Затемнение

Пятница началась с необычного шума в прихожей. Сегодня звуки хлопающих чемоданов и приглушенные споры родителей о забытых документах доносились по всей квартире. — Арсений, мы уезжаем. Конференция в Москве, вернемся в воскресенье вечером, — мать поцеловала его в щеку, едва коснувшись кожи губами. — Еда в холодильнике, график занятий на столе. Не забудь, что завтра в десять у тебя онлайн-курс по истории права. — И никакой самодеятельности, сын, — добавил отец, застегивая пальто. — Мы доверяем тебе квартиру, не подведи нас. Когда дверь за ними захлопнулась, Арсений остался стоять в центре прихожей. Тишина, обычно такая комфортная, вдруг навалилась на него тяжелым грузом. Огромная квартира с высокими потолками, дорогой мебелью стала на пару дней его. Он прошелся по комнатам, и звук его собственных шагов по паркету показался ему чужим и слишком громким.  Ему было семнадцать, и он впервые оставался один на такой долгий срок. Обычно его брали с собой, либо подсылали сиделку. И именно в этот момент в его голове родилась мысль. * В школе Арсений не мог сосредоточиться. Он постоянно поглядывал на часы, которые тикали в исправном порядке, Арсений положил голову на сложенные руки.  Когда прозвенел звонок, Арсений вышел в коридор, подходя к лестнице, у которой часто тусовался Антон. — Антон, подожди, — Арсений придержал его за рукав. — О, Арс. Что-то случилось? — Антон лениво улыбнулся. — Нет. Родители уехали. До воскресенья. В другой город. Антон остановился и приподнял бровь. — И? Ну поздравляю. Можешь подрочить спокойно и не бояться быть замеченным. — Да Антон! Я... я хотел предложить. Может, придешь сегодня? С ночевкой. Антон замер. Он внимательно посмотрел на Арсения, будто искал подвох. Потом он вдруг расхохотался, привлекая внимание проходящих мимо учеников. — Ты серьезно? С ночевкой? Арс, ты перегрелся на своей алгебре. Твой отец, небось, расставил там скрытые камеры в каждом подсвечнике. И датчики движения на холодильнике, чтобы его сынишка не привел ещё кого. — Перестань, — Арсений покраснел. — Нет там никаких камер. Просто... там слишком тихо, и одиноко.. И я подумал, что мы могли бы... ну, просто пообщаться. — Не, чувак, — Антон покачал головой. — Я не хочу играть с огнем. Тебе лишние проблемы разве нужны?  * Арсений не сдавался. Весь день он искал моменты, чтобы вернуться к разговору. На перемене после литературы он снова подошел к Антону. — Антон, я серьезно. Я закажу пиццу. Ту, которую ты любишь. И мы можем посмотреть какой-нибудь фильм. У нас огромный телевизор... тебе понравится. — А я думал, что ты только на правильном питании сидишь. Да фастфуд осуждаешь. — Антон притворно ужаснулся. — Хватит шутить, — Арсений посмотрел на него почти с мольбой. — Я действительно этого хочу. Я никогда никого не звал к себе. Вообще никогда. Ты будешь первым. Антон перестал улыбаться. Взгляд Арсения был таким честным и беззащитным, что его привычный сарказм вдруг дал осечку. — Первый, значит? — тихо переспросил Антон. — Арс, ты же понимаешь, что если нас спалят, тебе влетит. — Не спалят. Они в Москве. У них там банкет и конференция, им не до меня. Пожалуйста. Антон вздохнул, взъерошив волосы. — Ладно, камикадзе. Но учти: если я увижу хоть одну камеру в ванной — я ухожу через окно. * Вечером, когда за окном уже стемнело, в дверь квартиры позвонили. Арсений, который последние полчаса нервно поправлял и без того идеальные подушки на диване, бросился открывать. На пороге стоял Антон. В своей поношенной куртке, с рюкзаком на одном плече и с выражением лица человека, который зашел в логово дракона. — Ну, веди, — сказал он, переступая порог. — Где тут у вас снимают обувь? На специальный бархатный коврик? — Обычный коврик, разувайся уже. Арсений прошел на кухню.  — Пиццу уже везут. Проходи в мою комнату. Комната Арсения была единственным местом, которое хоть немного напоминало жилое пространство, хотя и здесь царил строгий порядок. Антон тут же по-хозяйски завалился на кровать Арсения, закинув ноги в носках на покрывало. — О, мягко. А я думал, ты спишь на досках, обернутых в кодексы, — Антон огляделся. — Так, камеры... камеры... Вон та статуэтка орла на меня подозрительно смотрит. У него в глазу точно объектив. — Антон! — Арсений сел в кресло напротив. — Это просто подарок от дедушки. Перестань параноить. Вскоре приехала пицца. Они ели её прямо в комнате Арсения, сидя на ковре — поступок, за который мать Арсения могла бы лишиться чувств. Жирные пятна на полу, запах специй, крошки — всё это казалось Арсению актом невероятного бунта. — Знаешь, — Антон жевал кусок пиццы, разглядывая Арсения. — Вроде всё твое, а ты как будто боишься лишний раз пошевелиться. Ты когда-нибудь орал здесь? Просто так, от души? — Конечно нет. Соседи, родители... — Ясно. — Антон усмехнулся.  Антон снова улыбнулся, но на этот раз тепло.  — Слушай, раз уж мы тут «дружим»... Ты в понедельник не хочешь после школы не со мной в одно место? Там ребята граффити бьют. Будет шумно, грязно и абсолютно бесполезно с точки зрения карьеры юриста. Арсений почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Хочу. Очень хочу. — Ну вот и договорились, — Антон растянулся на подушках. — А теперь давай свой фильм. * Глубокая ночь окутала квартиру Поповых. В комнате Арсения горела лишь слабая гирлянда, которую он когда-то купил втайне от родителей и вешал только тогда, когда их не было дома. Мягкий, приглушенный свет делал пространство менее официальным и более... живым. Антон сидел на ковре, прислонившись спиной к кровати. Пицца была съедена, фильм прошел фоном, и теперь между ними повисла та самая тишина, в которой слова весят больше обычного.  — Ты всегда с этим рюкзаком, — заметил Арсений, кивнув на старую сумку Антона.  — Что там, кроме пачки сигарет и пары тетрадок? Антон усмехнулся, но на этот раз в его взгляде не было издевки. Он помедлил, а потом медленно расстегнул молнию и достал толстый блокнот в черном переплете. Страницы были помятыми, испачканными углем и чернилами. — Рисую иногда, — коротко бросил он, протягивая блокнот Арсению. — Только не ищи здесь пейзажей с березками. Арсений взял блокнот так, словно это была хрупкая реликвия. Он открыл первую страницу и замер.  На одном листе был изображен человек, стоящий посреди огромной толпы, но вместо лица у него была пустота, а люди вокруг него превращались в серые размытые пятна. На другом — маленький силуэт в бесконечном лабиринте из острых геометрических фигур. Мрачные тени, резкие штрихи, много черного цвета и ощущение абсолютного, леденящего одиночества. — Это... очень красиво, Антон, — прошептал Арсений. — Но почему здесь так много темноты? Антон подтянул колени к груди. —  Знаешь, каково это — жить в доме, где тебя не замечают? У тебя предки —следят за каждым твоим вздохом. А у меня... у меня дома я как мебель. Если я не приду ночевать, мать вспомнит об этом только на второй день. Отец может пройти мимо меня в коридоре и даже не спросить, как дела.  Антон взял карандаш и завертел его в пальцах. — Ты задыхаешься от их внимания, а я — от его отсутствия. Я для них — невидимка. Тень, которая иногда просит денег на еду. Мои рисунки — это единственное место, где я существую по-настоящему. Арсений смотрел на рисунок, где из груди человека вырывались черные птицы. Он вдруг понял, что их миры — это две стороны одной медали. У него — переизбыток контроля, у Антона — абсолютный вакуум. И неизвестно, что из этого ранит сильнее. * — Пора спать, наверное, — сказал Арсений через некоторое время. — Завтра этот курс по истории права в десять... хотя, к черту его. Арсений ушел в гардеробную и вернулся через пару минут, переодетый в свою привычную пижаму — темно-синий комплект из дорогого хлопка, аккуратно выглаженный и идеально сидящий. Антон всё так же сидел на полу. На нем по-прежнему была его объемная, тяжелая черная толстовка с длинными рукавами, которые почти полностью закрывали кисти рук. — Ты... так и будешь спать? — удивился Арсений, устраиваясь на кровати. — В этой кофте? Тебе не жарко? У нас дома очень хорошее отопление, я даже окно приоткрыл. Антон бросил на него быстрый, почти затравленный взгляд. Он дернул рукава вниз, натягивая их на самые кончики пальцев. — Нормально мне. Я привык. Люблю, когда тепло, — голос Антона стал сухим и закрытым. Маска сарказма, которая только что начала сползать, мгновенно вернулась на место. — Но это же неудобно, — настаивал Арсений. — У меня есть запасная пижама, папа покупал, она мне великовата... — Арс, отстань, — резко перебил его Антон. — Я сплю в кофте. Всегда. Просто... мне так комфортнее.  Арсений замолчал, чувствуя, как между ними снова выросла стена. Он смотрел на Антона и не понимал: почему тот так упорно прячется? На улице был мороз, но здесь, в квартире, было тепло, почти жарко.  Антон лег на диван в углу комнаты, не снимая капюшона. Он отвернулся к стене, и Арсений увидел, как тот инстинктивно прижал руки к груди, пряча запястья.  Арсений лежал в своей мягкой постели, но сон не шел. Он смотрел на темный силуэт Антона на диване. Почему он никогда не носит футболки? Даже в школе, в душном спортзале, Антон всегда был в лонгсливах. Арсений раньше думал, что это просто стиль — «бунтарский оверсайз». Но сейчас, видя, как Антон буквально вцепляется в ткань своей толстовки, он почувствовал, что за этим кроется что-то другое. Что он прячет? Татуировки, которые не хочет показывать? Синяки от отца, о котором он так неохотно говорит? Или... что-то еще более страшное? Арсений вспомнил рисунки в блокноте. Ту мрачность, те штрихи, похожие на шрамы. В его голове сложился пазл, от которого стало холодно, несмотря на отопление. Он вспомнил, как Антон говорил о чувстве «невидимки». Когда тебя никто не видит, иногда хочется сделать что-то, чтобы почувствовать себя хотя бы через боль. — Антон? — тихо позвал Арсений. Тот не шевельнулся, но его дыхание было неровным. Он не спал. — Я не буду лезть, если ты не хочешь, — продолжал Арсений, глядя в потолок. — Но если тебе когда-нибудь станет слишком жарко в этой кофте... в этом доме тебя никто не осудит. Я — точно нет. Антон ничего не ответил. Но Арсений услышал, как он тяжело вздохнул и еще плотнее закутался в свою черную броню.