Попробовать снова

«Надо было поговорить», — морщась, думает Эбби, пока военный внедорожник подпрыгивает на камнях по дороге в Сиэтл. Дело сделано, гаденыш Джоэл мертв, месть свершилась, вот только долгожданного спокойствия и легкости почему-то не ощущается. Эбби не обсуждала с товарищами, но за последние сутки на их лица залегли нехорошие тени, взгляды прятались по углам, а сами друзья ходили словно в воду опущенные. Эбби, к слову, не отличалась и сейчас — молчит, в ожидании, когда бесконечная снежная дорога прекратится и только украдкой делает короткие выдохи, все еще надеется, что после одного из них станет наконец-то легче. Легче не становилось. Изуродованное, покрытое кровью и побоями тело Джоэла навсегда впечаталось в ее подсознание, закрепившись острыми крюками где-то рядом с воспоминанием об покрытом кровью медицинском халате отца и собственным громким воплем. К черту все это, нужно добраться до базы, выполнить фундаментальные потребности организма — поесть, поспать, принять душ, а дальше…начать жить заново. Без ублюдка Джоэла в голове. Попробовать снова. Только вот, снова ничего не получается. К ночным кошмарам с визжащей аварийной системой и темным коридором больницы прибавляется мрачный холл с большими окнами, на которых, помимо инея, навсегда осталась россыпь густых алых капель. Они, замерзая, застывают уродливыми липкими каплями — руку протяни, можно дотронуться и смазать. Более того, после той вылазки проблем только прибавляется — Эбби медленно теряет доверие как минимум двух друзей, да и сама перестает им доверять. Все катится к чертям с такой залихватской скоростью, что, кажется, будто остановить эту телегу просто невозможно, пока… Пока чертов Оуэн не косячит в очередной раз. И разгребал бы свои проблемы сам, не маленький же, в самом деле, сколько можно, да вот только Эбби чувствует, как все сильнее давит на плечи непомерное чувство вины. Стоит всего лишь перенаправить его в нужное русло — и вот уже это самое чувство вины несет ее куда-то вперед, сквозь руины заросшего травой Сиэтла. «Надо было поговорить,» — проскальзывает в сознании у Эбби, пока она болтается в петле, попавшись в ловушку шрамов; пока позже продирается сквозь толпу зараженных, прикрывая спасенных от тех же шрамов детей; пока выслушивает оправдания и предположения уставшего так же, как и она сама, Оуэна; пока возвращается за теми же детьми, чтобы позже превозмогать себя на высоких, похожих на гимнастические парапеты, перекладинах, которые мальчишка-шрам почему-то зовет мостами. На каком-то автомате, совершенно не размениваясь на чувства, Эбби врет на входе в больницу, врет людям, которых недавно называла друзьями, врет одной из близких подруг. Врет самой себе. После смерти Джоэла дыра в груди магическим образом не заросла, нет, наоборот — разверзлась до необъятных размеров. И складывается ощущение, что вряд ли найдется во всем мире что-то, что сможет заполнить эту самую дыру. Спасенные дети, которых, почему-то, приходится спасать снова и снова, ссора с придурком-Оуэном (боже, наконец-то она открыла глаза). — Ты кусок дерьма, Эбби, — не стесняется в выражениях Мэл, рефлекторно приложив ладонь к округлившемуся животу, — Всегда была. И это первый раз, когда Эбби не хочет спорить. Отчего-то лишь глаза щиплет, да руки трясутся, слабость по всему телу. Эбби опускает взгляд и видит размазанную по ладоням кровь, вздрагивает, ощущает жар. Жар от огнедышащей бездны где-то в районе солнечного сплетения. Жар от полыхающего огнем острова Серафитов. Жар от нахлынувшей разом ярости за смерть последних близких людей. Бездна в груди распахивается еще шире, Эбби словно со стороны наблюдает за собой. Рефлекс — схватить пистолет, рефлекс — проверить заряд патронов, еще один рефлекс, приобретенный совсем недавно — прикрыть собой норовящего помочь всеми силами ребенка. В вестибюле театра темно и тихо, внутри у Эбби бушует девятый вал. Она готова убивать не потому, что так правильно, а потому, что того требует расщепившееся на крошечные осколки сознание. Эти осколки больно впиваются в стенки черепной коробки, зудят назойливыми мухами, давят, словно тиски. Она с полноправным упоением душит эту тощую девчонку с татуировкой на предплечье, почти вскрывает ножом шею ее неожиданно беременной подружке, если бы не вовремя вступивший в шторм голос разума. — Эбби, не надо! — вопит ребенок-серафит. У Эбби с глаз сползает ярко-красная пелена. «Надо было поговорить,» — обреченно проскальзывает в голове у Эбби, когда они с мальчишкой, оглядываясь, закоулками и дворами уходят подальше от театра. — «Точно, надо было с самого начала поговорить. Всех этих нелепых смертей можно было избежать, если бы мы вели себя как взрослые, разумные люди». Лодка загружена еще до них — в последние часы своей жизни Оуэн в самом деле надеялся, что получится уплыть в Санта-Барбару и времени даром не терял. Когда промозглый дождливый город остается далеко за спиной, а вместе с ним и остатки непрожитых вовремя эмоций, Эбби резко выдыхает и чувствует, как бездна в груди урчит, ластится и затихает. Будто позволяет жить дальше. Позволяет попробовать снова. *** Надо было поговорить. Впервые эта мысль посещает Элли в момент, когда Дина падает спиной вперед с четырехметровой высоты. Чертов урод с порезанным лицом, благо, что медлительный как слизень и самодовольно заходится громкими речами, иначе дружеская поездка с целью закончить, наконец, эту гребанную цепочку смертей превратилась бы в голую месть. Тем не менее, за Дину страшно, хоть она и храбрится, терпит все перестрелки и забеги по заполненным мусором коридорам. Элли все равно замечает, что что-то идет не так — Дина бледная, даже смугловатый оттенок кожи не спасает, ее постоянно тошнит и мутит. Сама же Дина отшучивается, мол, головой приложилась сильно, не спала давно, мало ела, устала, словом, тысяча и одна одинаковых отговорок, на которые Элли послушно кивает, про себя не обращая внимания. В конце концов, с кем не бывает, она сама еле на ногах стоит, только на энергии чистой ненависти к убийцам Джоэла и держится последние несколько дней, пока… Пока Дина не признается. Элли хочется и смеяться, и плакать одновременно, боже, до чего ситуация непредсказуемая. Получается только выдавить идиотскую шутку, улыбаясь, чтобы не напугать еще сильнее, неловко пожелать хорошего отдыха и убраться подальше. Подальше, в лапы к собственным демонам, которые не откажутся отведать лишней порции мрака, который вторгается в мысли отвратительно беспардонным образом. Надо было поговорить. И, черт возьми, приди эта мысль раньше, может быть, сейчас сидели бы в теплом Джексоне. Дина — в теплом доме, с доступом ко всему необходимому в ее положении, а сама Элли — где-нибудь подальше. От города, от самой Дины, от могилы Джоэла, от неконтролируемого желания отомстить. Попробовала бы жить. Попробовала бы снова. Пальцы сжимаются сильнее на лямке поношенного мокрого рюкзака. Элли чертыхается про себя, пинает двустворчатую широкую дверь и ухмыляется про себя — Джоэлу бы театр точно понравился. Рваные клочки воспоминаний давят на воспаленный мозг. Элли снится Джоэл, динозавры и космический корабль. *** На следующий день лучше не становится. Желание поговорить с Эбби сходит на нет сразу после того, как вооруженный отряд волков почти загоняет Элли в угол и только каким-то чудом оказавшийся здесь Джесси… На самом деле не помогает никак. Элли начинает колотить сильнее. Мысли о том, что она ошиблась практически сразу, ступив на тонкий парапет войны, настигает ее медленно и оглушающе беспощадно. Джесси храбрится (или успешно делает вид), хочет помочь, но даже его выдержки не хватает в тот момент, когда тьма внутри нее все-таки побеждает. Элли садится в отвоеванную лодку одна, неохотно заводится промасленный старый мотор, а в мыслях крутится только одно. Надо было поговорить. Уже подбираясь к океанариуму, отмеченному на карте потекшим синим маркером, Элли понимает — разговор бы просто не получился. Злость подбирается к самому горлу, душит, заставляет плеваться ядом и чуть ли не орать от отчаяния — чертовы зараженные, чертов дождь, чертов Сиэтл. Чертова Эбби. Которой на отмеченном месте не оказывается вовсе, зато, почему-то, оказываются ее друзья. Придурок пытается что-то объяснять, предлагает Элли договориться, все время косится на свою подружку. Элли и убивать-то их не собиралась изначально, просто хотела узнать, куда, черт возьми, подевалась Эбби, но он лезет руками и рефлексы срабатывают быстрее сознания. Хлопок выстрела еще долго раздается у Элли в ушах, а после того, как она, не веря собственным рукам, разрывает куртку на животе уже мертвой девчонки и понимает, что умертвила не одну, а две души за раз. Надо было поговорить. Надо было поговорить. Надо было. Поговорить. Откуда-то выскочившие Томми и Джесси не делают лучше — Элли хватается за пистолет и, честное слово, она бы и их прикончила, если бы Томми вовремя не отобрал оружие. Элли все еще блуждает в тумане. В тумане добирается до театра, в тумане соглашается с предложением Томми вернуться в Джексон. Перед глазами все еще стоит растекающееся море крови на синей плитке океанариума, в ушах гремит последний выстрел — черт, черт, черт, она ведь приставила пистолет точно к боку девчонки, прострелив… — Элли? Ты меня слушаешь вообще? — Томми хмурится, его можно понять. Как и Джесси, которого, откровенно говоря, тут все еще не должно быть, это совсем не его война. — Слушаю, — отстраненно кивает Элли, даже пытается поддержать разговор, перекидываясь саркастическими шуточками с ними обоими. Томми парирует, ухмыляется, выходит в коридор и следующие полчаса для Элли происходят за тридцать секунд. Звуки выстрелов. Глухой стук упавшего тела. Резкая перестановка кадров перед глазами — из правой глазницы Джесси вытекает кровь, осколки черепа россыпью украшают потертый ковер в коридоре. Элли хочется блевать, но она превозмогает себя, вскидывается, поднимает руки и решается. — Стой, не надо, давай поговорим!... Только говорить им уже не о чем. Элли понимает это, когда пересекается с ее взглядом — у Эбби в глазах не осталось ничего, только ярость, приправленная отчаянием. Они кидаются друг на друга как кошка с собакой, последние зачатки разговора отбивают первые удары по лицу, Элли откатывается и бежит со всей силы, прекрасно понимая, что на этой арене она в выигрыше, ведь знает здесь каждый угол и сейчас самое время это знание применить. За сценой темно и много истлевшего хлама — наступи, рассыплется в прах, рухнет, громыхая, на деревянный пол. Элли изворачивается, использует весь свой подготовленный арсенал. Наружу вырывается потаенное желание убить Эбби, стекает по артериям и венам к самому сердцу, заполняет ее изнутри, покрывает защитным коконом. Элли чувствует себя подоженной спичкой — еще чуть-чуть и догорит, но перед этим обязательно подожжет что-нибудь сама. Она почти сгорает, почти дотлевает до конца, но выскочившая из ниоткуда Дина с отчаянным криком бьет Эбби ножом, тем самым спасая бесполезную жизнь и подставляя себя под удар. Элли кряхтит, делает глубокие вдохи — господи, лучше бы Эбби ее в самом деле придушила, — чувствует, что не может пошевелить руками, да и подняться сил не осталось совсем. — Нет, не трогай ее, она…беременна… — жалкая попытка что-либо исправить, но Эбби как будто бы мешкает, рука с зажатым в ней ножом Дины дрожит. Они смотрят друг на друга — Элли лежит, пытаясь не потерять сознание, Эбби замерла с ножом возле Дининого горла, — и обе понимают. Надо было поговорить. Там, в самом начале, когда еще что-то можно было исправить разговорами. Сейчас им обеим только и остается, что ломать еще недоломанное до конца. Эбби хмурится, меж ее светлых бровей пролегает складка. Беременна, значит. — Вот и славно, — однако все равно медлит перед тем, как сделать это последнее движение. — Эбби, стой! — Элли не понимает, откуда взялся этот ребенок, но он явно имеет влияние на ее противника. Эбби вздрагивает, словно опомнившись, отбрасывает Дину в сторону, кое-как поднимается на ноги. Элли не горит желанием пересекаться с ней взглядом, но ничего больше не остается — руки не поддаются, тела она не чувствует. Эбби с минуту смотрит на нее сверху вниз, в ее взгляде что-то меняется – Элли потом поймет, что это спавшая пелена слепой мести уступила место здравому смыслу и… Им все-таки стоило поговорить. Но не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда нанесенные друг другу раны превратятся в белые рубцы, а на мозг перестанет давить желание уничтожить друг друга. Эбби уходит, Элли смотрит ей вслед и думает, что лучше бы Эбби ее все-таки придушила, чем оставила это право снова попробовать жить. *** У Элли с Диной неплохо получается. Дом они находят быстро, обзаводятся бытом. Раны заживают, Элли разводит овец и коров. Дина рожает мальчика. Элли рисует их дом на закате, пшеничное поле, слушает угуканье засыпающего малыша и думает, что, кажется, получилось. Получилось начать жить заново, без крови и мести, без желания выцарапать глаза высокой девчонке с развитой мускулатурой и длинной косой. Где она сейчас? Учится жить заново так же, как она сама? Смогла ли? Что-то все равно не так. Однажды ночью Элли замечает это, когда встает выпить воды и заодно закрыть окно из которого уже завывает пронизывающий осенний ветер. Прозрачные стенки стакана искажаются маленькими трещинками, Элли кажется, что за последние несколько лет исказилась она сама. Спряталась за спиной Дины, скрылась за высокой стеной собственного дома, закрылась в коровнике, потерялась среди золотистых колосьев. Все вокруг — воплотившаяся в жизнь мечта, которая, по ее меркам, должна была оставаться мечтой, ведь таким, как она, дорога выстлана в собственный ад, но… Вот дом. Вот поле. Вот коровник. За стенкой капает в ванной кран, все еще стекают капли по стеклу душевой кабины, из окна дует ледяной осенний ветер. Элли ежится и понимает — жить обычной жизнью она не сможет никогда. Не по себе от этого спокойствия, не по себе от того, что ничего не происходит. От того, что не закончила начатое, не смогла достигнуть поставленной цели. Элли ставит стакан в раковину, чуть громче, чем следовало, хлопает створкой окна и уходит спать. *** На утро лучше не становится. Когда Элли возвращается из леса с двумя зайцами наперевес, ее уже ждет Томми, а вместе с ним ждет и предложение пройти последний рубеж и все-таки завершить этот цикличный круговорот мести. Пока Дина отчитывает Томми за стеной дома, Элли качает на руках Джей-Джея и понимает. Это ее точка невозврата. Сделай сейчас шаг вперед — и дверь за спиной захлопнется, щелкнет тяжелый замок и открыть его не будет возможности, ведь ключ она потеряла где-то в промозглом Сиэтле. И почему-то такой исход кажется правильным. Когда ночью — тихо, чтобы не разбудить Дину и Джей-Джея, — Элли собирает вещи, она убеждает себя в том, что ей просто нужно поговорить. Не убивать, нет, пусть убийствами занимаются те, у кого за душой нет ни одного окровавленного тела, с нее конкретно хватит. Им ведь стоило поговорить с самого начала. Может, Эбби нашла иной способ начать жить заново? Когда поперек дороги встает Дина и пытается ее отговорить, Элли, закипая, понимает — разговором дело не окончится. Они обе связали себя нерушимой кровавой связью и исход теперь один — кто-то должен умереть. И лучше бы этим кем-то оказалась она сама. Дина упирается, угрожает уходом, плачет. Элли закидывает на плечо рюкзак и выходит за дверь — та закрывается за ее спиной. Щелкает дверной замок. *** В Санта-Барбаре вечное лето. Элли поднимается по песчаному склону, то и дело спотыкаясь о спрятанные под песком камни, утирает пот со лба. Плечи и лицо давно обгорели, спина взмокла от плотной ткани рюкзака, а лямки тянут сильнее обычного. Тянут куда-то назад — то ли несколько шагов сделать, чтобы отдохнуть, то ли вообще обратно вернуться и… Возвращаться было некуда. Звук щелкнувшего дверного замка набатом отзывается в воспоминаниях. Элли запрокидывает голову, подставляя обожженное лицо солнцу — от воды дует соленый теплый ветер, впереди бесконечный лабиринт из домов и плавящегося асфальта. Эбби точно где-то там, Элли знает, на берегу нашла ее лодку с оставленными вещами. Удивительно, что местные мародеры все еще не позарились на такой антиквариат, да и куда, в конце-концов, опять делась эта Эбби? Никогда еще с первого раза у Элли не получалось застать ее врасплох. Ответ на вопрос находится сам спустя два квартала зараженных. Элли всю жизнь считает себя внимательной, если не подозрительной, все знакомые и друзья считали ее параноиком, однако в этот раз инстинкты все же подвели. Болтаясь вверх ногами на веревке, перекинутой через сук сухого дерева, Элли злилась. Какой-то замкнутый круг — чертовы зараженные, чертова Санта-Барбара, чертово дерево и чертов нож, который она выпускает из скользких рук, чертов сук, на который она налетает боком, пока пытается раскачаться, чтобы развязать узел на ноге. Утром следующего дня Элли почти воет от боли — голова раскалывается, кровь из распоротого бока заливает лицо, а взгляд никак не может сфокусироваться. Словно ватой набитые уши улавливают голоса — ее дергают, после чего грубо роняют на землю. Элли не шевелится, пытается прийти в себя, чувствует, как вся прилившая к голове кровь рассасывается обратно по всему телу. Ощущения не из приятных, но боли она уже и не чувствует. Оказывается, она нарвалась на местную бандитскую группировку, которая любит держать людей в неволе. Горючки или гремучки, это не так важно. Важнее, что Эбби ранее тоже повстречалась с этими типами — Элли узнает об этом где-то между тем, как приставляет автомат ко лбу одного из них, и тем, как хрустят кости второго в зубах и подвешенного на соседнюю ловушку щелкуна. То ли впечатленный бесславной смертью товарища, то ли действительно испугавшийся за свою толстую задницу, бандит признается — Эбби у них, в главном здании, там, за путями. Лопочет просьбы не убивать, но Элли в эти игры уже играла. Желание отомстить приобретает совсем другой оттенок. Элли выпускает автоматную очередь точно в лоб бандита, закидывает оружие на плечо, подбирает свой нож и, скалясь от боли в разорванном боку, топает в сторону железнодорожных путей. Дальше все происходит словно в очень плохо склеенном кино — кадры, в основном похожие друг на друга, меняются с отвратительно ленивой скоростью. Раскидать бандитов, повытаскивать из их карманов пули, магазины и автоматные ленты, проковылять немного вперед, перевязать наконец-то ноющий бок, еще немного вперед, снова бандиты, снова пули, автоматные ленты и спирт со взрывчаткой. Разнообразие – главная база этих самых Гремучек. Извращенцы явно не знали, с чем связывались, когда сажали на цепь зараженных. Этим преимуществом Элли охотно пользуется. Слетевшие с цепей зараженные с довольным чавканьем перегрызают почти всех обитателей базы, остальных же добивает сама Элли. Эбби она находит спустя полчаса, но поверить в то, что перед ней та самая Эбби, у нее никак не получается. Иссохшее тело, сдувшиеся мышцы и сильно обветренное лицо — узнать в ней сильную девчонку с длинной косой и россыпью веснушек сейчас почти невозможно. У Элли в груди что-то сжимается. Надо было поговорить, но повлиял бы разговор конкретно на эту ситуацию? Элли молча срезает веревки. Эбби молча высвобождает привязанного на соседнем столбе ребенка, поднимает его на руки. Они молча ковыляют к пляжу — для дружеского приветствия обстановка слишком неуместная, для предложения попробовать снова прикончить друг друга тем более. Когда Эбби почти забирается в лодку, Элли вспоминает лицо Дины. Томми. Мертвого Джесси. Окровавленную голову Джоэла. В груди снова вспыхивает давно потухшая вспышка ярости, мгновенно разгорается до полноценного огня. Элли не понимает, что делает — руки вовсе не подчиняются, — но все же отталкивает Эбби от лодки, роняет лицом в воду. — Дерись. Эбби удивленно вскидывается, насколько позволяют онемевшие конечности, справляется со болезненным стоном и разворачивается, так и не поднявшись. — Я не буду с тобой драться. Элли и сама не хочет. Не хочет злиться, но злится, заставляет себя, сжимает и разжимает кулаки, снова и снова прогоняя в голове воспоминания, что, казалось, давно похоронила под пыльной деревянной крышкой. — Ты будешь. И Эбби встает. Бьет первая, конечно, с координацией у нее не очень, но Элли словно подставляется, получает удар точно по раздраженной солнцем щеке. И только сейчас вспоминает, на кой черт вообще приперлась в Санта-Барбару, прошла через два квартала зараженных, чуть не попала в плен и перебила всех Гремучек. Рефлексы заставляют двигаться, Элли быстро перехватывает удары Эбби, роняет ее на спину и хватает за горло, топя в прибрежной воде. Это должна быть я. С самого начала умереть должна была только я. С самого начала мы делаем все не так. Нам надо было поговорить. С криком откатившись в сторону, Элли садится, закрывая лицо окровавленными ладонями. Эбби удивленно дышит, кашляя с непривычки, поначалу быстро вскакивает с целью поскорее убраться, но возле самой лодки останавливается. Кулак сжимается, но тут же разжимается обратно. Эбби сокрушенно вздыхает, смотрит на бессознательно раскинувшего руки ребенка и разворачивается. Погруженная в свою собственную агонию, Элли не слышит ничего, кроме собственных яростных всхлипов, но опустившуюся на обгоревшее плечо руку — чувствует. Резко вскинувшись, она готовится защищаться, но встречает лишь растерянный до ужаса взгляд. — Пойдем. Эбби протягивает ей руку, тем самым делает то, что должна была сделать она сама. Элли шмыгает носом, но за руку хватается, поднимается из воды и в последний раз оглядывается на гребаные пальмы Санта-Барбары. *** — Надо было поговорить. Собственный голос звучит настолько хрипло, что Эбби не узнает его — приподнимает гудящую голову, оглядывается, будто бы ищет того, кто может звучать настолько ужасно. Настолько-не-Андерсон. — Что? Не менее хриплым голосом отвечает Элли, явно не ожидавшая, что в конце-концов все придет к этому разговору. Что все в принципе придет к разговору. За кормой чахлой лодочки плещется бескрайний океан. Эбби едва удается разлепить глаза, чтобы бросить короткий взгляд в сторону собеседницы. Девчонка, тонка, едва справляется с веслами — и откуда в ней столько прыти было во все те разы, когда она стремилась ее, Эбби, забить насмерть? — Я говорю, — с перерывами, но все же повторяет Эбби, с тихим вздохом приподнявшись на локтях. — Нам стоило поговорить. С самого начала. Элли долго не отвечает — сейчас, после того, как они в очередной раз друг друга чуть не убили, а потом и вовсе оказались в одной лодке в прямом и переносном смысле, с нее как будто бы сошло все, чем она жила до этого момента, вымылось с кровью и морской водой. Элли отворачивает голову, всматривается в серое дымчатое марево рассвета на горизонте и молчит. Эбби ее не торопит — понимает прекрасно, все произошедшее между ними нужно как минимум переварить, как максимум — постараться забыть и начать жить заново. В очередной раз заново. Это сложно. Эбби морщится от боли — тело горит от солнечных ожогов, только-только начинающие заживать раны саднят и неприятно ноют. Где-то рядом едва слышно дышит парень — крепкий оказался, это удивительно приятно. Чертова Санта-Барбара остается позади, а вместе с ней остаются позади воспоминания. Это тоже удивительно приятно. — Да. Эбби дергается от неожиданности, тут же морщится и приоткрывает глаза сильнее. Элли смотрит на нее в упор, опустив весла, в ее серых глазах впервые за всю кровожадную историю их общего знакомства плещется отчаяние вперемешку с благодарностью. — Да, — повторяет она тихим, едва слышным голосом, словно сама до конца не верит в то, с чем сейчас соглашается. — Да. Нам надо было всего лишь поговорить.