлагающим свои сигареты. Гарри почти любовно вертел в больших пальцах тоненькую белую палочку, поджигал себе и помогал Жану, когда сдружились. Всё тянул-тянул одну за другой, если разговор случался по делу, вонял дымом. Викмар краем глаза следил, чтобы легкие у него не превратились в два слипшихся мешка: вовремя отбирал пачку. Он пытался противиться чужой привычке, но каждый раз соблазн был слишком велик. Больше на балконе участка его никто не донимал своими озарениями и сигарет не предлагал. Жан даже отвык использовать собственную зажигалку. Гарри теперь ходил сюда один раз в день и только с лейтенантом Кицураги. Они о чем-то щебетали: больше Гарри, меньше его новый напарник. Дюбуа не был хмур и молчалив. Прихрамывал от ранений, всё ещё носил на себе следы недавнего запоя, но никогда не мрачен, как накануне Мартинеза. Да, Жан, ему нужен был такой спокойный, собранный человек. Твои мокрые глаза и пощечины нихуя не способствовали стабильной психике. Ты не умел поддержать, ты молча таскал его тело с улицы и выгораживал перед капитаном, а потом обвинял и орал, пока были силы. Только посмотри на лейтенанта: сам профессионализм. Осторожные улыбки, одобрительные кивки. Ты вообще умеешь так ласково улыбаться кому-то? Они даже плечами друг к другу прижимались от холодного апрельского ветра. Ветер вообще-то нёс свежестью, которая тебе так нравилась, но ты ничего не замечал кроме сраной оранжевой курточки возле Гарри. Жан часто отшатывался к ближайшей двери, стоило завидеть Гарри с его почти постоянным спутником, и наоборот. Дюбуа, казалось Жану, совсем не хотел контактировать со своим сателлит-офицером. Может, сквозь амнезию что-то пробирало отрывочным воспоминанием, может, просто нашел подходящего напарника, и теперь не было нужды цепляться за последний вариант. Жан иногда ловил его взгляды, этого нового, слабо знакомого человека со старым именем «Гаррье Дюбуа», который едва знал прошлую жизнь. Что-то больно перехватывало в горле и тянуло, грозясь разорвать. Они здоровались, но теперь рукопожатие было формальным. Жан больше не готовился к внезапной попытке поперебирать в сжатой ладони его костяшки. Не ждал панибратского «Привет-привет!» на рабочем месте. Может, у Гарри было что-то написано на лице, но Жан не задерживался там. Однажды поймал бесполезное сожаление, и больше не хотел смотреть. Он пытался вдолбить себе в голову, что нужно идти дальше. Но каждый раз происходило одно и то же. Старые привычки звали проворчать почти не злое замечание. Дюбуа пролетал куда-то мимо его стола к другому месту, и «подожди» стучалось в зубы. Даже уставший, Гарри иногда шутил, ободряя Кицураги, и Жану хотелось сделать что-нибудь ужасное, лишь бы они заткнулись. Эти шутки не тебе. Ты, истеричка, оставил его в марте одного, и от мысли, что Гарри доведет свои попытки убиться до конца, тебе эгоистично становилось легче, пока совесть и страх за него не начинали душить. Жан отгонял эти мысли в рабочий день и сосредотачивался на задаче, только вечерами они из черепа скреблись в веки, мешали спать. А порой, когда офицер был достаточно вымотан, чтобы не думать, Гарри из прошлого вылезал в воспоминании, перетекающим в сон. Был июль, и ехать по жаре в нагревающейся на солнце машине стало так неприятно, что запротестовали одновременно нервы Жана, Гарри и двигатель кинемы. Пришлось выскакивать из адской металлической коробки у озера, чтобы потратить минут тридцать на охлаждение радиатора и собственных голов: спор касательно опроса потенциальных свидетелей в духоте грозил перерасти в драку. —Ну твою-то мать а, — Дюбуа вертелся с плотной тряпкой у крышки, гадая, когда же внутренности остынут, чтобы можно было вскрывать. — Антифриз дай. –О, теперь ему нужен антифриз. Может, водичку позаливаешь? — Жан ехидно ухмыльнулся. — Можно бегать вниз-вверх с трассы к тому водоёму, тренер. Ты справишься. Гарри что-то проворчал себе под нос и благоразумно отошел от вскипающей машины. –Хорошо, моя королева канистр, я экономный и недостойный вашей милости плебей. Своим мудрым советом вы уберегли нас от передвижения на любимых резвых скакунах, еле догоняющих автобус. А теперь одарите меня половиной своего царства. –Ты совсем что ли? Обвариться захотел? Это кинема, а не сраный стас-райко. Подожди минут двадцать. –Да ладно, не так сильно мы ее загнали, — Гарри пожал плечами и подтянул завернутые до колен форменные брюки. Отвернулся к озеру, теребя воротник рубашки. Это можно было принять за согласие. — Жарко… –Э… Ты сейчас реально полезешь туда? — Жан уставился на голубовато-серый диск водоёма. Солнечные лучи отражались серебряным блеском у берега, куда слабо плескались волны. –Пошли. Время есть. Лучше будет думаться, — его напарник уже стянул рубашку и боролся с ремнем. –Если от твоей мокрой задницы сиденье начнет нести тиной… –Отвлекись от моей задницы и пошевели мозгами по поводу продавца, если не хочешь купаться. Он что-то недоговаривает. Я в журнале пометил тебе карандашиком. В отчет не надо, это я так… На сегодня по записям с магазина хватит, — форма полетела на заднее сиденье, Гарри полетел к воде, спрыгивая по покатому берегу. –Не… Блять… — Жан не нашёлся, какое конкретно из нескольких возражений выбрать, поэтому просто издал тихий разочарованно-рычащий звук. Может, стоило послушать Гарри? Рубашка от пота уже липла на спину… –Ключи в кармане брюк! — крикнул Дюбуа издалека, словно читая мысли. Вода, благо что не морская, облизывала бледные ноги, песок забивался под одежду. В озеро Жан лез только из практических соображений: чтобы спастись от жары. Потом он сидел на берегу, вычерчивая веткой нервные каракули и ожидая, пока наплескается Гарри. Тот времени не терял и то нырял, то плавал на спине, как морж, то звал участвовать в этих игрищах Жана. Иногда казалось, что старше на почти десять лет был он, а не Дюбуа. Жан развалился на траве с усталым вздохом и гипнотизировал пялящихся на него стрекоз. Солнце охлажденное тело не сжигало, а мягко обнимало теплом. Было неуютно лежать так в рабочий день, но угрюмо стоять у на время пришедшей в непригодность машины — еще тупее. Вот они, слуги закона: бегают в трусах у воды, как мальчики лет одиннадцати. — Ну чего? — от Гарри всё-таки несло хоть и не тиной, но влажной грязью. Берег им пришлось занять дикий и у самой дороги. — Подумал? –Не приплетай всем делам налёт тайны, это обычное хищение имущества. Но парень правда какой-то нервный. Тебе не показалось, что ему просто неуютно говорить с нами, потому что мы «мусора»? –Не похож он был на забитого мальчика. Или неприятные воспоминания о контакте с РГМ, или врал. Мне больше напоминало второе, держи в голове. Жану иногда виделся этот теплый июль, трава, стрекозы. Гарри бубнил своим приятным басом, размахивая в воздухе одной рукой, вычерчивая только ему понятные схемы. Они снова воняли озером, нехотя влезали в рабочую форму и ехали в участок с мокрыми волосами. Гарри вдумчиво кусал губу и одобрительно хлопал его по плечу за подсказки в расследовании. Иногда Жану снилось, что они так и лежат на берегу и никуда не едут, и не нужно приводить в строй машину, не нужно думать про сговор шпаны по ограблению. Им можно было не изучать трупы пьяных пересравшихся за деньги от утащенного людей. Ноги кололи ветки и камни, Жана тянули к озеру, мягко трогали губами его лоб. Голос рассказывал что-то странное: то про рыб, которые блестящим боком проходились по лодыжкам, то про облака, как-то по-особенному сложившиеся в красивое сочетание на голубом небе. Иногда голос с непосредственностью Гарри признавался, что очень любит обнимать людей, и Жана обхватывали знакомые руки. Мужчины стояли уже где-то в середине озера, как два камыша. Гарри начинал речь о том, что нет ничего важнее веры в чудо. Жан фыркал и вздыхал, его прижимали покрепче. В этом тепле он просыпался один, чувствовал лезущий из глотки всхлип. Плакать было так унизительно, что печаль скоро переходила в гнев. Жан, будучи воспитанным человеком, старался не будить соседей швырянием вещей среди ночи. Он избивал подушку, царапал предплечья. Однажды пытался расшибить себе лоб. Майской ночью долго смотрел на блестящий в лунном свете металл пистолета, почти до утра. Весна была действительно паршивой. Преступность не просто ожила, а начала групповую организованную борьбу друг против друга. Хотя Жан уже слабо различал грань между преступностью и объединением людей, решивших взять власть в свои руки под эгидой вождей. Это было закономерной в сложившейся ситуации гражданской войной. Работа начинала отнимать не часть свободного времени, а весь день. Милиция пыталась поддержать порядок в Ревашоле. Стало совсем некогда думать о чем-то кроме патрулей, вооруженных стычек, расследований, граничащих с партизанскими вылазками. После работы Жан брел на негнущихся ногах к дивану в участке, сваливался на него. Вспоминал, как начитался в детстве про партизан. По коридорам школы каждый год развешивали листовки с ребятами-героями революции. Ему было семь. Он с любопытством и ужасом разбирал по слогам истории мальчиков и девочек, которые совершали поджоги, подрывали себя на месте, занимались шпионажем, подвергались пыткам. Жан не верил, что люди могут выгонять других людей без одежды на мороз, выкалывать им глаза, что это делали дети и совершали с детьми. Он тогда быстро сбежал от плакатов, долго плакал от жалости. Умывался, зло растирая лицо, пока никто не заметил, что он ревет, будто девчонка. Потом Жан думал, как бы быстрее стать большим и сильным, способным помочь. Лишь бы никто не писал подобных историй. Он вырос, но нихера не большим и, по сравнению с теми, кто действительно влиял на ход событий, совсем не сильным. Вся возня в Ревашоле напоминала судороги перед последним издыханием. Жан не верил ни коллегам, ни Прайсу, ни РГМ, которая оловянным солдатиком таяла в огне. Засыпал он на два-три часа и уже без снов. Долг не позволял ему соскочить с иглы, на которую он сам радостно залез, поступая в военную академию. Жану уже было насрать на то, что происходит. Ничего хорошего не случалось и случиться не могло. Даже на Гарри больше не хотелось смотреть с тупой надеждой, что он распознает в раздраженном тоне и нахмуренных бровях нужду. Жан ни по кому не скучал, ничего не вспоминал. Ему было только стыдно перед Жюдит и её добрым уставшим лицом. Он должен был держаться с суровым видом и говорить её детям, иногда прибегавшим вместе с отцом к матери, чтобы они стали большими и сильными. Как настоящий *крутой* милиционер. Но он просто жалкий коп. Жан не мог даже обрадоваться маленьким успехам организации. Дела становились лучше, все шли дальше с надеждой. Кроме него. Жан где-то запнулся и сидел, не в силах встать. Он думал, что жалеет себя, и пытался подняться с этим отвращением, как с костылем. Ты не человек, Жан Викмар, ты мешок с бездной, в которую вытекает всё хорошее. У тебя всегда всё хреново. Даже у Гарри получилось найти нужного человека и стать лучше. Без тебя. Он вставал, ковылял немного, падал опять. Недосып и усталость однажды сказались на собранности: его всё-таки подстрелили во время задания. Так по идиотски, когда группе под его командованием уже удалось завершить миссию, что Жан презрительно заржал бы себе самому в лицо, если бы мог. Рано или поздно это должно было случиться. Жан не успел что-то предпринять, повалился на мокрый от крови асфальт. Из-за пробирающего холода захотелось единственной вещи: июля с голубым небом. Ему вдруг стало страшно умирать, но он больше ничего не мог сделать. Худой мужчина с трудом разлепил глаза в потолок лазарета. –Не шевелиться. Это обезбол, а не твое супер-тело, — голос Никса Готтлиба был скрипучим и режущим едва работающую голову. С таким не поспоришь.– Пулю вытащил, легкие не задело. Ребра поболят, но кость не раздробило. Тебе повезло, лейтенант. Жан ничего не понял из этого быстрого сухого доклада. Горло сжималось от жажды, голова кружилась. Кто-то сдавил его руку и быстро-быстро задышал. –Он не особо пришел в себя. Работай спокойно, я передам. –Как знаешь, Дюбуа.