stand by me

Гул заведшегося мотора представительского лимузина нарушает безоблачную тишину, накрывшую окрестности внушительного поместья в пригороде Лондона. Поежившись от апрельской прохлады, предательски ударившей в спину, Чонгук поправляет лацканы пиджака и натягивает ниже козырек фуражки. Оглянувшись на конюха, неторопливо причесывающего льнущую к его рукам лошадь, которую дочь хозяина обычно любила называть исключительной строптивицей, чей характер следовало ковать лишь крепко натянутыми поводьями и хлыстом, Чонгук гулко вдыхает утренний лесной воздух и склоняется к открытой двери машины, чтобы еще раз проверить датчики — никогда не знаешь, какой опасности стоит ожидать от техники, с которой человечество только училось мириться. Несмотря на то, что впервые за руль он сел уже в семнадцать, Чонгук все еще опасается совершить малейшую ошибку, часто способную стоить жизни. Особенно остро этот страх ощущается, когда он везет семью господина или же его самого. Особенно, когда его самого. — Слушай, Смит, — окликает его конюх. — Ты бы не нервничал так сильно. — Будто понимаешь ты что-то, — отмахивается Чонгук. — Нет, я серьезно, — скинув перчатки на деревянный столик и отряхнув ладони, молодой мужчина выходит из-под навеса. — Я каждый день вижу тебя за два часа до начала рабочего дня. Едва только рассвет успеет заняться, ты уже принимаешься крутиться вокруг этого монстра, перепроверяя все по столько раз, что даже у меня начинает кружиться голова. — Будто ты не относишься к своим обязанностям так же, когда жена или дочь господина изъявляют желание прокатиться. — Я совершенно другой случай. Мне нужно выполнить работу безупречно, чтобы не попасть под горячую руку. Чонгук нахмуривается. — А мне нет, по-твоему? Конюх пожимает плечами, пожевывая колосок в зубах. — Ну, знаешь ли, не каждому из нас выдается шанс попасть под пристальное внимание очаровательной дочки начальника, одно слово которой в пользу возлюбленного способно решить не то, что его наказание, но само будущее. На лице Чонгука проскальзывает нескрываемое удивление, которое тут же сменяется негодованием. — Ты серьезно сейчас? — Вполне, — мужчина выглядит непринужденным. — Не обижайся, друг, но во всем поместье не найдешь сейчас слуги более привилегированного, чем ты. Злость укутывает Чонгука, словно кокон шелкопряда, стискивая с той силой, что лишает воздуха опоры. Изо рта вырываются клубы пара, — до того сегодня прохладно, — вместе с отчетливым предупреждением: — Думай над тем, что ты говоришь… — Что здесь происходит? Вздрогнув, вовлеченные в разражающийся спор мужчины оборачиваются в сторону источника голоса с мгновенно склоненными в почтении головами. — Доброе утро, сэр. Тэхен Фицджеральд взирает на них с оттенком презренного недоумения, особенно остро обращенного в сторону конюха, прикусившего из опасения губу. Густые брови вразлет сводятся к переносице, когда мужчина заводит руки за спину, демонстрируя главенствующее положение, требующее безоговорочного подчинения. Из-под полуприкрытых ресниц Чонгук взирает на его глубокие темные глаза, безвозвратно затягивающие в себя той безоговорочной силой, которую излучают. Столкнувшись с ним взглядами, мужчина смягчается в лице, отчего прежде ярче проступившие на зрелом лице морщины теряются в приязни. — Конфликты с самого утра не то, с чего стоит начинать день, вы так не считаете? — не дожидаясь ответа, он продолжает. — Настоятельно рекомендую задуматься не над обсуждением личной жизни других людей, но над собственными обязанностями, с которыми вы не сказать, чтобы идеально справляетесь. Это, надеюсь, всем ясно? И взгляд его до того красноречиво падает на конюха, что тот слегка подрагивает. — Да, сэр. — Замечательно, — Тэхен кивает на машину. — Можем ехать, Смит? — Конечно, — засуетившись, Чонгук первым подбегает к двери пассажирского сидения, открывая ее перед мужчиной. — Прошу. Поспешив на свое место, он ни разу не оборачивается, чтобы взглянуть на приятеля, после разговора с которым в душе остался неприятный осадок. Тихий вздох, силящийся предать ему уверенности, срывается с уст, едва Чонгук, еще раз перепроверив все, плавно нажимает на педаль, двигаясь с места. Все это время внимательно наблюдавший за каждым его движением мужчина отворачивается к окну, чтобы лицезреть вид на двор собственного поместья. Просторные искусно облагороженные территории скрываются вместе с вратами, закрывающимися следом за ними. Погруженное в полудрему поместье, что восстанет ото сна лишь спустя два часа после уезда хозяина, остается позади, как туман, стелющийся за машиной. Тишина нарушается внезапно и спустя значительное время — к тому моменту, когда они уже въезжают на оживленные улицы вечно неспящего Лондона. — Ты расстроен его словами? Чонгук мимолетно меняется в лице, но тут же берет себя в руки. — Вам не стоит беспокоиться об этом. — Тебе не следует обижаться, — словно не слыша его, говорит мужчина. — В свои двадцать пять у меня уже была своя семья. Тебе тоже пора остепениться. Остановившись за машиной, замершей в потоке десятков таких же, как она сама, Чонгук взирает на него с нескрываемым раздражением. — Даже если это значит взять в жены девушку, с отцом которой я делю постель? Тэхен не меняется в лице — только чуть цепенеет, словно бы слова чужие действительно его задели. Взглянув на Чонгука проникновенно, мужчина позволяет себе совсем легкое, почти необозримое прикосновение — слегка провести пальцами по выпирающим костяшкам ладони, положенной поверх переключателя на рулевой колонке. Мимолетная ласка вызывает у Чонгука дрожь, которой он не находит выхода. В груди щемит сильнее, чем хотелось бы. Проклятая слабость перед ним. — Ты знаешь, я ни к чему тебя не стану принуждать. И с супружеством ты не получишь статус игрушки, с которой я развлекаюсь в свободное время, как бы ты себе там ни думал. Но благодаря вашей связи у нас появится неограниченная возможность быть рядом, делить вместе досуг, радости и бремя… — Я и так это делаю — просто всего лишь в качестве вашего подчиненного. А то, что предлагаете мне вы, невероятно оскорбительно по отношению к Шарлотте. Я не хочу ее обижать. — Но в ином случае ты не сможешь быть на своем месте вечно. Появятся сотни причин, по которым тебе потребуется уйти и перестать быть моим водителем. Взять хотя бы женитьбу, — видя, как поморщился Чонгук, он давит словом. — Рано или поздно тебе придется найти девушку, с которой ты свяжешь свою жизнь. Предпочтя одиночество, ты станешь чуждым обществу. — Я уже. Еще когда полюбил мужчину. Полюбил своего господина. В выражении Тэхена мелькает что-то, похожее на почти болезненную нежность. Пробравшись узловатыми пальцами под рукава пиджака, он отстегивает пуговицу и проводит по вставшим от такой откровенной ласки волоскам на руке. Судорожно выдохнув, Чонгук чуть резче обычного трогается с места. — И что же ты предлагаешь? Заявить всему миру о наших чувствах и броситься навстречу омуту, который заглотит нас целиком, не оставив и косточки? Поток замирает. Чонгук зажмуривается, не желая слышать, но понимая все, о чем мужчина ему говорит. Они не могут раскрыть свои отношения — слишком высок риск как для Тэхена, который только баллотировался на роль премьер-министра Великобритании и сейчас активно продвигается в выборочной кампании, так и для Чонгука, чье существование пусть и частично, но все еще зависит от дяди — человека старой закалки и жесткого нрава, который, однако, не бросил его на улице, когда Чонгук остался круглым сиротой, что во многом обязывает его перед родственником. — Ты же знаешь, будь все иначе, я никогда не позволил бы тебе так страдать, — ласково произносит Тэхен, очевидно, чувствуя перемену в его настроении. Беспеременные поглаживания почти подталкивают к тому, чтобы взмолиться о прекращении этой муки. — Ангел мой, я не хочу позволять этому миру делать тебе больно. — Ты, — хрипло произносит Чонгук. — Ты сам делаешь мне больно. В лице Тэхена мелькает нечто, схожее со жгучим сожалением. Отстранившись, он взирает на поток, который продвигается куда медленнее обычного. — С каждым годом машин на улицах все больше, а изменений не происходит, — непринужденно говорит он, словно оба сейчас не балансируют на тонкой грани. — Кажется, стоит поднять эту проблему на одном из своих выступлений. Чонгук смаргивает непрошеное жжение в глазах. — Возможно. Хотите поговорить об этом на публике или на телевидении? — Средства массовой информации, по последним данным, оказывают большее влияние на народ, чем обычная запись живого выступления. Кивнув, Чонгук полностью сосредотачивается на дороге. В груди болезненно колет.

***

Вероятно, Чонгук был обречен еще с момента, когда его мать, — дочь владельца крупного производства строительных материалов, — бежала из дома вместе с его отцом, который любил ее столь сильно, что готов был сделать все, чтобы быть вместе с дорогой сердцу женщиной, даже если статус обыкновенного рабочего никогда не позволил бы ему приблизить ее к прежнему образу жизни. Их чувства друг к другу повлекли его рождение, а вместе с тем — вечное забытье матери с потерей отца, погибшего на фронте спустя всего несколько месяцев после рождения сына. Вместе с супругом война забрала из нее все желание жить, которое в последующем она отчаянно вытягивала из самых недр своей души в попытке самостоятельно вырастить Чонгука, что совсем не понимал, насколько тяжело приходится женщине, которая не проработала ни дня, прежде купаясь в роскоши, присущей золотой молодежи Лондона. Она достойно продержалась ровно семь лет, прежде чем туберкулез безжалостно забрал ее из этого мира. Была ли это болезнь на самом деле или же тоска по любимому, отразившаяся на здоровье и теле, Чонгуку приходится лишь гадать. Он не остался один вопреки собственным страхам — детский дом стал лишь призрачным отголоском несбывшегося кошмара, когда его забрал дядя, отдав на попечение своему старому дворецкому, ушедшему на покой и принявшему мальчика лишь из верности господину. На образование Чонгука не скупились — он не учился в элитной школе, но и не загнивал там, куда была в силах пристроить его отчаянно стремившаяся дать сыну все, что было ей по силам, мать. Поначалу подраставший мальчик думал, что это делается из любви и памяти к младшей сестре, которая была дорога черствому сердцу, но на деле все оказалось куда прозаичнее. Чарльз Уокер, носящий фамилию, которую никогда не достанется Чонгуку, просто возжелал, чтобы племянник отплатил ему службой в том деле, где едва ли находилось место истинным профессионалам — вождением. И только вступающий в расцвет молодости Чонгук был готов на все, что тот ему предложит. Обучение в престижной полицейской академии вождения он закончил без единой оплошности и к своим обязанностям приступил с тем усердием, какое вскоре привело его непосредственно под руководство дяди, которого Чонгук возил на деловые встречи с партнерами и политиками. Несмотря на свое наполовину простое происхождение, благодаря Чарльзу он побывал в тех местах, в которые у многих жителей Великобритании едва ли представится возможность ступить хотя бы единожды в жизни. Пусть он оставался всего лишь водителем, — малозначительной фигурой на фоне того, кого он возил, — Чонгук до сих пор был горячо благодарен за все предоставленные ему возможности. Может, Чарльз не видел в нем родственника, но хотя бы дал ему то, что порой тяжело найти — высокооплачиваемую работу, с завершением которой для Чонгука все еще остаются открытыми все двери. Особенно в таком деле, как вождение, которое человечество едва ли давно поистине освоило. Он не беспокоился о чем-либо, помимо сначала учебы, а затем и работы — лишь изредка мог задуматься, почему стремительно становящиеся короткими юбки девушек привлекают его куда меньше, чем затянутые в пиджак широкие мужские плечи. Как и все, он знал, что обязан связать себя узами брака, а потому ему пришлось отметать эти непрошеные мысли, как ненужный мусор. Только никто не говорил Чонгуку, что покорность собственной судьбе иссякнет с первой же секунды пересечения взглядами с человеком, запретное влечение к которому перевернет всю его жизнь. Всего одно случайное прикосновение к известному политику, лидеру Консервативной партии Великобритании, Тэхену Фицджеральду, повлекло за собой целую цепочку событий, которая привела его туда, где он пребывает по сей день — в чужую рутину и постель. Сын владельца известной финансовой компании, связанный узами брака и обязательствами главы семьи, приехал, чтобы обсудить сделку, а уехал вместе с контрактом, поставившим привычную жизнь Чонгука под удар. Удар, оставивший след не столько на нем, сколько на всем, что он знал и чего прежде от себя ожидал. Терзания, обуревавшие Чонгука в течение двух месяцев безукоризненной работы на Фицджеральда, окончились всего одной вещью — страстью той, что по глупости людей обычно приводит к безудержной любви. Тэхен признался первым — он же первым потянулся за поцелуем, нарушившим их негласный договор. Чонгук был тем, кто ответил. Чонгук был тем, кто озвучил вслух три слова, которые отныне поселили между ними неразрывную связь и вместе с тем неизбежный раздор. Спустя год он уже отчетливо понимает, что ему всегда будет мало простого ощущения морщин под ласково оглаживающими чужое лицо ладонями. Ему всегда будет недостаточно просто терзать чужие губы до того красноватого оттенка, что заставит мужчину прикрывать припухлость в силах скрыть неверность от жены. Чонгуку никогда не хватит просто обнимать Тэхена, сливаясь с ним телами — ему нужна чужая душа, потому как свою он отдает каждым своим стоном, каждым жестом покорности, с которой льнет к чужому телу — сильному, несмотря на возраст, берущий свое. Тэхен Фицджеральд был старше Чонгука на двадцать лет и женат на идеальной женщине по имени Айрис, с которой у них родилась бесконечно любимая, пусть и увлекшаяся современными пагубными, — по мнению ее матери, — молодежными тенденциями дочь. А еще практически каждую ночь он топил в простынях молодого любовника, который должен был просто возить его в поездках, но не пробираться под кожу и в сердце. Их связь стала самой неправильной и вместе с тем необходимой вещью. А Чонгук день ото дня становился все злее, пока беспомощно наблюдал за тем, как к тому, кого он любит, прикасается другая, имеющая на то все права женщина, которая просто из-за своего происхождения, пола и статуса могла демонстрировать всему миру их отношения, тогда как он смел лишь закусить губу до крови, силясь не дать темной искренности найти выход. Чонгук всю свою жизнь прилежно исполнял порученные ему обязанности — помогал матери по дому, учился на отлично, работал безукоризненно, а затем и вовсе долго терпел намеки на симпатию со стороны дочери любимого мужчины. Но вот тоску вечно сносить не мог. По крайней мере, так Чонгук говорил себе каждый раз, прежде чем вновь слиться воедино с человеком, который был для него больше, чем всякие условности и предрассудки общества, отрицающие существование глубокой романтической любви между двумя мужчинами.

***

Очередной светский вечер вобрал в себя множество гостей из самых разных сфер общественности. Чонгуку не сказать, чтобы было до кого-либо дело, — пока все веселились, он исправно находился подле машины, дожидаясь часа, пока Тэхен вдоволь насладится компанией и решит отправиться домой. В ночном воздухе, среди мерцающих желтых огней роскошного особняка расцветает сигаретный дым, отдающий горьким послевкусием во рту Чонгука, лишь единожды в жизни вкушавшего табак и под смех дяди тут же разразившегося кашлем. Спустя время он долго радовался, что так и не заимел этой пагубной привычки, — Тэхен тоже был редким исключением из элиты, поголовно к курению пристрастившейся. Громкий басовитый смех разливается по двору, прежде чем плечи Чонгука обвивают руки, которые он узнал бы из тысячи. Резко обернувшись, он почти испуганно взирает на растянувшего губы в улыбке Тэхена, чьи непослушные пряди выбились из прически, подчеркнув блестящие маслиной чернотой глаза. — Поедем? Оглянувшись на водителей и влиятельных персон, к счастью, занятых лишь своими делами, Чонгук кивает и поспешно отстраняется, привычным жестом распахивая перед мужчиной дверь. Тот занимает свое место послушно, но прослеживает за тем, как Чонгук обходит машину, с той пристальностью, что невольно собирает с десяток мурашек на затылке. Дорога назад ощущается напряжением, скопившимся внизу живота. Чонгук не может контролировать этот завязавшийся узел — не когда большая рука ложится на его бедро, сжимая внутреннюю сторону с неприкрытой собственнической нуждой. Он отлично знает, сколь властной эта ладонь может стать, возжелай она обхватить его горло, прижав ближе к трепещущему жаром телу, и лишить воздуха, продлив вспышку удовольствия, срывающегося стоном с иссушенных губ. Но еще Чонгук помнит, как бережно она может утирать крошечные слезы удовольствия после, а затем гладить щеку так, словно между ними не смятые и пропитанные потом и стойким запахом страсти простыни, но целое море из нежности и болезненной любви. — Ты такой напряженный, — тихо замечает Тэхен, вызывая нервную усмешку у Чонгука. — Не только сейчас. Все последние дни. — Я занят так же, как и ты. Мужчина кивает согласно, потому как, где бы он ни был, Чонгуку действительно всегда нужно было следовать за ним — никому другому больше не было дозволено сесть за руль подле известного политика после вступления Чонгуком в свою должность. Слухи обуславливали подобную категоричность крепкой дружбой и желанием позаботиться о сироте, который не знал отеческой ласки. Оба мужчины знали, что в действительности исключительность происходила лишь из того, что Тэхен не желал доверять свою жизнь никому, кроме собственного любовника. — Ты ведь все еще думаешь о том нашем разговоре на пути в Палату Общин, верно? — Чонгук молчит. — Я знаю, потому что тоже о нем думаю. Остановившись на светофоре, он оборачивается к Тэхену с почти мольбой во взгляде. Чонгук пытается убрать ладонь со своего бедра, но та только сильнее сжимает кожу сквозь ткань брюк, что почти срывает с уст постыдный стон. — Перестань. Ты пьян. Во взгляде Тэхена неожиданно прорезается жесткость. — Сверни в проулок. — Тэхен… — Делай, что я говорю, Чонгук. Он не может противиться низким нотам в чужом голосе — послушно уходит направо, едва загорается зеленый сигнал светофора, и заезжает в самое темное место улицы, которое так узко, что через него не проедет ни одна иная машина. В тот же миг, когда полностью исчезает всякий намек на последующее движение, Тэхен несдержанным движением притягивает Чонгука ближе, не предоставляя ни единой возможности оставить хотя бы малейшее расстояние между ними, и впивается в губы поцелуем, испивающим с нуждающихся губ тонкий всхлип. Чонгук вцепляется в лацканы пиджака, стискивая их в пальцах с той силой, что остается лишь благодарить за качество пошитой ткани — иначе та давно бы порвалась. Дрожа из-за переполняющих чувств, он медлит с ответом, что тут же вызывает реакцию — Тэхен чуть прикусывает его нижнюю губу, улыбаясь на несдержанный стон любовника, и прислоняет их лбы друг к другу, лаская большим пальцем щеку, окрасившуюся в румянец. — Чувствуешь хотя бы одну ноту алкоголя в моем рту? Чонгук поджимает губы и чуть склоняет голову, показательно уводя взгляд. Тэхен, — как всегда, — не дает от него сбежать, убедительно, но мягко поднимая подбородок указательным пальцем. Большие и блестящие в теплом свете фонаря глаза в очередной раз сводят его с ума. — Ангел мой, — голос Тэхена дрожит так же, как все тело Чонгука. — Не закрывайся от меня. Я так соскучился. И он сдается. — Я тоже, Тэхен, — Чонгук зарывается носом в теплую, пропахшую дорогим мужским парфюмом ткань пиджака. — Я тоже. — Все бы отдал, чтобы ты всегда просто сидел вот так — рядом. Без нужды скрываться. — Ты сам говорил мне, что мы никогда не сможем позволить себе иного. — Не значит, что я не ненавижу каждую секунду, когда не могу просто показать всему миру, как сильно я люблю тебя. Чонгук не дает сомнениям отравить Тэхена — вместо этого самостоятельно ведет носом вдоль чужой шеи, касаясь чувствительного кадыка, что тут же дрогнет под слишком личной, доверенной лишь самому дорогому, лаской, и целует точно в острый подбородок, поднимаясь к слегка обветренным губам, источающим знакомый слабый запах вазелина, который был знаком ему не понаслышке. Между ними никакого животного притяжения — только нежная чувственность, с которой Чонгук раскрывает рот, позволяя языку Тэхену скользнуть глубже, и с которой мужчина осторожно ласкает каждый дюйм знакомого наизусть тепла. Беспорядочные касания к лицу оставляют легкие ожоги, вызывающие всплеск в тщательно затягиваемом узле возбуждения, накатывающем постепенно — у Чонгука потому, что он никуда не торопится, у Тэхена оттого, что в силу возраста он уже не может быть столь же пылким, сколь в молодости. Между ними все постепенно и выверено — так, чтобы каждое прикосновение чувствовалось как можно интимнее, проникновеннее, искреннее. Чонгуку никогда не нужна была быстрота, которая удовлетворяла большинство мужчин его возраста, потому как Тэхен дарил ему те внимание, заботу и неспешность, которые оставляли сотни поцелуев не на губах — хрупкой и льнущей неприрученным зверьком душе. Оторвавшись друг от друга, они улыбаются довольно. Чонгук облизывает губы, тут же млея под потемневшим взглядом, налившимся знакомой тяжестью, обещающей ему страшнейший грех. Румянец опаляет еще и уши, когда он позволяет стянуть с себя пиджак, откинуть снятую еще с час назад фуражку как можно дальше и перетянуть себя на заднее сиденье. Собственным расстегивающим пуговицы на рубашке пальцам мешают беспорядочные поцелуи, осыпающие моложавую кожу. Чонгук завороженно прослеживает за проблесками седины на волосах любовника и вплетает в локоны ладонь, выгибаясь дугой, едва пытливые губы приникают к груди, ненасытно целуя контур ареолов с нарастающим старанием, подкрепленным поощрительными вздохами, вырывающимися из млеющего тела. Он оттягивает чужие волосы с силой, едва мужчина приникает к правому соску, аккуратно посасывая твердый комочек, и хрипло смеется, когда Тэхен несдержанно мычит от стрельнувшего в паху возбуждения из-за грубого обращения. — Не могу поверить, что мы собираемся заняться сексом в машине. — Будто нам впервой, — бормочет Тэхен. — И не сексом, а любовью, ангел мой. — И в чем же разница? — Мне нужно не только твое тело, но еще твоя душа. Чонгук вздрагивает от слов, столь напоминающих его собственные мысли, нередко посещавшие его в особенно тяжелые моменты. Словно почувствовав чужую неуверенность, Тэхен целует его смазано чуть ниже сердца и сильнее стискивает бедра, умещенные в ладонях и взявшие в плен его ноги. — Никогда не сомневайся в моем выборе, — он ведет руками ниже, расстегивая ширинку. — У него всегда будет твое имя. Чонгук всхлипывает от ощущения горячей ладони, опустившейся на твердое возбуждение, и собственной никчемности перед этим человеком, раз за разом собирающим его под себя. Тэхен безжалостно терзает истекающую влагой головку, улыбаясь, когда Чонгук скребет короткими ногтями чувствительный затылок, и зарывается носом в остро выпирающую ключицу, вдыхая терпкость кожи и чуть собирая в пальцах ткань трусов, чтобы создать дополнительное трение, когда они задевают болезненное возбуждение. Тихо зашипев, Чонгук вздергивает бедра, стремясь уйти от столь откровенной ласки, на что вовремя сориентировавшийся Тэхен тут же проворно сдергивает его брюки так низко, насколько позволяет им поза, и даже умудряется помочь любовнику потесниться в узком пространстве, чтобы окончательно стянуть их вместе с нижним бельем и оставить Чонгука перед мужчиной полностью обнаженным. Вздох обожания, сорвавшийся с чужих уст, вызывает у молодого любовника смущение. — Хватит так на меня смотреть. — Как могу не, если все это досталось мне? Крупные ладони уверенно ложатся на жаждущую прикосновений кожу бедер. Тэхен пробирается к круглым ягодицам, сжимая те ощутимо, чем вызывает у Чонгука задушенный хрип, и отпускает, поцелуем в линию челюсти давая видимую передышку, пока он вскрывает тюбик вазелина, прихваченный еще с передних сидений. Не зная, куда себя деть, Чонгук беспокойно ерзает на чужих коленях до тех пор, пока не получает поучительный шлепок по тазу, и успокаивается, послушно приподнимаясь, когда обмазанные холодной влагой пальцы подбираются к входу, давно научившемуся принимать в себя и пальцы, и всего мужчину. Тихий смешок срывается с уст Тэхена, когда он видит, как недоверчиво Чонгук нахмуривается. — Почему ты каждый раз так боишься? Я никогда не причиню тебе вреда. — Мне просто хотелось бы… — он сглатывает. — Делать это самому. Но Чонгук себе не позволяет — знает, какое удовольствие доставляет Тэхену самостоятельно растягивать его под себя, доводя до вспышек перед глазами и загнанных всхлипов точными попаданиями длинных пальцев по простате. Один раз он уже получил показательный оргазм только из-за них одних в ответ на свое своеволие — больше не пытался, зная, что не каждый день способен выдержать тройной удар для сердца, учитывая, как умело Тэхен часто доводил его сразу до двух пиков всего за один заход. — Я люблю заботиться о тебе, — подтверждает мужчина его мысль. — Позволь себе расслабиться и отпустить контроль, который вечно делает весь твой стан напряженным, хорошо? Дай мне вознести тебя туда, откуда ты ко мне пришел. Чонгук кивает с тихим смешком, зная, что на ответ вслух сейчас не способен. Тэхен не настаивает — только улыбается, пока приступает к очень ответственному и, пожалуй, самому важному делу в его жизни. Указательный палец медленно проникает в гостеприимно обволакивающую его тесноту, словно узнавшую своего владельца. Чонгук сильнее сжимает широкие плечи, рефлекторно утягивая мужчину на себя, но прекращает метания, едва его осторожно похлопывают по бедру. Тэхен на пробу поводит пальцем внутри, собирая мягкость стенок, и Чонгук непроизвольно рисует круги бедрами, когда стремится насадиться глубже, добившись того самого эффекта, что заставляет пальцы на ногах поджиматься от наслаждения. Повторное, более распирающее проникновение, он встречает покорно откинувшейся головой, открывшей вид на беззащитную шею, к которой тут же приникают с беззастенчивым поцелуем, пока пальцы находят ту самую точку, от которой его пробирает дрожь. Тихие стоны безудержно льются с губ, едва Тэхен принимается сосредоточенно массировать чувствительное место, то действуя нежно, то беря напором, который вбивается в комочек нервов так, что Чонгука потряхивает, словно в лихорадке. Он потерянно ведет руками по чужой груди, все так же скрытой от жаждущего взора наглухо застегнутой на все пуговицы рубашкой, и расстегивает каждую, несколько из них срывая полностью, когда уже три пальца больше не растягивают, но попросту играются с ним, испытывая терпение. — Достаточно, — говорит Чонгук, оторвавшись от мужчины и подтягивая его на себя, чтобы помочь снять рубашку до конца. — Я так долго не продержусь. Тэхен улыбается почти дьявольски. — На то и был расчет. Вместе с полетевшей в сторону рубашкой он получает толчок в ребро, сорвавший смех с обветренных уст. Мужчина взирает на него с искрами любви в глазах. Чонгук тонет в его взгляде так же, как Тэхен — в его собственном. — Запотевшие стекла оттирать будешь ты, — ворчит он, пока опускается на твердое возбуждение, попутно поддерживаемый надежными руками. — Как пожелает мой ангел. В голосе никакого обещания — лишь чистое нетерпение и желание как можно быстрее оказаться в теплой тесноте, оставляющей черные блики перед глазами. Он не торопит Чонгука, несмотря на свое нетерпение, позволяя насаживаться в своем темпе, но не удерживается от того, чтобы оставить пятно на шее, едва любовник вновь обнажает шею в наслаждении. — Если я не могу оставлять на тебе следов, то и ты не должен. — Прости, — искренне выдыхает Тэхен. — Трудно сдерживаться. — Мне ли не знать. Мужчина улыбается и, — казалось бы, — вразрез, но на деле так подходяще моменту ласково поглаживает его по волосам. — О, будь твоя воля, я бы весь ходил в засосах, говоря всем, что меня погрыз дикий зверь, — уж в этом я уверен. Чонгук смеется звонко и садится до конца, принявшись поглаживать крепкую спину мужчины. Глубокий влажный поцелуй сеет первый непристойный звук в машине, прежде чем Тэхен начинает осторожно двигаться, словно примериваясь. Чонгук покорно на нем виснет, полностью отдав ответственность за себя, несмотря на преимущественное положение. Ни в одной из позиций он с Тэхеном никогда не хотел доминировать — им обоим нравилось, когда мужчина брал его так, как желал сам, но с тем темпом, что Чонгуку был необходим. Первое попадание по простате срывает с уст несдержанный стон. Вспомнив, где они находятся, — и в каких обстоятельствах всегда, сколько бы времени ни прошло, будут пребывать, — Чонгук прикусывает губу, глуша все звуки, рвущиеся с уст. Тэхен толкается ритмичнее, глубже, жестче и поднимает бедра, вбиваясь во вздергивающийся наверх зад. Проход стискивает возбуждение мужчины так, будто никогда не хочет отпускать, отчего тот мычит хрипло, прикрывая глаза, и тут же распахивает их, взирая на Чонгука, сдерживающего себя, совсем хищно, прежде чем замедлиться на доли секунд и толкнуться вновь, произведя, однако, столь ярчайший эффект, что любовник не сдерживает пораженного удовольствием вскрика. — Ты можешь не быть громким, но слышать тебя я хочу, — Тэхен вновь его целует. — Пожалуйста, ангел мой. И Чонгук, цепляясь влажной ладонью за запотевшее стекло, которое никак не может спасти его от участи быть безжалостно нанизанным на член, не сдерживает тихого скулежа, позволяя всхлипам, беспорядочному бормотанию и тихому мычанию срываться с распухших от поцелуев красных уст. Тэхен двигается в едином темпе, что не слишком резок, но между тем глубок и нацелен на то, чтобы принести ему и Чонгуку исключительно удовольствие. Оба растворяются друг в друге, целуя, куда придется — в родинку на торсе, маленькие шрамы, хранящие свои истории, или органы чувств. Чонгук дрожит, позволяя бедрам беспорядочно затрястись, едва Тэхен, ощущающий новый прилив удовольствия, вколачивается меж ягодиц все быстрее, ладонью пробираясь ближе к месту, где соединяются их тела, и ненавязчиво оглаживает стенки ануса, что яростно трепещут вокруг члена, не выдерживая то, как ласка смешивается с безжалостностью. — Тэхен, — жалобно всхлипывает Чонгук, чувствуя, как на глаза набегают слезы. — Пожалуйста, я… — Не так, ангел мой, — мужчина кладет ладонь поверх цепляющейся за стекло руки Чонгука, отпечатывая на нем их следы. — Давай переложим тебя. Тэхен укладывает его, покорного и желающего быть к нему как можно ближе, на спину. Мягкость сидений укутывает Чонгука в кокон вместе с мужчиной, накрывшим его собой. Несмотря на примерную схожесть в комплекциях, сейчас тот практически полностью закрывает собой любовника, пряча его от всего мира, и склоняется ниже, входя вновь под ломкий стон, собранный поцелуем с изнеможенных уст. Больше не размениваясь на ненужную им неспешность, Тэхен набирает темп, вспенивая вазелин, струями текущий вдоль внутренних сторон бедер, и глухо мычит на тряску в машине, не прекращая брать выгибающего спину Чонгука раз за разом и игнорируя все, что существует вне этого места, где нет их самих, предающихся запретной любви. Шлепки отражаются в стены салона, столь же пошлые, как и задранные кверху ноги вместе с трясущимися ягодицами, ударяющимися о пах, усыпанный темной порослью волос. Когда стоны любовника набирают высоту, срываясь на хрипы, Тэхен замедляет движения, принимаясь точно, резко и основательно вбиваться в простату до тех пор, пока Чонгук, схватившись за сидения и липкие от пота плечи в судорожной попытке остаться в сознании, не изливается себе на живот, пачкая Тэхена, со стоном последовавшего за ним. Подмяв Чонгука под себя, мужчина игнорирует их смешанное семя, впитывающееся в каждый дюйм кожи, обнимает его, обвив руками затылок, и урывками дышит в шею, вслушиваясь в беспорядочное биение сердца. — Твое тело… — Тэхен замолкает, прочищая горло. — Ангел мой, оно отзывается на меня каждой клеткой. Чонгук смущается, но предпочитает скрыть это за язвительностью. — Конечно, оно будет отзываться, если я под тобой буквально рыдаю. Хрипло рассмеявшись, Тэхен целует его в висок. — Ты лучшее, что случалось со мной. Чонгук прикрывает глаза. Сердце сжимается от этих слов. Ни лидерство в Консервативной партии, ни опережение соперника-лейбориста в гонке за местом премьер-министра, ни даже жена и дочь не сделали Тэхена столь счастливым, как сейчас, когда он держит в руках молодого любовника, что пленил его с первого взгляда и никогда не собирался отпускать.

***

На оживленной площади, гудящей и растревоженной, словно пчелиный улей, сегодня зелено и ветрено. Поправив козырек фуражки, давно ставшей таким же полноценным продолжением его тела, как и вся водительская униформа, Чонгук взирает на часы, облокотившись о дверь машины. Впереди, за массой народа, по большей своей части вобравшей представителей старой эпохи, на небольшом возвышении стоит обворожительно улыбающийся мужчина, приглаживающий выбивающиеся из идеальной прически локоны. Из чувственных уст льются речи о дальнейшем будущем страны с Консервативной партией и увещевания, подталкивающие к тому, чтобы голосовать за них на выборах. Часть девушек, пришедших на выступление, время от времени восторженно перешептываются, поглядывая на мужчину, очаровывающего каждым своим движением, с затянутыми в перчатки ладонями около округленных в обожании ртов. Нахмурившись, Чонгук отворачивается, с видимым интересом принимаясь обходить машину в попытках скрыться от чужого голоса, вещающего обо всем том, что мужчина регулярно делает за закрытыми дверьми — разрушением старых порядков, отречением от семьи и предательством веры. В Тэхене звенит стальная уверенность в необходимости поддержки частного предпринимательства, что так противоречит программе лейбористов, и заверение в том, что страна останется на прежнем пути, если решит не поддаваться голосу молодежи, вещающему о переменах, сути которых они, молодые и не видевшие краха общества, никогда не поймут. Напоминание об опыте участия главы партии во Второй мировой войне вызывают одобрительные кивки — люди все больше уверяются в том, что ему стоит доверять. И Чонгук, такой же голос молодежи, как и все мужчины и женщины его возраста, родившийся во время жесточайшего кровопролития в истории, но выросший уже на его обломках, силится не слышать мужчину, которого любит больше жизни, который старше его на два десятка лет, — а по статусу — выше в сотни раз, — и который безбожно лжет себе и всем остальным, когда целует далеко не собственную жену, пока никто не видит. Порой он предпочел бы забыть, как уверенно его любимый человек раз за разом предает их обоих, в сотый раз выбирая не Чонгука. Никогда не выбирая себя и Чонгука. В такие моменты его любовь к Тэхену Фицджеральду идет рука об руку с омерзением и ненавистью. Когда выступление заканчивается, толпа разражается громкими аплодисментами. Мужчина с довольством принимает каждый, помахав на прощание, и спускается с возвышения, устремившись к машине, припаркованной за углом здания, из-за которого Чонгуку открывается лучший обзор на площадь. Бодрый шаг выдает в Тэхене обладателя превосходного настроения, но любовник не может разделить его широкой улыбки. — Ты слышал, Чонгук? Видел, сколько людей поддерживало меня здесь и сколько — после телевизионных интервью? Мы точно выиграем! Чонгук кивает. — Конечно, сэр. — Все-таки не зря я решил не следовать совету консерваторов, — вздыхает мужчина, взглянув на небо. — Теперь у лейбористов нет ни шанса. — А к кому причисляете себя вы? Улыбка сходит с уст Тэхена, когда он, склонив голову, внимательно взирает на Чонгука. — О чем ты? — Вы сказали, что рады не следовать советам консерваторов. Почему вы говорите так, будто не причисляете к ним себя? Лейбористов вы тоже всей душой ненавидите. Какую же игру вы затеяли? — Тебе лучше воздержаться от слов, о которых ты можешь пожалеть, Смит. А на губах совсем не то — там заветное ласковое обращение покоится. — Я просто волнуюсь за вас. Порой людям дорого обходится непринятие себя. Особенно, когда несколько минут назад они делают одно, — целуют кого-то, — а затем говорят совершенно другое. — Чонгук, — вздохнув, Тэхен озирается на охрану, застывшую в отдалении. — Они не могли нас услышать. Вам не о чем переживать — никто не узнает, насколько несправедливым вы можете быть. Особенно к душе, которую вы клялись лишь беречь. Сегодня Чонгук, всегда правильный и послушный ангел, довольствовавшийся лишь теми крупицами, что ему дают, впервые сказал то, о чем думал все это время. И сейчас он чувствует себя лучше, чем когда-либо. Все правильно — для Тэхена он всегда будет плохим, потому как рожден и воспитан поколением заблудших после войны детей, родители которых ненавидят перемены, право на счастье и верность самому себе.

***

Ужин в загородном поместье Фицджеральдов поражает своими масштабами — все сливки лондонского общества собрались в зале, облагороженном десятками свечей и люстр, изысканной мебелью и тихой роскошью, чтобы выразить свое почтение наиболее вероятному кандидату в премьер-министры Великобритании. Каждый из комплиментов и участливых замечаний Тэхен принимает с улыбкой. Бокал с пузырящимся шампанским в руке то и дело мешает получать приветственные поцелуи или жать кому-то руки. Ладонь жены, вплетенная в его локоть, давит сильнее, чем ожидания, взваленные на плечи. Чонгук, прежде обходивший двор, заполненный машинами, взирает на то, как мужчина с улыбкой шепчет Айрис что-то, понятное лишь им двоим, безо всякой злости — возможно, потому что она попросту из него испарилась. Иссякла, когда ей стало больше негде найти применения — Чонгука ведь не слышат. Он задыхается каждый раз, когда взгляд Тэхена скользит к нему, но все равно возвращается к тому, что ему дороже. Мужчина, может, и любил его больше, чем кого-либо, но дорожил ли — вопрос спорный и такой, что заставляет Чонгука замолчать надолго. Вероятно, он не поверит больше ни единому слову, потому как устал от того, что происходит. Вздохнув, Чонгук поворачивается спиной к залу, залитому смехом, теплым желтым светом и ненавязчивой мелодией пианино. Ноги ведут его в конюшню — единственное место, где сейчас нет абсолютно никого. Одиночество это, которым Чонгук возжелал себя наделить, стало роковой его ошибкой. Задумавшись, он рассеянно перебирает гриву довольно фырчащей лошади и поднимается со стула, чтобы прихватить яблоко, в спешке оставленное конюхом на столе, как его прижимают к стене с той силой, что срывает с уст испуганный выдох. Знакомое горячее дыхание, обжегшее затылок, вместе с руками, легшими на талию с привычным собственническим оттенком, тут же вызывают раздражение. — Что ты делаешь? — Давай постоим так немного, — говорит Тэхен устало и неразборчиво, кончиком носа ведя по чувствительной коже у линии роста волос на затылке. — Я так соскучился по тебе. Как знакомо. — Ты пьян. Улыбка отчетливо отдается в гулко стучащее и тянущееся, несмотря на всю обиду, сердце, что не видит ничего, кроме своего владельца. — Снова та же фраза. Только теперь ты действительно прав. Кончики ушей вспыхивают. Чонгук говорит почти злобно: — Я не знаю, чего ты от меня хочешь, но ложиться под тебя, спрятавшись в стоге сена, я точно не планирую. — Неужели ты думаешь, что все наши отношения я свожу исключительно к постели? — молчание служит прямотой. — В первую очередь я люблю тебя. С уст Чонгука слетает неискреннее в своем согласии мычание. — Только я того, Тэхен, совсем не ощущаю. Руки, прежде блуждавшие по телу, замирают. Сзади раздается неясное копошение, прежде чем взлохмаченного Чонгука, гневно сверкающего большими глазами, разворачивают лицом к хмурому любовнику, что выглядит неприкрыто разочаровано — так, что больно становится уже Чонгуку. — Ангел мой… — С того случая у площади мы больше не говорили с тобой. Не как возлюбленные — лишь как начальник и его подчиненный, — Чонгук тянется к пуговицам чужой рубашки, чтобы их поправить. — Ты знаешь, что меня убивает больше всего. Я ненавижу молчание, потому как оно служит ответом всему. — Я не знал, что тебе сказать, — честно признается мужчина, не скрывая эмоций на всегда беспристрастном даже для собственной семьи, но никогда не холодном лишь для Чонгука лице. — Я понимаю, что неправ. Осознаю, что делаю тебе больно. Но я так сильно боюсь тебя потерять, что предпочитаю не говорить, словно так ты можешь… задержаться. Не уйти. Не оставить меня один на один. — С чем? — Со всем миром, который не ты. Чонгук кладет ладони поверх впалых щек. Тэхен смотрит на него, почти как брошенный хозяином щенок — столь преданно, отчаянно и беззаветно, что сердце щемит. Углубившиеся морщины, проступившие на лице, Чонгук стирает ласковым касанием большого пальца ко лбу. Редкие родинки пересчитываются кожа к коже, а затем чувственный рот мужчины опаляют теплые губы. Чонгук первым тянется за поцелуем, вкладывая в него всю свою непролитую боль и расплавленную нежность, тягучую, как вся их история, что будет длиться даже после смерти — до того крепко их повязал кто бы то ни был. Чонгук не знает точно, в кого верить, — старшие учили в Бога, сверстники — в себя. Он же предпочитает думать, что на свете все же есть кто-то, сведший его с мужчиной не из чистой случайности, но из намерения, потому как, несмотря ни на что, Тэхен Фицджеральд остается самым важным человеком в его жизни, которого он до последнего своего вздоха будет любить. Уста сливаются друг с другом, наложенные поверх и до боли идентичные. Тэхен осторожно углубляет поцелуй, поддерживая Чонгука за спину, словно боится, что в один момент его ангел может ускользнуть из рук, воспарив туда, откуда сошел к нему. То, что тщательно было вбито в голову как непростительный грех, завязывается между ними безудержным томлением и сплетенными языками, медленно смакующими каждое мгновение. Даже влажность, образовавшаяся во ртах, остается непролитой. Ни один звук не просачивается наружу, словно боясь очернить поместье или рассказать о секрете двух влюбленных, что дышат лишь друг другом. Отстранившись, Чонгук прислоняет свой лоб к чужому, заглядывая Тэхену в глаза, как смотрят на того, кому доверяют больше всего на свете. — Я не люблю тебя, — говорит он неожиданно сильно. — Я тебя обожаю до такой степени, что почти ненавижу, когда ты вновь и вновь растаптываешь мое сердце. Мы с тобой, Тэхен, в конечном итоге станем либо спасением, либо смертью друг для друга, — он отстраняется от мужчины, отойдя на шаг, и поправляет лацканы пиджака. — Но я не буду говорить об этом сегодня. — Почему нет? — Тэхен делает отчаянный — вперед. — Ты не в том состоянии сейчас, — Чонгук не сдерживает горькой улыбки. — К тому же, мы оба знаем, к чему этот разговор приведет. Ты не сможешь отказаться от того образа, за которым скрываешь истинного себя, ради меня. И я это понимаю и принимаю. Не думай, что я забыл, в каком обществе мы живем, — он тихо вздыхает. — Просто ты мог быть чуть честнее хотя бы с самим собой, если уж не с семьей и со мной. Гулкий стук шагов уносится в ночь, что наблюдает за торжеством жизни, величия и статуса в живописном поместье. Кто-то на улице стремительно трезвеет — душой, не только телом.

***

Кромешная тьма укрыла поместье — за последним гостем давно закрылась дверь. Время перетекло за полночь, однако силы на то, чтобы уснуть, Чонгук нашел в себе лишь сейчас. Обида, прежде сжимавшая сердце, ныне притупляется под натиском забытья, и лишь рука, сжимающая край подушки, напоминает о внутреннем гневе, бушующем и цветущем. Тишину небольшой комнаты личного водителя, выделенной ему в первый же день работы, нарушает тихий скрип двери. Слух, всегда чуткий, несмотря на усталость, тут же улавливает его, вырывая Чонгука из полусна. Вздрогнув, он взирает на очертания мебели перед глазами, пока шорохи за ним приближаются. Чужая рука, легшая поверх талии, становится пиком напряжения — развернувшись, Чонгук всматривается в лицо человека, легшего рядом. — Зачем пришел? Ему кажется, что каждый их разговор будет повторять друг друга. — Я не пьян, — сразу пресекает спор Тэхен, узловатыми пальцами ныряя под мятую футболку, чтобы пробраться ближе к разморенному теплом телу. — Не хотел, чтобы ты лег спать обиженным. — Уже поздно, — севшим голосом оспаривает Чонгук, содрогаясь от легких поглаживаний точно по местам, где располагаются родинки на спине, каждая из которых выучена Тэхеном наизусть. — Я уснул. — Тогда и в этом я тоже виноват. С тихим вздохом Чонгук льнет ближе, молчаливо кладя голову поверх чужого плеча. Тэхен на секунду словно перестает дышать, а затем прислоняет его к себе ближе, чтобы дышать можно было прямо в самое уязвимое место шеи, где слабеющий аромат парфюма все такой же терпкий, и целует в макушку нежно. — Я сглупил, — говорит мужчина едва слышно. — Столько раз делал тебе больно, видел это и не пытался ничего исправить. — Я тоже ошибался, Тэхен. У меня нет права так давить на тебя. — Я знаю, как мое поведение выглядит со стороны — сначала я признаюсь тебе в любви, а затем разбиваю сердце. Возможно, я действительно ужасный человек, раз в свои сорок пять лет так и не научился быть открытым и искренним… — мысль прерывается, заглушенная чем-то большим. — Наверное, нам стоит прекратить это, пока ты не оказался полностью сломлен. Слова эти окончательно вырывают Чонгука из полудремы. Распахнув глаза, он резко садится на постели, непреклонно вырываясь из рук Тэхена, что со страдальческим видом потянулся следом. Гнев вспархивает огненной птицей, отражаясь бликами в глазах. — Не смей так говорить! — Чонгук едва не переходит на крик. — Не вздумай сначала быть мне всем, а потом оставлять, словно бродячего пса. — Я думаю только о твоем счастье, ангел мой. Что еще кроме пустых обещаний, мимолетных ночей и украденного будущего я могу тебе дать? Ты молод, ярок и способен изменить этот мир. Я тебя только удерживаю. — Вот как ты запел? — Чонгук сощуривает глаза, по-настоящему озлобившись. — Хорошо, Тэхен. Отлично. Не слушая мужчину более, он перехватывает его запястья, прижимая к кровати, и садится на чужие бедра с клеймящим натиском. Тяжесть в чужих штанах оказывается точно меж двух половинок, отчего Тэхен издает сдавленный звук. Склонившись, Чонгук впивается в его губы настойчивым поцелуем, силясь вложить в него все, что чувствует. Нещадные мазки вызывают ответ — мужчина яростно тянется с ответом и вырывает ладони из крепкой хватки, умещая их поверх теплой поясницы. Принявшись покачиваться, он утягивает их в пучину бездны, где они не видят ничего, кроме друг друга. Но прежде, чем Чонгук может распахнуть пуговицы его рубашки, мужчина отстраняет любовника от себя. — Нет, ангел мой, — говорит он твердо. — Я не буду брать тебя сейчас. Губы Чонгука искривляются в болезненной усмешке. — Думаешь, я хочу слиться с тобой телами, чтобы унять ссору? Кажется, ты так и не понял, Тэхен, — он слезает с чужих бедер, опускаясь перед постелью и уверенно берясь за чужой ремень. — Я лишь хочу увидеть твою душу. В блеске лунного света Чонгук обнажает нехарактерно медовые для бледных сливок великобританского общества крупные бедра, которые он с упоением одаривает несколькими короткими, едва весомыми поцелуями. Тэхен не имеет возможности возразить снова — он лишь с тихим вздохом вплетает ладонь в чужие волосы, едва Чонгук берет полутвердое естество в свою ладонь, вспоминая, как оно заставляло его извиваться и молиться, словно на грани жизни. Склонившись, Чонгук безо всякого стеснения, в сотый раз, как и прежде, погружает только наливающееся твердостью возбуждение в свой рот, предусмотрительно дыша через нос. Опустившись до самой мошонки, он издает сдавленный звук, едва Тэхен сильнее стискивает копну волос в ладони, и щекочет сдавленным дыханием аккуратные волосы на пахе. Не выжидая более, Чонгуку принимается осторожно водить головой верх-вниз, почти выпуская естество Тэхена, только чтобы вновь плотно удержать его в себе. Темп размеренный и такой, что позволяет ощутить каждый дюйм солоноватой кожи и терпкой головки, из которой сочатся смутные выделения, заляпавшие стенки рта. Клокочущий внутри все последние дни гнев вырывается в острую волну томительного возбуждения, накрывшего молодое тело и ставшего единственным способом сбросить все напряжение. Вслушиваясь в приглушенные, тщательно сдерживаемые звуки удовольствия, которые издает Тэхен, самостоятельно толкаясь в тесную горячую глотку, Чонгук подавляет в себе победную усмешку и набирает безжалостный темп. Характерные звуки глушатся во рту, когда он отстраняется от мужчины с липкостью на губах и осторожно нежит мошонку, вызывая сверху хриплый выдох. Ласка, прячущая за собой тщательно сдерживаемую любовь, вызывает тлеющую дрожь в сильном, несмотря на берущие свое годы, теле. Прежде чем Чонгук, однако, может позволить себе довести мужчину до пика, тот привстает, уходя от прикосновения, и хватает любовника за щеки, обращая взгляд оленьих глаз к себе. — Не так, ангел мой, — Тэхен качает головой. — Я же уже говорил — я больше не хочу делать тебе больно. И, наверное, это окончательно выбивает Чонгука из колеи, потому как он сам не замечает, как первая соленая слеза стекает вниз, впитываясь в челюсть. Тихий всхлип тонет в однослойной рубашке — Тэхен прижимает его к своей груди, покровительственным движением усадив Чонгука к себе на колени. Ладонями он растирает потревоженные из-за долгой неподвижности ноги. Пальцы Чонгука вцепляются в ворот, не то стремясь вырвать, не то просто прижать к себе любовь всей жизни как можно ближе, чтобы никогда не дать возможность уйти. Тэхен позволяет Чонгуку делать все, что он пожелает, так долго, как только может, осторожно поглаживая любовника по голове и нашептывая слова успокоения, надломленные из-за собственного бессилия. Успокаивается Чонгук, лишь когда целая вечность проходит в маленькой комнатушке. Отстранившись, он чуть припухшими из-за слез глазами взирает на Тэхена, что с нежностью целует его в каждый раскрасневшийся дюйм мягкой кожи лица, и тихо просит: — Останешься со мной сегодня? Он и не надеется на положительный ответ — знает, насколько опасно мужчине находиться рядом столь продолжительное время. — Останусь. Чонгук не сдерживает удивления в слегка округлившихся глазах. Пригладив непослушные локоны чужих волос, Тэхен целомудренно целует его в лоб. — Мы поссорились с Айрис, и мне пришлось уйти спать в другое место. — Что-то случилось? Тэхен отвечает рассеянно: — Я люблю тебя больше, чем собственную жизнь. Он улыбается скомкано и почти рвано, а затем подталкивает Чонгука, заставляя улечься на подушку, и ложится следом. Кровать, несмотря на свой размер, все еще остается непозволительно узкой для двух мужчин, однако им, не раз предававшимся страсти на ней, не впервой тесниться, урывая у злобной судьбы мгновения беззаветного счастья. Притянув Чонгука в свои объятия, Тэхен зарывается носом в его макушку и глубоко вдыхает запах шампуня, подобного которому не ощущал ни на ком более. Осторожные поглаживания по спине погружают молодого любовника в полудрему. — Ты не будешь страдать, ангел мой. Я тебе обещаю. Чонгук оставляет смазанный поцелуй на чуть оголенной из-за двух распахнутых пуговиц груди, под ровное дыхание Тэхена погружаясь в самый спокойный свой сон за все прожитые годы.

***

Чонгук ненавидел жаркие весенние дни, когда солнце припекало настолько сильно, что вызывало головокружение и чрезмерное раздражение. Прищурившись из-за слепящих глаза лучей, он складывает руки на груди и искривляет губы в слабом подобии улыбки, едва Шарлотта с восторженным вскриком вскакивает со своего места, затянутым в белую перчатку пальцем указывая на отца, забившего очередной пластиковый мяч в ворота оппонентов, вовремя среагировать не сумевших. Из-под шлема почти не видно глаз мужчины, находящегося в отдалении, однако Чонгук явственно знает, что прямо сейчас в них блещут блики веселья, когда он благодушно принимает одобрительные крики со стороны знатных зрителей, собравшихся в этот воскресный вечер в целях понаблюдать за занимательной игрой в поло. Взмахнув клюшкой, Тэхен соскальзывает с лошади, чтобы поменять ее на другую до наступления следующего этапа игры. Им осталось совсем немного до конца, и Чонгук явственно видит, как раздражены соперники. Лишь один человек в команде, состоящей из четырех мужчин, не демонстрирует неприязни. Прямой оппонент Фицджеральда на выборах, именуемый Робертом Бэнксом, взирает на своих соперников спокойно и уверенно, словно не боится ни проигрыша, но и не возликует при выигрыше. За все несколько раз, что Чонгук видел мужчину вживую, ему никогда не удавалось понять, что им движет, и какие мысли живут в его голове. Роберт был загадкой, которая нередко выводила других на искренний гнев, и лишь Тэхена — на задорный и искренний, поддержанный самим мужчиной смех. — Еще две чукки, — цокает Айрис, в отличие от Чонгука и Шарлотты никогда не поднимавшаяся с места, чтобы поддержать супруга. — Надеюсь, они не покалечат друг друга. Мысленно Чонгук с ней соглашается, вслух же произносит: — Вам нет нужды переживать, мэм. У господина все под контролем. Айрис бросает на него лукавый взгляд. В каждом ее движении и мельчайшей детали одежды сквозит изысканность, роскошь и статус, которые Чонгук не сможет себе позволить даже на закате жизни. Следующий этап игры наступает столь же быстро, сколь и его конец. Команда Тэхена выигрывает с большим разрывом, а потому одобрительный свист и выкрики приветствуют мужчин на каждом шагу. С улыбкой поблагодарив всех, тот спешит к трибунам, где расположилась семья. Лучащийся взгляд же, однако, приковывается исключительно к Чонгуку, что незаметно для всех одними губами говорит, что гордится им. Тэхен расцветает на глазах и с улыбкой принимает поздравления от поцеловавшей его в щеку жены. Шарлотта же, пока родители заняты друг другом, поправляет шляпку, впервые за долгое время одевшаяся по строгому официозу, а не современным тенденциям в женской моде, которая ее мать презирала всей душой. Ее игривый взгляд обращается к Чонгуку, что вежливо смотрит вдаль, силясь не дать знать, сколь сильно его тревожит ее настойчивое внимание к его едва ли заметной персоне. Намотанная на палец прядь волос кричит о последующем флирте. — Вы рады за моего отца, мистер Смит? — Как могу не? — честно отвечает Чонгук. — Он ведь мой начальник. — Вы кажетесь мне очень близкими в своих отношениях, — она звучит совсем неубежденной. — Вероятно, легко подружиться даже с господином, когда дело доходит до того, чтобы проводить много времени вместе, верно? Чонгук сдавленно улыбается, внутренне же судорожно ища в ее словах подвох. Но на лице Шарлотты не мелькает ничего подозрительного — она взирает на одного из множества своих слуг с искренним любопытством, как если бы была той богачкой, что желала понять мысли бедных. — Сэр всегда был ко мне добр. Я не могу найти причины, чтобы не испытывать к нему теплых чувств. — И это прекрасно, — она кивает. — Но, может, вам стоит задуматься, что у вас есть шанс найти общий язык не только с ним? Чонгук знает, к чему она ведет. — Извините, Шарлотта, но пока мне трудно представить себе подобную удачу. На тонких губах мелькает нечто, очень схожее с недовольством. — Чонгук, дорогой мой. Поднявшись на ряды, Чарльз Уокер, чьи волосы полностью окрасились в характерную седину, но взгляд и стан сохранили свою гордость, с улыбкой протягивает руки к нему. Чонгук пожимает их крепко, улыбаясь родственнику искренне, и отворачивается от супружеской четы Фицджеральдов полностью, едва замечает внимание Тэхена, сосредоточенное на нем. — Как у тебя дела? Господа не обижают? — Я бы не помыслил даже подумать о подобном отношении, — он добавляет. — Вы были восхитительны в сегодняшней игре, позволю себе заметить. Чарльз не сдерживает доброго грудного смеха, громкого и привлекающего к себе внимание так же, как и вся его персона. — Не лебези передо мной. Я давно в курсе, что побеждаем мы исключительно из-за редкого таланта Тэхена. — Вы слишком прибедняетесь, мой друг. Мужчина подходит к ним сзади, становясь с Чонгуком совсем рядом, теплом от своего присутствия согревая. Прежде молчавшая Шарлотта удаляется, чтобы поговорить с подозвавшей ее матерью. — Впрочем, как и ты, — знающе говорит Чарльз. — Честно говоря, я не помню, чтобы тебе хоть когда-нибудь не везло. — Ты прав, — взгляд Тэхена падает на Чонгука. — Удача улыбалась мне всегда. Щеки опаляет жар. — У тебя прекрасная дочь, — замечает Уокер. — Очень энергичная и жизнерадостная. Одно загляденье смотреть на это торжество молодости. Не понимаю только, — внимание его обращается к Чонгуку, — почему никто не предпринимает ничего, чтобы сделать шаг навстречу к такому чуду? — Думаю, еще не время, — ровно произносит Тэхен. — Пока в ее голове лишь ветер. Она обязательно встретит любовь всей своей жизни. Которой никогда не будет Чонгук — просто не сможет, потому как уже принадлежит ее отцу. Чонгук тихо выдыхает, бросая на мужчину благодарный взгляд. Тэхен ему не отвечает, вовлекая Чарльза в разговор о предстоящих выборах. Мимолетно он замечает Роберта Бэнкса в окружении соратников, внимательно за ними наблюдающего.

***

— Думаю, нам уже пора, — говорит Тэхен, взирая на часы. Остановившись возле люксовых машин, они с Чарльзом обмениваются последними любезностями, прежде чем тот, приобняв Чонгука напоследок, — что вызывает немалое удивление, потому как обычно мужчина предпочитал не демонстрировать их родственные отношения в обществе, — скрывается среди толпы. Обернувшись к нему, Тэхен растягивает губы в улыбке — искренней и лишенной надменности, полной лишь нежности. — Поехали? — А миссис и мисс Фицджеральд?.. — Они с самого утра планировали после поло проехаться по лондонским бутикам. Не станем же мы им мешать? Чонгук кивает, соглашаясь, и открывает перед Тэхеном дверь машины. Садясь, тот словно бы случайно кладет ладонь поблизости от ручки, за которую держится любовник, отчего его пальцы чуть касаются чужих. Жест этот почти незаметный, но до того неожиданный, что Чонгук едва сдерживает себя от удивленной дрожи, отойдя от закрывшейся следом за мужчиной двери, как отскакивают испуганные люди от огня. В салоне устанавливается тишина. Выехав за пределы видимости места, где проходила игра в поло, Тэхен неожиданно останавливает его мягкой просьбой: — Давай я сяду за руль сегодня. Чонгук притормаживает, взирая на него. — Зачем? Тэхен непринужденно пожимает плечами. — Захотелось. И морщины из-за улыбки до того яркие, что у Чонгука вдруг горло пересыхает, а поток слов заканчивается. Слабо кивнув, он съезжает на обочину и уступает мужчине место, заняв позицию наблюдателя. Желание сесть за руль у Тэхена возникало нередко, но именно сегодня оно отчего-то кажется Чонгуку подозрительным. Из-за воскресного дня движение на улицах Лондона более плотное, чем бывает обычно в послеобеденное время. Чонгук озирается по сторонам, считывая название каждой витрины и оценивая образы, представленные за ними и надетые на молодежь, увлекшуюся последними веяниями ставшей скоротечной моды. Взгляд Тэхена на себе явственно чувствуется, однако он игнорирует его с упорством, причины которому не понимает и сам. Лишь когда он осознает, что они заворачивают в совсем противоположную от поместья сторону, Чонгук позволяет вопросу обрести форму: — Куда ты нас везешь? — В одно место, — он заверяет, словно боясь, что любовник сбежит, выпрыгнув прямо из машины. — Тебе понравится, обещаю. Чонгук поджимает губы, но не выказывает недовольство напрямую — чревато делать это под руку тому, кто за рулем. Предположения о том, куда они едут, сменяют друг друга, но понимает Чонгук, что к чему, лишь когда склоны холмов, на которые они заехали, завершают их маршрут, а сам Тэхен выходит из машины. Он не успевает выйти следом — мужчина неожиданно быстро опережает его, самостоятельно распахивая перед ним дверь. На чувственных губах играет та преисполненная лукавства улыбка, что заставляет Чонгука заворчать: — Клянусь, иногда мне кажется, что ты просто один большой седой кот. — Знаешь, я вообще-то еще не настолько стар, — в голосе Тэхена прорезается искренняя обида, когда он проводит рукой по чуть побелевшим из-за возраста волосам. — В ином же случае у тебя достаточно извращенный вкус. — А у тебя, спящего с молодым мужчиной, нет? Разговор этот, в конце концов, вызывает у них обоих сдержанный смех. Тэхен указывает в сторону открывшегося горизонта. — Сегодня это — только для нас. — И что же мы будем делать? Тэхен открывает багажник, который Чонгук, в последнюю минуту перед отъездом забежавший в поместье в поисках фуражки, попросту забыл проверить. Внутри — закрытая корзинка, плетенная и увесистая. — Устроим нам пикник. Чонгук недоверчиво следует за Тэхеном, совершенно безмятежно принявшимся расстилать покрывало и раскладывать бутылку вина, фрукты и мясные нарезки. Обернувшись на любовника, он кивает на свободное место. — Располагайся. — С чего мы вообще вдруг здесь оказались? Тэхен вздыхает, выпрямляясь и подходя к нему ближе. — Я хочу тебя порадовать, — он кладет ладони на покатые плечи, сжимая их в ласковом жесте. — Мы никогда не выбирались за пределы машины или спальни. Мне было бы приятно это исправить, а потому я решил организовать для нас это свидание, — он оглядывается на безоблачный горизонт, откуда открывается вид на Лондон, умещенный на ладони. — Тут спокойно и тихо. Нас никто не увидит, и мы вдоволь сможем насладиться друг другом. Или ты против? — Да я бы… — Чонгук улыбается, — никогда. Он тянется вперед, целуя Тэхена в уголок губ. — Спасибо, — шепот отдается в обветренные уста. Мужчина не дает ему отстраниться — целует крепко и проникновенно, заботливым жестом обхватив за талию, словно бы от всего мира Чонгука оберегая. Тихий смех смешивается в единый — они наслаждаются каждым прикосновением друг к другу, продлевая поцелуй до тех пор, пока не становится неудобно из-за долгой неподвижности. — Только ты, я и этот день, — говорит Тэхен. Чонгук соглашается: — Только мы и магия этого места. Усевшись на плед, они придвигаются вплотную друг к другу. Мужчина кормит его с рук, утирая заляпавший рот яблочный сок и приникая к его устам в несдержанном поцелуе, прерванном позабавленным смешком Чонгука. Вместе они пробуют вино, однако Тэхен делает всего пару глотков, оправдываясь тем, что именно ему предстоит отвезти их обратно в поместье. Под шум деревьев, в сени которых они расположились, пение птиц и тихий шелест травы Чонгук постепенно расслабляется под действием алкоголя, вскоре совсем беззастенчиво прижимаясь к любовнику. Ноги сплетаются вместе, а сильные руки поддерживают доверчиво льнущее к нему тело. Тэхен оставляет поцелуй на макушке Чонгука — очередной из многих, — действительно многих, — за сегодня. В эти часы они будто бы стали не в силах оторваться друг от друга, перестав касаться хотя бы на секунду, что только радует Чонгука. Отчаянно цепляясь за малейший физический контакт, влюбленные утопают в том свободном миге, что дала им судьба, предоставив передышку от возложенных на них обоих обязанностей и ожиданий. Тэхен рассказывает ему про политику — Чонгук про новые марки машин. Тэхен целует ребро его ладони — Чонгук позволяет уложить себя на покрывало полностью, с улыбкой принимая глубокие поцелуи с фруктовым привкусом. Руки цепляются за коротко стриженные волосы на затылке, оглаживают медовую кожу, царапая ее на особо глубоких движениях чужого языка внутри рта, поселяющего томление внизу живота. Он выдыхает в чужой рот прерывисто и заблестевшими глазами внимательно взирает на отстранившегося Тэхена, что столь прекрасен в бликах солнца и полон обожания, с которым нескрываемо всего Чонгука разглядывает. — Спасибо тебе за этот день, — говорит он, прижавшись к груди мужчины. — Хочешь встретить закат вместе? — шепчет тот ему на ухо. И, держась за руки, пока голова Чонгука покоится на плече Тэхена, они действительно остаются на безлюдных холмах вплоть до самого ухода солнца за горизонт, знаменующего конец дня, ставшего для них самым счастливым. Отправляются они домой в неге. А по пути Тэхен целует его руки.

***

Следующее утро выдается ленивым и разнеженным — освобожденный от обязанностей, Чонгук потягивается в постели безо всякой спешки, задумываясь о том, как с пользой провести первый за долгое время выходной. Его, полусонного и едва пришедшего в себя после умывания, возвращает в реальность громкий стук в дверь. Взглянув на часы, Чонгук нахмуривается — кто мог потревожить его сейчас, пусть и в обеденное время, но в выходной, который дает ему право быть предоставленным исключительно себе? Неужели Тэхену все же необходимо поехать куда-то? — Войдите. Взору предстает последний человек, которого он ожидает увидеть на пороге своей комнаты в самом неприметном углу крыла поместья, предназначающегося исключительно для слуг. Айрис Фицджеральд проходит внутрь, взирая на него с холодом, достойным самых беспощадных прибрежных ветров. Взгляд ее падает на идеально заправленную постель. В груди Чонгука поселяется нечто, схожее со смутным тревожным предчувствием. — Знаешь, где сейчас Тэхен? — Не имею ни малейшего понятия, мэм, — честно отвечает он. — Вероятно, в своем кабинете? На сегодня я был освобожден от обязанностей… — Видимо, вопрос я поставила не так, — не дает она ему закончить. — Сделаем по-другому. Как ты думаешь, почему твой господин сейчас не в поместье, как должен был, а на другом конце Лондона? — голос ее понижается до опасного шепота. — Или, вернее сказать, твой любовник? Дыхание обрывается в единый миг. Чонгук непроизвольно отступает на шаг, словно бы к горлу ему приставили кинжал. — Что вы… — Сегодня утром вместе с обычной почтой нам пришло еще одно письмо. Весьма интересного содержания, позволю себе заметить, — она неторопливо располагается в кресле. — В один момент у нас на руках внезапно оказались фотографии, запечатлевшие ваш поцелуй в конюшне и увлекательное времяпровождение на холмах. Понравился пикник, который тебе устроил возлюбленный? — Позвольте объяснить… — Не думай, что я не догадывалась о вашей связи, — она задумчиво проводит пальцем по бокалу, оставленному на подле кресла вместе с бутылкой выдержанного виски. — Едва ли за двадцать лет брака женщина не узнает все стороны своего мужа, включая даже самые тщательно скрываемые, — Айрис усмехается. — Двадцать лет. Вдуматься только. Кажется, именно такая у вас разница в возрасте, верно? Чонгук бессильно сжимает кулаки, чувствуя, как сотканный из страха пот струится по телу. Горький ком расползается в груди. — Если вы хотите, чтобы я прямо сейчас покинул поместье… — Мне лишь нужно знать, что такого в тебе есть, что мой всегда осторожный муж, никогда не дававший ни единого повода действительно поймать его на изменах, вдруг пошел против собственных правил, и из чего? — она царапает стекло бокала. — Из чистой любви к мальчишке, которая заставила его не постесняться устроить ему романтическое свидание за пределами единственного места, где вы могли предаваться своей запретной любви. Каков же ты, Чонгук Смит, если голову ему вскружил? — Я обычный, — он говорит увереннее, чем когда-либо. — Я просто его полюбил. — Любовь, — Айрис вновь усмехается. — Знаешь, сколько людей любило его на самом деле? Этого очаровательного мужчину, сводившего любого с ума любого по молодости и после? Они обожали его так же сильно, как ты. Настолько, что многие мужчины были готовы отказаться от собственных богатств, лишь бы иметь возможность к нему прикоснуться, а женщины — прославиться как разлучницы, — она взирает в окно. — Я тоже его любила. Когда-то давно и, может, сейчас тоже. Просто искра, как и в любом браке, имевшем под собой выгодную обеим сторонам основу, затихла, заставив поверить, что чувства притупились. Были ли они с его стороны, не знаю до сих пор, — она выдерживает паузу. — Он ведь никогда не рассказывал даже, нравятся ли ему женщины, или он спал с ними, как и со мной, потому что положено. — Зачем вы рассказываете мне все это? — Я хочу, чтобы ты понял, что ты не особенный. Для меня, для нашей семьи, для всего этого непрощающего ошибок общества, — Айрис переводит на Чонгука жесткий взгляд. — Но не для него. О, только не для него, сорвавшегося прямиком в дом своего конкурента, чтобы защитить тебя от порушенной чести. — Вы лжете, — выдыхает Чонгук, глядя на нее с наливающимся испугом неверием. — Этого не может быть. Не ради меня. Он вообще не мог… — Он поехал, — отрезает она. — Только ради тебя, как бы ты там себе ни думал. Так что, если ты действительно любишь моего мужа, — Айрис поднимается с кресла, — не вздумай даже действительно покинуть поместье, как осмелился заикнуться. Я могу сделать вид, что мне не больно из-за любви, которая возникла между вами, несмотря на мое существование, но позволить тебе растоптать моего Фицджеральда — никогда. Захлопнув за собой дверь, хозяйка поместья оставляет его, оглушенного правдой, одного в своей комнате. Не чувствуя собственных ног, Чонгук словно бы в чистом забытье находит край кровати, на который садится, и бездумно взирает на пустую стену, окрашенную в белый цвет. Пальцы с силой сжимают простыни, замененные Тэхеном, уходившим на рассвете после их бессонной ночи. Айрис, вероятно, всматривалась в заправленную постель не потому, что хотела найти улики, — она просто почувствовала стойкий запах страсти, не успевший выветриться в только недавно приоткрытое окно. Остаток дня Чонгук проводит в полном бессилии и непонимании, что ему делать. Тэхен не приезжает в поместье все долгие часы, что он проводит в выделенной ему комнате поместья, переосмысливая каждый свой поступок и жалея обо всех своих словах, что сейчас привели их к такому исходу. Конюх приносит ему еду, после тихого стука оставляя ее на пороге, однако Чонгук и к ней притронуться не может, не говоря уже о том, чтобы делать что-то еще. Если бы он не давил на Тэхена, действительно ли не сделал бы мужчина то, что сейчас поставило всю его прежнюю жизнь под угрозу? Если бы он сумел сдержать свой эгоизм, не возникло бы у него необходимости предотвращать катастрофу, устроенную по вине его возлюбленного? Чонгуку следовало промолчать в каждый из тех раз, когда он решал заговорить. Ему стоило сдержать свои чувства и, возможно, даже подавить их в самом начале, когда между ним и Тэхеном все еще только зарождалось. Они ведь оба знали, что эти попытки играть в страсть не приведут ни к чему иному, кроме как к любви, — иногда просто знаешь с первого взгляда, что даже если ее пока нет, она все равно неизбежна. Чонгуку следовало бежать от этих чувств так же, как он бежал от понимания, насколько велика ответственность Тэхена, который годами выстраивал свою жизнь, свой статус и образ, в один миг порушенный молодым любовником, что заставил его предать собственные принципы, а затем выставил обезоруженным прямо перед противником, заимевшим перед ним неоспоримое преимущество. Сегодня Тэхен может потерять все — работу, деньги, семью и признание общества, что за связь с мужчиной сочтет его изгоем. Эти мысли вызывают тлеющую дрожь, в конечном итоге обратившую его в один сплошной комок боли, не сумевший унять слезы. Они скупые и совсем мимолетные, но пронизаны той виной, которую Чонгук вечно не будет в силах перед Тэхеном искупить. Когда его добровольное пленение себя в маленькой комнате нарушают, за окном уже стоит глубокий вечер, плавно перетекающий в ночь. Дверь открывается без стука, и Чонгук вздергивается. На пороге стоит Тэхен — уставший, словно бы разбитый, но настоящий Тэхен, без слов прикрывший дверь за собой. Мгновенно поднявшись с постели, Чонгук бросается к нему, но спустя несколько шагов останавливается, с видимой мукой и нерешительностью взирая на того, кто так же неотрывно глядит на него. — Вот так просто оттолкнешь меня? — хрипло задает вопрос мужчина. — Ангел мой, не будь столь же жестоким, как этот мир. И Чонгук срывается с места с тихим, сдавленным звуком, утонувшем в чужом пиджаке, стойко пропитанном запахом алкоголя и дорого парфюма. Тэхен обнимает его двумя руками, прижимая к себе, словно бы они на тонущем корабле, а Чонгук — единственная ценность. Они стоят на одном месте, просто слившись друг с другом телами, — душами, — на это мгновение. — Мне так жаль, Тэхен, — бормочет Чонгук. — Я не хотел, чтобы все это случилось. Если бы не моя глупость, не мои требования, ты бы никогда не попал в такое затруднительное положение. Я никогда не искуплю свою вину. — Какая же вина у тебя на сердце, Чонгук? — Тэхен поглаживает его по волосам. — Разве должны мы испытывать страдания просто за то, что любим кого-то? Отстранившись, Чонгук взирает на него непонимающе. В носу собирается характерное першение, сейчас совсем неуместное. — Но как же тебе теперь быть?.. Тэхен пожимает плечами. — А как быть человеку, который выбрал своего любимого? Чонгук отстраняется — практически его отталкивает, руки выставив вперед. — Что ты?.. — он сглатывает судорожно. — Что ты натворил, Тэхен? Мужчина смотрит на него трепетно, как на дорогую сердцу, но столь пугливую лань, к которой всегда был нужен особый подход. — Я отказался участвовать в выборах. Отныне я покидаю пост лидера Консервативной партии, ухожу от жены и оставляю дочке это поместье, как и всю свою недвижимость, — он тянет Чонгука на себя, целуя внутренние стороны его ладоней. — Мы с тобой уедем в тихий городок, заживем на отшибе и будем любить друг друга до конца моих дней. — Твоих дней? — спрашивает Чонгук хрипло, звуча так, будто у него заложен нос — все из-за застеливших глаза слез. — Кажется, первым умру я. Сейчас. Тэхен смеется. — Вот уж не надо, ангел мой. Тебе еще рано уходить туда, откуда ты ко мне спустился. Я не отпущу тебя так просто. — Но… — Чонгук сглатывает, крепче обнимая Тэхена. — Бэнкс всем расскажет? — Нет, — легко отвечает мужчина. — Это было моим условием в ответ на отказ от участия в выборах. Но мы оба с тобой должны понимать, что рано или поздно все узнают. Это неизбежно — мы будем жить вместе, делить одну постель, хозяйство и трудности. У нас с Айрис будет оформлен развод, и я совершенно не уверен в том, что она согласится ждать три года вместо того, чтобы просто заявить о мужеложстве. — И ты не против этого? Тэхен поглаживает его по спине. — Я могу быть неверным себе, своим принципам, своей верности, но никогда — тебе. Я ведь обещал, что больше не причиню тебе боль, мой ангел, — он стирает капли слез с лица. — Должны же мои седые волосы хоть когда-то подкрепить мою верность данным словам. Чонгук смеется сквозь плач: — Ты сам говорил, что не стар. — С тобой — никогда не буду, — Тэхен целует его в лоб долго, задерживая прикосновение на многие секунды. — И я действительно не стар. Но развеселить тебя ведь надо, верно? — Я люблю тебя, — выдыхает Чонгук без сомнений. Тэхен улыбается, целуя тыльные стороны его ладоней. — Я же уже говорил тебе. У каждого моего выбора — твое имя. Они никогда не поженятся. Никогда не будут приняты миром, обществом, многими близкими людьми. Но они будут верны самим себе. Чонгук и Тэхен пронесут эту любовь через всю жизнь. Простой водитель и его господин, никогда не ставший премьер-министром одной из величайших держав мира.