prpl drnk

feels like death in your stomach when you stop doing that

Это чувство рождается внутри Джаббера, где-то там, где заканчиваются ребра. Оно похоже на голод, но даже от одного вида еды его начинает тошнить. Вообще его часто тошнит, но, когда приходит это чувство, даже тошнота меняет свою окраску. Всё меняется. В какой-то момент он начинает называть это скукой, но к скуке, как и к голоду, это чувство имеет весьма отдаленное отношение. У него нет правильного слова и некому об этом рассказать. Джаббер и не хочет. Под кожей чешется. Возможно — нетерпение, возможно — насекомые. Скука приводит с собой червей, голод приводит с собой саранчу, она говорит из живота Джаббера громким стрекотом, оповещает его о том, что внутри него есть место, требующее заполнения. Это отлив, это скука, это голод, это пожар, это нетерпение. Как горит степь? Он не знает, но это — море травы, а значит — море огня. Наверное, хорошее зрелище. Тёплое. Сейчас он как раз прислушивается к тому, что внутри. Чем чаще слушаешь себя, тем смешнее эффект. Джаббер слушает себя постоянно, потому что весь мир вокруг резонирует внутри его пустой черепной коробки и становится эхом, заменяющим ему наполнение. В голове — эхо, в животе — насекомые, и где-то вокруг — пустота, она чешется и щекочет его хитиновыми спинками эха и шепотом саранчи. «Ау?» В ответ — детский крик. Кому об этом скажешь? Пожалуй, тоже только самому себе. Он любит поболтать, любит, когда его вынуждены слушать, любит, когда изо рта и носа идет кровь, когда десна воспаляются и кровят, любит, когда эхо отражает чужой крик и чужую злость, когда Манкира — красная, когда саранча перестает трещать, когда становится тише и когда становится громче, когда это все на его условиях, и когда он не может ставить никаких условий, прижатый к землей чей-то ногой. Джаббер не любит это чувство, потому что оно ведет ко всему, что он любит. Это смешно. Джаббер прижимает к животу руки, подтягивает колени ближе к груди и становится похожим на личинку, на зародыш зерна, на зародыш зари — маленькое солнце, сжатое неимоверной силой грязных облаков. Из носа у него течет, он высовывает язык, но никак не может решить, сопли это или кровь. Впрочем, не имеет никакого значения. Его кости гудят и чешутся изнутри, оттуда, где находится мягкий костный мозг и мягкая гниль Джабберовой сущности. Он хмыкает себе под нос и зовет Манкиру. Вместе с Манкирой в его поле зрения появляются чьи-то ноги. То есть, конечно, не чьи-то, а ноги вполне определенного человека, ноги в грубых ботинках, ноги, обрамленные рваными крыльями пальто. Зодил не наклоняется к нему, как делал до этого, а остается молча стоять изваянием, мусорной фигурой, песчаным наростом на поверхности. Мусор — это тоже неплохо, мусор можно есть, с ним можно драться, им можно быть, им можно сделать другого, груды мусора преследуют Джаббера на протяжении всего его жизненного пути от мусорной кучи (колыбели) до мусорной кучи (могилы). И что же в связи с этим планирует делать босс? Сожрать Джаббера? Он был бы рад. Джаббер любовно проводит когтями Манкиры по тем частям себя, до которых дотягивается, ему не нужно сейчас отключаться или, наоборот, воскресать, он хочет, чтоб разошлась ткань и разошлась кожа, образовав прорехи, через которые его сможет покинуть это чувство. Он хочет пустить себе кровь, чтобы Зодил почувствовал запах, способный пробудить в нем аппетит. Этого не произойдет. У Зодила всегда есть цель и замысел, просто так он не будет есть падаль и мусор, в которые Джаббер как раз медленно, но верно превращается. Никаких обид, ноу, ноу, только искренность и честность. Он чувствует, как на его еще живом теле выступает смертный пот. — Это показательное выступление? — интересуется Зодил. Голос его до сих пор кажется Джабберу непривычным, а потому Зодила, в отличии от многих, интересно слушать. Голос Зодила — влажный песок, и Джаббер с радостью бросается в него тонуть. — Конечно, — отвечает он и вздрагивает, когда Манкира, не отравляя, вскрывает его плечи, и одежда расходится так же легко, как кожа. — Демонстрирую всяческие возможности моего организма и моего дзинки. Правда, здорово? Зодил молчит, но не уходит. Джабберу хочется лечь на спину, подставить живот и посмотреть, как из него будут вытаскивать органы, как их будут держать в руках, а потом есть. Честное слово, ему нужно хорошо подраться, а не маяться хернёй, но, увы и ах, достойного противника найти сложнее, чем свежий воздух на свалке, а Зодил, видимо, находится в лирическом настроении и планирует только мрачно смотреть и осуждающе сопеть на Джаббера. А мог бы, мог бы… Зодил непознаваем и тем прекрасен. У него в голове не эхо, а тяжелые плети веревок, рыжие от времени цепи, густой смог, который Зодил проливает, стоит ему открыть рот, и зубы, и слова его — яд и больная взвесь, вот такие вот чудеса, вот что видит Джаббер, когда находится в объебе и когда в нем не находится, потому что видит мир всегда примерно одинаково. Он высматривает чужое эхо так же, как смерть ищет смерть, как он сам её ищет. Вот, например, Занка. А что Занка? О чем мы вообще? — Босс, — начинает Джаббер, но не придумывает, чем продолжить, потому что чувствует, как прорастает сам из себя кровью, которая капает с концов когтей Манкиры, которая пропитывает одежду и пачкает пол. Кровь — это над ним, это сверх он, это вверх и вперед. Кровь растет из него высоким и тонким деревом до самого неба, и это не приход, это не приход, это не приход. На языке тоже она и то самое чувство, которое пытается выбраться из Джаббера не через любезно предоставленные под растерзание плечи, а по горлу. Вверх, вперед. — Если хочешь сказать что-то по существу, то говори, — Зодил звучит еще более скучно, чем обычно. Ну конечно, что для Джаббера развлечение, всяким там другим людям — стыдобище и гадость. Что для одного мясо, для другого мусор. М-м. Джаббер мычит, не в состоянии сказать ничего по существу, вне существа, как существо и так далее. Мысль вьется перед его носом, как сигаретный дым и уходит в небо вместе с кровью. Он все-таки укладывается на спину, потому что сегодня не собирается блевать, а значит можно и посозерцать потолок без шансов захлебнуться в рвоте. Джаббер не знает, почему его так тянет к земле, но в этом есть какой-то кайф — валяться, раскинув руки, чувствуя, будто само твое тело покидает тебя, оставляя только облик, абрис, силуэт. — Очень умно с твоей стороны протереть пол, — доносится сверху что-то, что можно было бы принять за шутку, если бы это был кто-то другой, но Зодил, кажется, вообще не способен шутить. Он крайне серьезен и крайне трагичен. Джаббер протягивает руку наверх и невесомо касается линий лица Зодила, точнее, делает вид, что касается, водя пальцами по воздуху. Теплая кровь сползает с плеча к шее и засыхает там мертвыми реками. Спасибо и на том. — Вы ели людей, босс? — интересуется Джаббер. Стрекочет саранча, растет кровь, мелеет река. Зодил не отвечает. Манкира возвращается в форму колец и Джаббер несколько раз прокручивает её на всех пальцах по очереди. — Люди, я думаю, вкусные. Правда же, а? И чего ты хочешь добиться? — Что ты хочешь от меня? — Зодил формулирует вопрос иначе, более точно. Добиться превращения этого чувства в хоть что-то иное, а от Зодила — чтобы он откусил ему кусок руки и убежал, капая кровью. Утопические фантазии. Есть его не будут, потому что в этом смысле Джаббер бесполезен, а возможно даже вреден. — Понятия не имею, — он поднимает вторую руку и как бы прячет лицо Зодила в свои ладони, а потом сжимает их с хлопком. Так давят насекомых. — Желаю, чтоб вы развеяли мою скуку, босс. Зодил пожимает плечами, имея в виду, что ничего не может сделать. И не хочет. Чего он тут вообще забыл — вот вопрос. — Что вы вообще здесь забыли? — Я наблюдаю, — босс лаконичен как удар ногой под дых. А это умно. Если перекрыть саранче доступ к кислороду, она тут же покинет Джаббера и переселится в кого-нибудь другого. Ну вот, допустим, в Занку. Причем тут Занка? Как много вопросов, как мало ответов, как чешутся кости изнутри, чешутся отчаянно, хотя он отковыривает спекшуюся уже на ране кровь и кладет струп в рот, как таблетку, но медицина не спасает, когда у тебя это чувство. Он думает, запустить ли ему Манкиру глубже, чтоб она могла сама почесать его дурацкие кости, когда Зодил вздыхает и усаживается на продавленный диван в комнате, которую сегодня Джаббер выбрал для отдыха и развлечений. Когда Зодил куда-то усаживается, это значит, что скоро он выпадет из реальности, занятый своими тяжелыми мыслями, своим дымом, цепями и зеркалами. Боссу вообще все равно, где предаваться размышлениям, поэтому Джабберу и нравится его отвлекать. А то как неживой. Но кто? Лицо у задумчивого Зодила становится как бы повернутым вовнутрь. Если бы было можно заглянуть в зеркало с обратной стороны, то там бы отражалось именно такое лицо. Джаббер подбирается к нему на четвереньках как хищник и почти что хватает за полу пальто, но быстро меняет траекторию руки и цепляется за ладонь Зодила, собранную в кулак. Он так напряжен, будто бы мыслительная деятельность требует больше сил, чем драка. А может так оно и есть — Джаббер старается думать как можно меньше. Кулак не распрямляется. Джабберу хочется, чтоб Зодил засунул эту руку ему в кишки и выскреб оттуда эхо, скуку и насекомых, но Зодил уже забил на него и его валяния на полу. Он слишком занят, как бы не воспарил. Если над Джаббером — кровь и это чувство, то выше Зодила — только небо, да и то ненадолго. Да, он поможет ему уронить небо, конечно. Джаббер следует за Зодилом не потому, что тот иногда дает ему то, что хочет Джаббер. Это, по его мнению, происходит слишком редко. Зато он видит, как в пустеющих зрачках Зодила Тифона отражается горящее небо, в огне которого сам Джаббер Вонгер горит заживо, капая расплавленным жиром на жидкие от жара камни, а Зодил подставляет руки и пьет то, что из себя представляет Джаббер. Саранча горит, стрекоча все тише, это чувство и проходит, и становится сильнее одновременно, и Джаббер думает, что всё-таки неправильно называть его голодом и скукой. В его животе прячется любовь, которая ест его изнутри, потому что он никак не может найти для неё верный выход, даже через кровь, даже через кровь.