Панды и Драконы

      Пак Сонхва сочетал в себе удивительные, порой противоречивые грани. Он мог до безумия любить громкую, пронзительную музыку, а уже вечером с утончённой нежностью исполнять сонаты Бетховена. Он смешивал то, что, казалось бы, смешивать категорически нельзя: на холсте он работал исключительно оранжевой и фиолетовой красками, и даже в этих, казалось бы, резких мазках, он видел нечто глубокое — их двоих.       Ким Хонджун всегда ассоциировался с чем-то ослепительно ярким. Хонджун — это всегда тепло. Хонджун — это вечная свобода. Хонджун — это летние закаты и рассветы, повторяющиеся семь раз в неделю. Хонджун — это мягкий, уютный свитер в суровую зиму, который никогда не колется. Хонджун — это любовь. Самая настоящая, искренняя.       И Сонхва был готов на всё, чтобы описать эту любовь самыми странными и необычными метафорами. В этой вселенной он сам — глубокий, насыщенный тёмно-синий цвет, странный и непонятный для большинства. Сонхва — это тёмное ночное полотно, раскинутое над всем сущим, а Хонджун — самая яркая, немеркнущая звезда на этом полотне.       Сонхва осознавал, что без этой звезды ему невыносимо тяжело. Сонхва понимал, что кроме Хонджуна его никто не примет таким, какой он есть…       Хонджун всю свою жизнь забивал на учёбу, рисовал драконов на стенах, лучезарно улыбался, дабы преподаватели простили какую-то шалость, и с бешеной скоростью катался на скейте, заливаясь смехом.       Сонхва уже не помнил, как влюбился в такого… в такого громкого, в такого шустрого, в такого улыбчивого, в такого рыжего… в такого Ким Хонджуна. Может, это чувство появилось с первого столкновения в коридоре, может, с первого «Привет, я Ким Хонджун, а ты?», а может, с одной простой клятвы:       «Ты же архитектор, да? Потрясно рисуешь все вот эти вот… дома. Клянусь, если построят дом с твоих чертежей, я с таким кайфом их украшу!»       Сонхва поплыл. Сонхва окончательно пропал.       С того самого дня Сонхва словно начал смотреть на мир глазами Хонджуна. Раньше он видел линии, перспективу, точность чертежей — идеальные, выверенные углы зданий. Теперь же в этих зданиях ему мерещились драконы…       Драконы Хонджуна были везде: в его старой потрёпанной тетради для скетчей, на полях конспектов по истории, которую он, естественно, игнорировал, и даже однажды тонкой гелевой ручкой на гипсе Сонхва, когда тот неудачно упал с лестницы. Хонджун тогда нарисовал крошечного, смешного дракончика, который обвивал его сломанную руку, и Сонхва почему-то не захотел его смывать, пока гипс не сняли. Драконы Хонджуна были невероятно живыми, сотканными из ярких линий и эмоций.       Сам же Сонхва в этом ярком мире чувствовал себя… пандой. Нет, он не был неуклюжим, скорее наоборот — двигался плавно и грациозно. Но внутри, в своей сути, он ощущал себя этим спокойным, немного отстранённым зверем, которому для счастья нужен бамбук, уют и… один конкретный рыжий дракон. Панда, которая нашла свой бамбуковый рай в объятиях настоящей бури. Он даже как-то обмолвился об этом Хонджуну, когда они лежали на крыше общежития и считали звёзды.       — Я как панда… — тихо сказал Сонхва, глядя в небо. — Медленный, всё время хочу спать и ем одно и то же.       Хонджун тут же перевернулся на живот и уставился на него своими огромными глазищами, в которых плясали отсветы фонарей.       — Панда? — переспросил он, и его губы расплылись в той самой улыбке, от которой у Сонхва подкашивались колени. — Самый милый зверь на планете? Значит, я буду твоим драконом.       Сонхва лишь улыбнулся в ответ, чувствуя, как тёмно-синяя гладь его души озаряется рыжими всполохами.       А в один день у Хонджуна появилась идея. Она пришла спонтанно, как и всё, что было связано с Хонджуном. Пролистывая ленту, он наткнулся на фото с пирсингом и, подскочив на кровати, воскликнул:       — Сонхва! А давай?       — Что «давай»? — настороженно спросил Сонхва, отрывая взгляд от эскиза небоскрёба.       — Пирсинг сделаем! Вместе! Это будет наш общий секрет! — Хонджун уже рылся в шкафу в поисках более-менее приличной одежды, чтобы не напугать мастера.       Сонхва внутренне сжался. Он не любил боль. Он любил тишину, покой и предсказуемость. Но, глядя на горящие глаза Хонджуна, он понимал, что не сможет отказать. Потому что Хонджун — это исключение из всех правил.       — Хорошо, — выдохнул он. — Но только если ты будешь держать меня за руку…       — Обижаешь! — Хонджун чмокнул его в нос. — Я буду держать тебя за обе руки и за сердце заодно!       В студии пахло антисептиком и металлом. Хонджун, который обычно носился ураганом, сидел на стуле непривычно тихо, сжимая побелевшими пальцами подлокотники. Ему прокалывали губу… Сонхва сидел напротив, поглаживая его колено, и с ужасом ждал своей очереди для прокола в пупке.       — Не больно, — прошептал мастер, но Хонджун уже зажмурился.       Когда игла вошла в кожу, Хонджун вздрогнул всем телом. Сонхва заметил, как на его глазах выступили слёзы. Ему явно хотелось заорать, выругаться, может быть, даже стукнуть кулаком по столу. Но он открыл глаза и встретился с обеспокоенным взглядом Сонхва. Он смотрел на него с такой нежностью и тревогой, словно самому делали больно. И Хонджун, стиснув зубы до скрежета, улыбнулся. Криво, дрожащими губами, но улыбнулся.       — Норм, — прохрипел он, сглатывая. — Комарик укусил. Теперь ты.       Сонхва, глядя на его бледное, но мужественное лицо, понял, что любит его ещё сильнее… Он видел эту борьбу. Видел, как Хонджун сдерживал крик, чтобы не напугать. И это было самым смелым признанием в любви из всех возможных.       Когда прокололи пупок Сонхва, он лишь тихо охнул и зажмурился, чувствуя, как Хонджун сжимал его ладонь так, словно от этого зависела его жизнь. Два серебряных колечка — одно в губе, другое внизу живота — стали их первой «парной» вещью.       — Мы как пираты! — довольно заявил Хонджун, когда они вышли на улицу, посасывая леденец, чтобы снять отёк. — Боевые ранения.       — Ага, — усмехнулся Сонхва. — Самые страшные.       А через месяц у Хонджуна появилась другая идея.       — Тату! — объявил он, влетая в комнату с глянцевым журналом. — Смотри, какие классные эскизы! Я хочу дракона! А ты?       Сонхва задумался. Мысль о татуировке зрела в нём уже давно, но он не мог подобрать образ. А потом вспомнил их разговор на крыше. Вспомнил, как Хонджун назвал его пандой.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Уверен, ты тоже понимаешь.       Хонджун набросал эскиз за вечер и протянул его Сонхва… Это был его дракон — стремительный, извивающийся, с огромными выразительными глазами, в которых читалась вся его хулиганистая, но бесконечно добрая душа... Но Сонхва заметил что-то необычное — панда. Она сидела верхом на спине дракона, вцепившись лапками в его чешуйчатый гребень и, судя по счастливой морде, получала от полёта невероятное удовольствие.       — Это… — У Сонхва перехватило дыхание, когда он увидел эскиз. — Это же мы?       — Мы, — кивнул Хонджун, улыбаясь. — Панда, которая наконец-то решилась прокатиться на своём драконе.       Через несколько часов они сидели на скамейке в парке. Хонджун, закусив губу от всё ещё саднящего ощущения, прижимался к плечу Сонхва. Под рёбрами у них красовался дракон с пандой на спине. И в этот момент, под тёплым летним вечером, они были просто двумя половинками одного целого — пандой и драконом, навсегда связанными друг с другом, пирсингом, татуировками и той самой огромной, всепоглощающей любовью, которую не нужно было больше описывать метафорами.       Она просто была.