Мало тебя

Hold me so tight, oh, baby It's written on my skin

      Меня зовут Чхве Джиа, и я подумываю о том, чтобы трахнуть старшего менеджера Пака прямо в нашем офисе «Тусон Трейдинг».       Звучит вульгарно? Возможно. Когда Сонхва поправляет галстук перед тем, как взять у меня очередной отчет, мысли становятся либо очень философскими, либо очень конкретными. Конкретно пошлыми.       Как я докатилась до жизни такой?       К своим двадцати девяти я добралась до должности аналитика среднего звена в отделе стратегического планирования и научилась передавать начальнику Кану красивые цифры. Ну, чтобы он передавал их другим вышестоящим начальникам и делал вид, что мы все контролируем. На деле, ничего наш опенспейс в три ряда с однотипными столами не контролирует. Реальная власть тут принадлежит Пак Сонхва — столу номер 7, старшему менеджеру, фильтру и совести отдела по призванию.       Человеку, который доводит меня до исступления одним своим существованием.       Чего только стоит его манера протягивать мне бумаги с важностью человека, несущего хрустальную вазу. Педант до скрипа на зубах, он всегда тычет своими ухоженными пальцами в мои безобидные запятые, смотрит темными, серьезными глазищами и молча ждет, когда я вытру слюну с подбородка. Секунду. Две. Не дожидаясь ответа, он обычно возвращается в свою стратегическую позицию перед застекленным кабинетом Кана — точку в проходе, где он оценочно сканирует всех входящих и выходящих сотрудников. Его стол — образец порядка для всего офиса и моего захламленного угла в частности. Если на его стол случайно упадет скрепка, он ее поднимет и положит в специальную коробочку для скрепок. Я не шучу. Я видела эту коробочку.       Именно из-за Сонхва я ежедневно совершаю один и тот же ритуал: прихожу в офис, плюхаюсь на свой стул, включаю компьютер и смотрю в его сторону. Он в это время либо перебирает документы, либо печатает, либо просто сидит с прямой спиной и смотрит в монитор. И каждый раз, будто чувствуя мой взгляд, он поднимает голову и кивает. Коротко, официально, ровно настолько, чтобы соблюсти приличия. Я киваю в ответ. И так два года.       Юна, моя единственная подруга в этом офисе, называет мои терзания «производственной травмой» и советует либо трахнуть Пака, либо уволиться. Третьего не дано.       Два раза в год наша компания снимает ресторан, где директор Кан произносит речь о том, что мы «одна большая семья», и разрешает команде обнулиться в преддверии новых отчетов.       На прошлом таком корпоративе кое-то произошло. И это кое-что я прокручиваю в голове каждый блядский день.       Тогда я выпила лишнего. Не то чтобы много, но достаточно чтобы потерять контроль над фильтрацией реальности. Я сидела в углу с бокалом вина, наблюдая, как наш стажер Уён пытается произнести воодушевлщий тост, и вдруг почувствовала, что кто-то сел рядом.       Сонхва.       В первый раз за два года он подошел ко мне не по работе.       — Джиа, — сказал он. — Вы как?       — Пьяная, — честно ответила я.       — Это заметно.       — Вы пришли меня пожурить? Сказать, что я пью неправильными глотками или держу бокал не под тем углом?       Сонхва усмехнулся. Усмехнулся, господи. Я даже не знала, что он такое умеет.       — Нет. Хотел убедиться, что вы в порядке.       — Я в полном порядке. А вы?       — А я не пью.       — Знаю. Вы ваще ничего плохого не делаете.       Он посмотрел на меня пытливо и невообразимо долго.       — Иногда делаю. Просто вы не видите.       И ушел.       Я тогда подумала, что мне показалось и алкоголь заблокировал все адекватные каналы в моем мозгу. Но на следующий день в офисе Сонхва был прежним — ровным, строгим, педантичным. Никаких намеков. Никаких взглядов.       «Иногда делаю».       Что ты делаешь, Пак Сонхва? О чем ты думаешь, когда сидишь за своим столом и поправляешь очки? Видишь ли ты меня? Или я для тебя просто часть интерьера — аналитик, который вечно в excel путает абсолютные ссылки с относительными?       Юна говорит, что надо действовать. Мужчины — особенно такие правильные и консервативные — никогда не делают первый шаг, потому что боятся последствий. И если я хочу его (а я хочу его!), я должна взять его сама.       — Ты представляешь, — шептала она мне на прошлой неделе в курилке, — какой это будет секс? Два года офисной сублимации. Он же тебя разорвет.       — Или просто поправит мои трусы и скажет, что они надеты неправильно.       — Ты безнадежна.       — Я реалистка.       — А таблетки? Ты же все еще их пьешь? Тоже для реализма?       Я молчу, потому что она права. Я ведь аналитик, я обязана просчитывать риски. Вот и посчитала около месяца назад, попросив в клинике рецепт на противозачаточные. Врачу, разумеется, пришлось соврать, потому что фраза «я делаю это для мужчины, который со мной даже не разговаривает» звучала бы уж очень неправдоподобно.       За эти два года одержимости я изучила Сонхва как эксель, которым до сих пор не научилась пользоваться.       Я знаю, что по понедельникам он приходит на работу в голубых рубашках, по средам — в серых, по пятницам позволяет себе клетку. Знаю, что кофе он пьет только черный, без сахара, и ровно в десять утра ходит к автомату за добавкой. Знаю, что когда сосредоточен, покусывает колпачок ручки — той самой, которой потом выверяет мои запятые. Знаю, что у него есть привычка поправлять галстук перед тем, как войти в кабинет начальника, а после разговора — выходить всегда напряженным и раздраженным.       Я знаю о нем всё. Всё кроме главного.       Я не понимаю, что происходит со мной в тот миг, когда он проходит мимо моего стола, и запах его парфюма — чистый, пряный и древесный— накрывает меня с головой. Или почему при виде его закатанных рукавов у меня пересыхает во рту.       Как и все женщины на планете, я пыталась обратить свою зависимость в ненависть. Честно пыталась. Сонхва же невыносимый сноб и зануда! Как такого вообще можно хотеть? Он возвращает мои отчеты с заумными правками и никогда не объясняет, как я могу их исправить.       — Джиа-щи, — говорит Пак, протягивая мне очередную папку. — В таблице 3-B вы использовали относительные ссылки там, где нужны абсолютные. Из-за этого итоговая сумма по четвертому кварталу занижена на двести тысяч вон.       — Двести тысяч? — я смотрю на него с ужасом. — Это же…       — Мелочь, — кивает он. — Но из мелочей складывается общая картина. Вы же аналитик и должны это понимать.       Я понимаю. Ой, как всё понимаю. Он мог мог бы выставить меня идиоткой и донести об этом Кану, но почему-то не делает этого уже второй год.       Это бесит меня больше всего. Как человек, при виде которого колени сводит до дрожи, вообще может не бесить? Моя жизнь стала бы в разы проще, окажись он сволочью. Или тупой сволочью. Но Пак Сонхва идеален во всем и от этого хочется трахнуть его еще сильнее.       Я представляю это часто. Особенно по вечерам, когда офис пустеет, гуд ламп выжигает последние нервы, а он задерживается допоздна, потому что всегда доводит дела до конца. Я сижу за своим столом, пялюсь в монитор и рисую в голове сцены, от которых краснеют щеки и мокнут трусы.       Как я подхожу к его столу, сажусь на край, смотрю на него сверху вниз. Он поднимает глаза, и в них впервые за два года появляется что-то кроме профессиональной вежливости. Как я тяну его за галстук, целую жестко, глубоко, бескомпромиссно. Как он стонет, очки ползут с носа, а сам он, безупречный педантичный мальчик, теряет контроль под моими ловкими пальцами.       Но в реальности Пак Сонхва просто сидит за своим столом, поправляет очки и возвращает мне отчеты с красными пометками.       Два. Года. Подряд.

***

      Сегодня четверг.       Притаившись за своим столом, я пялюсь на экран монитора с выражением лица человека, который только что узнал, что корейский алфавит придумали инопланетяне. На мониторе — сводная таблица по квартальным продажам. Я смотрю на нее уже сорок минут и вижу только одно: отражение ламп дневного света и собственные мешки под глазами.       — Джиа, вы еще здесь?       Я вздрагиваю. Ручка падает со стола. В перегородке напротив моего куба из ниоткуда материализовался Пак Сонхва.       — Умираю, — честно говорю я, поднимая ручку. — Но в рабочее время это называется «глубокий анализ данных».       Он не улыбается. Он вообще никогда не улыбается. По крайней мере, на моей памяти. Мне иногда кажется, что мышцы на его лице настроены на два режима: «нейтрально» и «слегка недовольно». Сейчас, судя по всему, Сонхва нейтрально недоволен.       Он проходит в мой закуток и встает сбоку от стула. Сегодня он в белой рубашке с закатанными рукавами. Я стараюсь не пялиться. Получается плохо.       — Таблица не сходится, — говорит он, наклоняясь к монитору. Палец с идеальным ногтем упирается в экран. Я смотрю на этот палец и думаю: интересно, каково это — когда такие пальцы касаются не клавиатуры, а, скажем, голой кожи? — Смотрите. Здесь вы использовали формулу СУММ, но захватили пустую ячейку. И здесь формат ячеек текстовый, поэтому итог не считается.       Я смотрю на экран, потом на его профиль. Снова на экран. До меня доходит, что он прав. Он всегда прав. Это знание бесит и заводит примерно в равной пропорции.       — Вы пришли меня спасти или добить? — спрашиваю я.       — Пришел проверить, почему у вас допоздна горит свет, — он выпрямляется и смотрит на часы. Они, естественно, дорогие, на кожаном ремне, и сидят идеально. — Почти восемь вечера. Скоро бизнес-центр закроется.       — Охрана волнуется, что я не дописала отчет, который нужен господину Кану завтра к девяти утра? — уточняю я. — Если я уйду сейчас, то завтра охранников уволят за то, что они пропустили труп аналитика на проходную. У них семьи, Сонхва-щи. Вы хотите, чтобы дети тети Кёнхва остались без кимчичиге?       — Госпожа Кёнхва вышла на пенсию в прошлом году, — невозмутимо отвечает он. — Новая вахтерша — ее племянница.       Я моргаю.       — Откуда вы…       — Сплетни живут не только в курилке.       Сонхва молчит, а мне нестерпимо хочется провалиться сквозь ковролин, который, к слову, здесь клали еще в две тысячи седьмом, судя по вытертому рисунку.       — Я могу помочь, — говорит он наконец, кивая на экран монитора.       У меня сердце делает кульбит и падает в район желудка — прямиком к съеденному на ужин «Чоко-паю».       — В смысле?       — Показать, как починить формулу. И заодно проверить остальное. — Он снова смотрит на часы. — Всё равно мою встречу перенесли.       — Хорошо, садитесь, — говорю я, приподнимаясь. — Я принесу стул.       — Не нужно, — он отходит на шаг и конфискует стул из рабочего куба Уёна. Жаль, а ведь мог занять мой. Тот, что помнит форму моей задницы. Так его задница могла бы запомнить мою задницу. Это почти интимно.       Боже, Джиа, соберись.       Сонхва садится на стул, подъезжает ближе и его пальцы тут же принимаются летать по клавиатуре. Он работает быстро и уверенно, не глядя на кнопки. В таблице одна за другой исчезают мои позорные ошибки.       Я должна чувствовать благодарность, но вместо этого я представляю, как его пальцы расстегивают пуговицы на моей блузке.       Два года.       Два года я смотрю на него и два года намеренно оставляю ошибки в отчетах, чтобы он подходил и презирал мою несусветную тупость.       Два года я представляю, какого это — оказаться с ними наедине.       И вот мы остались.       — Вы слушаете? — он вопросительно смотрит на меня. Черт.       — А? Да. Формула СУММ. Я поняла.       Он смотрит скептически. Еще бы. Я сижу с лицом идиотки, у которой в глазах не формулы, а пошлые фантазии рейтинга девятнадцать плюс.       — Джиа, — говорит так, словно поучает непослушного ребенка, — вы устали и вам лучше пойти домой.       — Не могу, — я киваю на экран. — Половина еще не готова.       Он вздыхает. Выдох у него, как и все остальное, идеальный и ровный, без лишнего драматизма.       — Тогда сосредоточьтесь. Будем доделывать вместе.       Я смотрю на его пальцы на клавиатуре. На то, как быстро они двигаются, как уверенно нажимают кнопки. Он даже печатает идеально — не глядя, без ошибок, с какой-то пугающей эффективностью.       Рука иногда тянется к мышке, и наши пальцы сталкиваются. В первый раз — случайно. Во второй — он задерживает свою ладонь на секунду дольше. Или мне кажется? Я перестаю понимать реальность. Граница между «он просто помогает» и «он тоже это чувствует» размывается с каждой минутой.       Где-то вдалеке просыпается пылесос. Тетя Кёнхва, прошу прощения, ее племянница, начинает обход.       — Сегодня четверг, — говорю я, чтобы хоть что-то сказать.       — Знаю, — отвечает он, не отрываясь от экрана.       — По четвергам она моет полы на нашем этаже в последнюю очередь.       — Знаю.       — То есть у нас есть минут сорок, пока она не поднимется на наш этаж.       Он замирает и медленно поворачивает голову. Теперь мы смотрим друг на друга в упор. Расстояние — сантиметров двадцать.       — Сорок минут на что? — спрашивает он.       Голос у него сел, совсем чуть-чуть, на полтона ниже обычного. У меня внутри все переворачивается.       — На то, чтобы закончить отчет, — мой голос звучит на удивление ровно. — А вы о чем подумали, Сонхва-щи?       Он смотрит на меня еще секунду и отворачивается обратно к монитору.       — Ладно, я покажу вам, как автоматизировать сверку данных. В будущем это облегчить вашу работу.       От волнения у меня дрожат внутренности, а он предлагает мне автоматизировать сверку? Серьезно?       Поздно — Сонхва уже поправляет очки. Очки, мать его, в черной оправе. Намерение, созданное, чтобы устроить мне пытку.       Я пялюсь на его профиль и линию приоткрытых губ, понимая, что до меня долетает только каждое пятое слово. Остальное тонет в шуме крови в ушах. Кажется, он говорит про относительные ссылки. Или про абсолютные. Или про то, что Земля круглая.       — Здесь важно протянуть формулу до конца, но проверить, чтобы захватились только заполненные ячейки, — его лекторский голос звучит как гипноз. — Иначе в итог попадут нули, и начальник отдела спросит, почему мы считаем пустоту.       Сонхва наклоняется к экрану и очки плавно скользят вниз. Он снова поправляет их указательным пальцем.       Внутри меня обрывается последний мост с реальностью. К черту отчет. К черту квартальные продажи, господина Кана, тетю Кёнхва с ее пылесосом и все формулы массива. Если Сонхва меня сейчас отвергнет, то за ночь я сумею написать приличное заявление на увольнение — Юна говорила, у нее есть элегантный шаблон с благодарностями и пожеланиями. И никакие цифры отчета меня больше не будут волновать.       Сейчас или никогда.       Я пропускаю руку ему между ног.       Сонхва замирает на полуслове.       — Джиа-щи, — говорит он, не поворачивая головы. Голос все еще ровный, но я чувствую, как напряглись мышцы его бедра под моей ладонью. Тело дернулось прежде, чем он взял себя в руки. — Что вы делаете?       — Слушаю, — говорю я, нащупывая член через ткань брюк. — Вы говорили про пустоту. Я проверяю, есть ли она у вас.       Под тканью уже совсем не пусто. Совсем.       Я жду, что он отодвинется. Жду, что он встанет, поправит очки, скажет что-нибудь про субординацию и профессиональную этику. Жду, что он сделает то, что сделал бы любой правильный Пак Сонхва.       Но он не двигается. Секунда. Две. Три. Он не отстраняется, не убирает мою руку и не говорит «прекратите».       Клянусь, это молчаливое разрешение стоило двух лет моего воздержания.       — Я говорил про ячейки, — с трудом выговаривает Сонхва, ища на экране то ли спасения, то ли прощения. Его пальцы растерянно зависают над клавиатурой.       Я нажимаю ладонью сильнее. Чувствую, как дергается его член под моими пальцами. Медленно провожу вдоль, очерчивая контур.       — А я про вас, — шепчу я тихо, едва ли не касаясь губами мочки его уха. — Это почти одно и то же.       Сонхва судорожно выдыхает.       — Если вы продолжите, то я не смогу гарантировать, что отчет будет доделан.       — А если я остановлюсь? — я сжимаю пальцы. Чуть-чуть.       — Тогда я, — он сглатывает, поправляет очки дрожащей рукой, — смогу показать вам формулу массива. Она очень полезная.       Я усмехаюсь. Он еще пытается шутить с моей рукой на своем паху? Господи, я попала.       — Покажите мне полезную формулу, господин Пак, — я послушно киваю, продолжая массировать его член через ткань. — Я вся во внимание.       — Функция СУММПРОИЗВ, — начинает он, и голос его плывет, потому что я нажимаю чуть сильнее, — позволяет перемножать массивы и сразу суммировать результат. Избавляет от лишних столбцов.       — Что, вы, я охотно избавлюсь от лишнего, — мурлычу я, расстегивая пуговицу на его брюках. Не с первой попытки, но расстегиваю. До меня вдруг доходит: я реально это делаю. Я расстегиваю брюки Пак Сонхва в нашем опустевшем офисе, пока где-то вдалеке шуршит пылесос племянницы тети Кёнхва. Если нас застукают — меня уволят. Его, скорее всего, тоже. Мы оба это понимаем. Это заводит пуще прежнего.       Сонхва сглатывает. Раз. Другой.       — Проблема в том, — продолжает он, и его лекторский голос вдруг дает трещину, — что если в массиве есть текст, формула выдаст ошибку. Нужно проверять однородность данных.       — Однородность, так-так, — вторю я, запуская руку под резинку боксеров. Пальцы встречают горячий твердеющий член. — Это когда всё совпадает по типу?       — Да, — выдыхает он, закрывая глаза. Ресницы дрожат, влажные губы втягивают воздух часто и прерывисто. Сонхва откидывает голову назад — я чувствую, как он сдается.       — А что делать с неоднородностью? — спрашиваю я, медленно двигая кулаком от основания до головки и обратно.       Он издает сдавленный звук сквозь зубы. Нет, не стон, а нечто такое, отчего у меня тугими спазмами прошибает низ живота.       Пальцы его на клавиатуре дрожат. Дрожат, господи! Пальцы Пака Сонхва дрожат. Это окончательно вырывает меня из реальности.       — Функция ЕТЕКСТ… проверяет, есть ли в ячейке текст. Можно комбинировать с функцией ЕСЛИ.       — Можно комбинировать, — я соглашаюсь с каждым его словом, точно прилежная ученица. И сжимаю кулак чуть сильнее.       — Джиа…       — Да, господин Пак? Я слушаю. — От напускной вежливости по затылку бегут мурашки. — Рассказывайте дальше, про функции.       — Вы… — Сонхва борется до последнего. — Вы специально это делаете?       — Конечно специально. Я же аналитик. Мне положено проверять гипотезы.       — Какие гипотезы?       Вместо ответа я высвобождаю его член из боксеров. Он выскальзывает из-под резинки, тяжелый и горячий, и я на секунду замираю — идеальный, насколько вообще идеальным может быть здоровый член.       — Сможете ли вы остаться умным и красивым одновременно, если я буду делать вот так.       Я наклоняюсь и провожу языком по головке члена.       Сонхва вздрагивает всем телом, его руки срываются с клавиатуры и хватают меня за плечи. Не больно, но крепко.       — Не нужно, — выдыхает он.       Я замираю, смотря на него снизу вверх. В его глазах — глубины желаний и пропасть страха. Страх потерять контроль. Страх, что я сейчас остановлюсь. Или не остановлюсь.       — Не нужно что?       — Не нужно так делать… Я не выдержу.       — А если я хочу, чтобы вы не выдержали?       — Отчет, — словно не слыша меня, он твердит о своем, но остается сидеть на стуле. — Надо доделать отчет.       Этот человек сидит с моими губами у своего члена, и думает о долбанном отчете? Серьезно?       — Трахните вы этот отчет, — я наклоняюсь и беру его член в рот. Глубоко, насколько могу.       Сонхва стонет в голос и запускает одну руку в мое растрепанное каре, а другой сильнее впивается мне в плечо — не отталкивая, а притягивая.       Я нахожу ритм, основательно и бережно изучая новую длину. Мир схлопывается до этого момента: до его вкуса на языке, до его запаха и его пальцев, впившихся мне в плечи.       — Функция… — начинает он и срывается на стон. — Функция СУММЕСЛИ…       — Ммм?       — Позволяет… Блять… Позволяет суммировать ячейки по условию.       Какой же зануда. Самый невыносимо сексуальный зануда на свете.       Я выпускаю его член изо рта, смотря на Сонхва снизу вверх. Лоб в испарине, волосы липнут к коже, а очки и вовсе съехали набок. Красивый до невозможности.       — Какое условие? — спрашиваю я.       — Что?       — Для СУММЕСЛИ. Какое условие?       Он смотрит на меня. Не верит, что я реально его об этом спрашиваю.       — Если… если сумма продаж больше ста миллионов, — выдыхает он. — То суммируем комиссионные.       — А если меньше?       — Тогда… тогда другая формула.       — А если я хочу, чтобы вы кончили мне в рот — какая это формула?       — Джиа…       — Какая, Сонхва? ЕСЛИ? ИЛИ? И?       — ЕСЛИ, — выдыхает он. — Если вы продолжите, то я кончу. Это условие.       Я вновь обхватываю член губами. С каждым новым движением головы я начинаю ощущать, как в моих трусах обильно скапливается смазка и пропитывает их хлопковую ткань, а клитор пульсирует в такт хаотичному сердцебиению. Я интуитивно трусь о собственную руку, которой сжимаю его бедро, и от этого давления внутри все сжимается в тугой, горячий узел.       Сонхва низко стонет — звуки, которых я никогда прежде не слышала.       — Джиа… — выдыхает он, и в этом выдохе — весь потерянный контроль, вся идеальность, рассыпавшаяся в пыль.       Я чувствую, как нарастает пульс в месте, где мои губы смыкаются у основания. Как напрягаются мышцы его бедер. Еще немного.       Он стонет громче и сильнее сжимает мои плечи. Пусть завтра будут синяки, я хочу их. Хочу доказательств, что это не сон.       — Я… я сейчас…       Я не останавливаюсь, беру глубже и быстрее.       Ритмичными толчками Сонхва густо кончает мне в рот. Член дергается на моем языке и я сглатываю. И еще раз, и еще. До тех пор, пока Сонхва не затихает.       Я медленно выпускаю член изо рта и провожу языком по головке, почти нежно, слизывая остатки спермы.       Поднимаю глаза: передо мной растрепанный и потный Пак Сонхва, только что кончивший мне в рот. От этого зрелища у меня внутри снова все переворачивается.       — Господи, — выдыхает он.       Я улыбаюсь и вытираю губы тыльной стороной ладони, чувствуя, как ноют скулы.       — Это была функция ЕСЛИ? — спрашиваю я. — Или все-таки И?       Сонхва смотрит, не моргая. До него медленно доходит суть вопроса. Я вижу, как включаются шестеренки в его мозгу, как возвращается способность соображать.       Уголок его рта дергается.       — Вы… — начинает он.       И вдруг его глаза расширяются в приступе неотложного замешательства.       — Камеры, — он резко выпрямляется на стуле, поправляет очки. — Здесь же камеры…       Я замираю.       — Сонхва-щи, они отключены.       — Откуда вы знаете?       — Подслушала разговоры охранников в курилке. Камеры всегда выключают после шести, чтобы экономить электроэнергию. Директор скряга, вы же знаете.       Сонхва недоверчиво смотрит в правый угол с камерой видеонаблюдения и переводит взгляд на меня.       — Вы уверены?       — Я трижды проверяла. Восемнадцатого января, третьего февраля и в прошлый вторник. Красный индикатор никогда не горит после восемнадцати ноль-ноль.       Его лицо меняется — вместе с напряжением опадают и плечи.       — Вы проверяли камеры в рабочее время, чтобы знать, можно ли…       — Чтобы знать, можно ли остаться с вами сверхурочно, — заканчиваю я за него. — Да.       Он переводит взгляд на часы и считает что-то в уме.       — У нас осталось двадцать минут, верно?       В моей голове проносится тысяча мыслей. Двадцать минут. Двадцать минут до чего? До того, как племянница тети Кёнхва поднимется на этаж? До того, как закончится этот вечер? До того, как нам придется разойтись по домам с уговором, что между нами ничего не произошло?       Я представляю это — и внутри все сжимается. Потому что я не смогу. Я не смогу сидеть даже в двух метрах от него после того, как держала его член во рту.       Блять, все-таки увольнения по собственному желанию мне не избежать. И только потому, что сейчас он встанет, застегнет штаны и просто уйдет.       — Тогда… — говорит он, и я задерживаю дыхание, готовясь к худшему. Готовясь услышать «нам пора», «забудем», — мы еще успеем заняться…       Он подбирает слова.       Успеем заняться чем? Сексом? Отчетом? Тем, что будет потом? Тем, что будет в понедельник, во вторник, через месяц?       — …вашим образованием, — заканчивает он.       Я моргаю.       — Что?       — Образованием. Функция ВПР, помните? Я обещал показать. И ГПР. Для горизонтального поиска. Двадцати минут достаточно, чтобы объяснить основы.       — Вы серьезно?       — Абсолютно. — Лекторская манера возвращается в его голос. — Если вы, конечно, хотите этого. Если нет — мы можем просто…       — Хочу. Очень хочу, — перебиваю я.       В его глазах — вопрос.       — Хотите образования?       — Хочу всего, — я часто киваю головой. — Образования, того, что было до образования, и все, что будет после.       Клянусь, еще одно слово и я задушу его.       — Я тоже, — тихо говорит он, — хочу всего, что было до, и будет после.       — Тогда…       — Тогда садитесь на стол, Джиа.       — Что?       Я смотрю на него и не верю своим ушам. Он приказывает мне сесть на стол? Всего после одного минета? Боже, я невыносимо хороша.       В голове проносится дикий, истерический смех. Если бы Юна знала. Если бы кто-нибудь в этом офисе знал, что главный помощник менеджера, этот педантичный зануда, сейчас сидит и смотрит на меня так, будто я его личный квартальный отчет… Я бы тоже не поверила.       — Вы слышали.       Слышала, еще как слышала.       Я встаю со стула. Ноги дрожат — то ли от возбуждения, то ли от неловкости, то ли от всего сразу. Не глядя, Сонхва откатывает мой стул ногой в сторону. Тот с жалобным скрипом катится в куб Уёна.       Следом он встает сам и зажимает меня между столом и своим телом. Я упираюсь ягодицами в край стола и растерянно хватаюсь за столешницу позади себя.       Он смотрит на меня сверху вниз и с хирургической точностью снимает очки, аккуратно складывает дужки и кладет их за монитор. Очень предусмотрительно.       Мои бедра инстинктивно разъезжаются в стороны — приглашение, вне власти моего контроля. Вдобавок, я зачем-то приоткрываю губы.       Я жду поцелуя. Жду вторжения в мой рот. Жду, когда он наклонится и возьмет то, что я так бессовестно предлагаю.       — Продвиньтесь дальше, — говорит он.       Я подтягиваюсь назад, сажусь ближе к монитору. Он встает между моих разведенных коленей.       — А теперь — смотрите на экран.       В его голосе появляется спокойная, твердая уверенность человека, который привык, что его слушаются.       Я подчиняюсь, недоуменно поворачиваю голову к экрану. Таблица с квартальными продажами. Красная ошибка в строке 24. Глупо незакрытая скобка. Из-за нее я сейчас здесь.       — Хорошо. Слушайте меня внимательно. В строке 24 ошибка. Из-за чего?       — Скобка не закрыта.       — Правильно. А в строке 25?       Я смотрю на экран. Цифры плывут, но я заставляю себя сфокусироваться.       — Там… ссылка на пустую ячейку.       — Хорошо. Прогресс есть.       Его пальцы находят пуговицы моей блузки. Первую, вторую, третью. Каждая расстегнутая пуговица — маленькая смерть. Я чувствую, как холодный воздух касается кожи, как ткань расходится, открывая его взгляду сначала ключицы, потом ложбинку между грудями и, наконец, кружево бюстгальтера.       — Столбец G, — продолжает Сонхва ровно, словно его руки только что не нащупали мою грудь, — рассчитан неправильно. Почему?       — Потому что я использовала СУММ…       — А надо?       — СУММЕСЛИ.       — Умница.       Умница. Он называет меня умницей, пока его пальцы скользят по моему животу.       Меня прошибает пот, когда его рука задирает юбку выше. Я со свистом вдыхаю и едва не закрываю глаза.       — Смотрите на экран, Джиа. В столбце L, — говорит он, и его рука ложится на мой лобок, — у вас округление. Сколько знаков после запятой?       — Два…       — А стоит один. Где настраивается?       — В формате ячеек…       — Правильно.       Пальцы забираются под резинку трусов. Я задерживаю дыхание.       — Вы помните, что такое относительные ссылки?       — Это… когда при копировании формула меняется…       — А абсолютные?       — Когда остается… неизменной.       — И как закрепить ячейку?       — F4.       — Молодец.       Молодец. Он говорит «молодец» и одним движением стягивает с меня трусы. Мои бедра инстинктивно делают толчок вперед.       — Сонхва…       — Смотрите на экран, — перебивает он. — В строке 28 ошибка. Видите?       Я смотрю сквозь пелену. Вижу красноту и не понимаю ни единого символа.       — Нет…       — Видите, она красная? Из-за чего?       — Там… там…       Его горячие пальцы скользят по вульве, вязнут в выступившей смазке и настойчиво ищут клитор. Я вздрагиваю, цепляясь за край стола.       Нашел.       — Там ссылка на другой лист, — подсказывает он. — И название листа написано с ошибкой. Как исправить?       — Переименовать… ах… лист…       — Или исправить в формуле. Что быстрее?       — Исправить.       — Правильно. Запомните: всегда исправляйте в формуле, если лист уже существует.       Его пальцы очерчивают точные и требовательные круги. Я стону, закусывая губу.       — Сонхва…       — Да, Джиа? Будьте терпеливы. Сначала отчет.       Его пальцы останавливаются у входа во влагалище. Клянусь, он только что усмехнулся.       — Строка 30. Видите?       — Вижу.       — Что там?       — Пустая формула…       — И что надо сделать?       — Проверить данные…       — Правильно. А если данных нет?       — Тогда… удалить.       — Или добавить проверку. ЕСЛИОШИБКА. Знаете такую?       — Знаю…       — Что она делает?       — Возвращает другое значение…       Сонхва придвигается ближе и в следующее мгновение я чувствую, как член упирается в ямку влагалища.       Я хныкаю и подаюсь бедрами вперед, пытаясь насадиться.       — Как вы нетерпеливы, — выдыхает он. Голос его сел окончательно. Хриплый, низкий, срывающийся.       — Сонхва, пожалуйста, сделайте уже это.       — Сделать что?       Я отрываю голову от экрана и с усилием проговариваю каждое слово.       — Войдите, пожалуйста.       — Куда?       — В меня.       В моем голосе столько мольбы, что я вот-вот расплачусь.       — Скажите точно, — его голос срывается на шепот, — чего вы хотите.       — Я хочу… — выдыхаю я, — чтобы вы вошли в меня. Прямо сейчас, на этом ебанном столе.       Сонхва судорожно выдыхает, когда наконец, вводит член во влагалище. Плавно, глубоко, до конца. Я негромко вскрикиваю, хватаясь за влажную ткань на его плечах. Он замирает, дает привыкнуть. Дышит часто и тяжело.       Первый толчок — и я вздрагиваю.       Второй — цепляюсь в край столешницы.       Стол начинает скрипеть в такт его движениям, где-то за моей спиной падает файловая папка и разлетаются бумаги. Монитор побеждено дрожит на подставке.       Сонхва рвано дышит мне на ухо, горячий шепот опаляет кожу.       — Если вы не научитесь правильно работать с экселем, Джиа, мне придется проверять ваши отчеты до утра. Каждый день. И каждый вечер объяснять вам одно и то же.       — Если вы угрожаете мне, господин Сонхва, я сделаю это снова.       Он издает нечленораздельный звук и ускоряет амплитуду движений. Я крепче сжимаю его плечи и совершаю ответные толчки.       — СУММЕСЛИ, — говорит он на ухо, лаская его языком. — Вы не используете СУММЕСЛИ. Вместо этого добавляете лишние столбцы. Зачем?       — Не думаю об этом, когда на меня давят дедлайны.       — И о чем же вы думаете?       — О вас.       На мгновение он замедляется, тихо стонет мне на ухо и ускоряет темп с новой силой, будто трахать подчинённую на рабочем столе — это просто ещё один пункт в его должностной инструкции, на которую раньше не хватало времени.       — Обо мне? — переспрашивает.       — Да, о вашей дурацкой правильности.       Я почти смеюсь от абсурдности ситуации. Но вскоре смех превращается в стон, потому что Сонхва кусает меня за плечо (достаточно, чтобы я ахнула), а следом зализывает укус языком.       Мои ноги вдруг оживают, замыкают капкан вокруг его бедер сами, без моего сознательного участия. Пятки давят ему на поясницу, притягивая ближе.       Глубже. Еще. Ни миллиметра воздуха, ни сантиметра сомнений.       — Прямо сейчас я трахаю вас на вашем рабочем столе. Это достаточно неправильно?       — Недостаточно.       Он приподнимает меня за бедра, меняя угол. Его рука скользит вперед, между мной и столом, находя клитор. Пальцы начинают двигаться в такт его толчкам. От двойной стимуляции мир перед глазами плывет.       — Ох… — выдыхаю я. — Сонхва…       Его влажная от пота щека скользит по моей шее, невидимая щетина царапает кожу. Это ощущение такое живое и такое настоящее, что у меня перехватывает дыхание.       Его пальцы работают точно, профессионально, доводя до исступления. С каждым новым толчком я глубоко выгибаюсь в пояснице, мышцы мелко подрагивают в ожидании оргазма.       И я кончаю, пытаясь подавить стон в его плечо, пока Сонхва продолжает двигаться. Стенки влагалища сокращаются так сильно, что он стонет в голос, на мгновение замедляясь.       — Джиа, могу ли я…?       Я киваю головой.       — Вы уверены?       Еще кивок.       Он совершает еще несколько ритмичных толчков, болезненно приятных, и кончает с протяжным, хриплым стоном. Сонхва дрожит и упирается влажным лбом в мое плечо.       Несколько минут мы дышим прерывисто и шумно. Его сердце лихорадочно бьется в такт с моим.       Наконец, он отстраняется, Я чувствую, как член выскальзывает — влажно, с тихим звуком, от которого у меня внутри снова все сжимается. Сперма щекотно стекает по внутренней стороне бедра.       Я должна чувствовать неловкость. Должна сгорать от стыда. Но вместо этого я просто стою, упираясь руками в стол, и пытаюсь вспомнить, как работают ноги.       — В правом ящике салфетки, — говорю я.       Сонхва послушно тянется к ящику и вынимает пачку салфеток, которые я держу на случай пролитого кофе. По-джентльменски протягивает мне половину.       — Спасибо.       Несколько ловких движений и грязные салфетки летят в урну.       Застегивая пуговицы блузки, я не могу оторвать от Сонхва глаз. Как методично он приводит себя в порядок. Как поправляет рубашку и заправляет ее в брюки. Возвращает очки на переносицу.       Идеальный Пак Сонхва снова здесь.       Он замирает и встревоженно смотрит на меня.       — Джиа, — снова этот серьезный тон. — Вы позволили мне…       Я приподнимаю бровь.       — Это было заметно, да.       Сонхва тактично кивает головой, сжимая салфетку в руке.       — Это было…безответственно с моей стороны.       — Сонхва.       — Я должен был подумать. Должен был спросить раньше, но вместо этого потерял контроль.       Боже, он реально переживает, что я сама разрешила ему кончить в меня.       Я должна держать марку, но вместо этого улыбаюсь.       — Сонхва, все в порядке. Я пью таблетки около месяца.       Он недоуменно моргает.       — Около месяца?       — 25 дней, если быть точной.       — Но… зачем?       — На всякий случай.       В его взгляде мелькает странное облегчение.       — На всякий случай? — повторяет он.       — Именно.       — Для… кого-то конкретного?       Я замираю и до меня вдруг доходит осознание: он ревнует.       — Да, для конкретного. Для вас… в частности. Тот самый случай.       Я замолкаю, потому что говорить об этому вслух, сравнись признаться в терминальной степени своей одержимости.       Он смотрит долго и внимательно, наконец, его плечи расслабляются.       — Хорошо. Вы очень предусмотрительны.       Еще бы, блять.       Совсем близко гудит пылесос.       — Успели, — шепчу я.       — Да, — Сонхва кивает и смотрит на часы. — Две минуты запаса.       — Много.       — Для офисного романа — вечность.       Я усмехаюсь.       Мы стоим друг напротив друга и между нами метр воздуха и только что случившееся чудо.       — Надеюсь, теперь вы будете внимательнее с отчетами, — говорит Сонхва.       Серьезно?       — Все же, мастер-класс был хорош, — добавляет он. И в уголках его губ дергается улыбка. Безумно красивая.       — Конечно, — киваю я. — Я теперь совсем по-другому смотрю на абсолютные ссылки.       Его улыбка становится шире.       Шум пылесоса неумолимо приближается.       — Пора уходить       — Пора.       Сонхва кивает, покидает сектор моего куба, и я выдыхаю — впервые, кажется, за последние полчаса. Опускаюсь на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Пульс все еще зашкаливает, дыхание не восстанавливается, а в голове — полный сумбур из цифр и дурацких формул.       Через пару секунд его шаги нарушают мой шаткий дзен и он замирает в проеме куба, держа в руках кожаный портфель.       — Джиа?       — Да?       — Завтра не опаздывайте. В отчете еще много недочетов. Лучше исправить их с утра.       Его голос ровный и деловой, будто мы только что обсуждали планерку, а не трахались на моем столе.       — Так точно.       Его глаза подозрительно блестят — я не могу раскодировать этот шифр. Удовлетворение? Нежность? Предвкушение?       — Тогда доброго вечера, Джиа-щи.       — Доброго вечера, Сонхва-щи.       Он поправляет галстук (этот безобидный жест я буду помнить вечно) и уходит.       Его шаги удаляются. Он здоровается с племянницей тети Кёнхва — вежливо и дежурно, будто ничего не случилось.       — Вы еще здесь? Так поздно!       — Да, работа над отчетом. Уже ухожу. Хорошего вечера.       — И вам, господин Пак.       Я знаю, что будет завтра.       Завтра я приду на работу пораньше, сяду за свой стол и открою отчет. Я сделаю в нем столько ошибок, сколько не делала за всю свою карьеру в «Тусон Трейдинг».       Неправильные ссылки, пустые ячейки, текстовый формат там, где должны быть числа. Скобки, которые я «забуду» закрыть.       Пусть приходит проверять, закатывает рукава и садится рядом, дыша мне в затылок и объясняя разницу между СУММ и СУММЕСЛИ.       В конце концов, я аналитик, а Сонхва — моя самая успешная стратегия.