My heart

Вечер в их квартире тянулся медленно и мягко, будто сам воздух решил стать нежнее. Свет от настольной лампы ложился тёплым золотом на волосы Шейна, и Илья уже несколько минут смотрел на него так, словно видел впервые. — Шейночка, — тихо произнёс он, будто пробуя слово на вкус. Шейн поднял взгляд. В его глазах не было раздражения — только привычная сдержанность, за которой Илья давно научился читать всё остальное. — Ты опять, — сказал он, но без настоящего протеста. Илья сел рядом, почти вплотную, так что их колени соприкоснулись. — Я не могу остановиться, — признался он. — Ты сегодня особенно… мой. Шейн нахмурился. — Что значит мой? Илья улыбнулся — мягко, без своей обычной дерзости. — Это значит, что ты — мой любимый человек. И когда я говорю «Шейночка», это как будто я заворачиваю тебя в одеяло. Только из слов. Шейн замолчал. Его пальцы медленно скользнули по столу, пока не коснулись руки Ильи. — Тогда… скажи ещё раз. Илья чуть приблизился, их лбы почти соприкоснулись. — Шейнушка, — прошептал он. — Мой хороший. Мой самый лучший. — Я не понимаю половину, — тихо сказал Шейн. — Я объясню. Мой хороший — это когда я смотрю на тебя и у меня внутри всё становится спокойным. Как будто всё правильно. Шейн вдохнул глубже. Его серьёзность треснула — совсем чуть-чуть. — А Шейнушка? — Это когда ты разрешаешь мне быть рядом. Когда ты смотришь на меня вот так… — Илья коснулся его щеки большим пальцем. — И я знаю, что ты тоже чувствуешь. Шейн закрыл глаза на секунду, прижимаясь к этому прикосновению. Он редко позволял себе быть таким открытым, но рядом с Ильёй это становилось естественным. — Ты слишком много говоришь, — пробормотал он. — Это потому что я слишком много люблю, — ответил Илья так просто, будто это был очевидный факт. Шейн замер. — Скажи по-русски. Илья улыбнулся, почти смущённо. — Я тебя люблю, солнышко. — Солнышко — это я? — Когда ты улыбаешься — да. Ты светишься. Шейн тихо усмехнулся. — Никто никогда не называл меня так. — Потому что никто не видел тебя таким, как я. В комнате повисла тишина — не неловкая, а густая, тёплая. Шейн притянул Илью ближе, обнимая его за талию. Его подбородок лёг на плечо Ильи, дыхание касалось кожи. — Тогда научи меня, — прошептал он. — Хочу понимать каждое слово. Илья повернул голову, их губы оказались совсем близко. — Любимый — это тот, без кого не можешь уснуть спокойно. — Любимый, — повторил Шейн, медленно, аккуратно. Илья улыбнулся так широко, будто выиграл финал. — А родной — это когда человек стал домом. Шейн смотрел на него долго, внимательно, словно запоминая каждую черту. — Родной, — сказал он уже увереннее. Илья не выдержал и поцеловал его — мягко, нежно, без спешки. Это был не поцелуй соперников, не вспышка адреналина. Это было тихое признание, сказанное губами. Шейн ответил сразу, крепче притягивая его к себе, словно боялся, что тот исчезнет. — Ты… — он сделал паузу, подбирая слова. — Ты тоже мой. Илья рассмеялся тихо, уткнувшись лбом в его лоб. — Тогда я буду звать тебя так каждый день. Шейночка. Любимый. Родной. — Только когда мы одни, — прошептал Шейн. — Конечно. Это наши слова. Илья провёл пальцами по его волосам, аккуратно, почти благоговейно. Шейн закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать — тепло рук, дыхание, тихий смех. — Скажи ещё что-нибудь, — попросил он неожиданно. Илья улыбнулся и прошептал прямо в его губы: — Моё сердце. Шейн не понял слов — но понял интонацию. И этого оказалось достаточно. Он поцеловал Илью снова, медленно, глубоко, будто отвечая на каждое ласковое прозвище без перевода. И в этот момент язык уже не имел значения.