Если любишь — не отпусти

Задержись на мгновенье, Коснуться руки позволь! Эти встречи с тобой Сердце жгут, Словно рану соль. Для чего ты терзаешь мне душу В тумане снов? Что я сделать могу? Как вину искупить? Я на всё ради нас готов!

      Андрей очнулся, как будто из-под воды вынырнул. Огляделся вокруг себя и понял, что он в Сказочном Мире. Но Мир этот выглядел не совсем так, как Андрей привык: ярко-зелёный лес с острыми верхушками елей, пыльная дорога, уходящая вдаль, всё было залито мягким рассветным солнцем. Но над всей этой идиллией возвышался киношный замок Некроманта, а за лесом виднелись скалы, которых тут никогда не было. Премьера фильма закончилась несколько часов назад и теперь, вероятно, предстояло посмотреть его снова, в версии, срежиссированной сознанием Андрея Князева. Сам Андрей сидел на крыльце какого-то дома, а рядом с ним сидел…Горшок. Хотя нет, это был даже не Горшок, а целый Михаил Юрьевич. Он сидел, низко опустив голову и занавесив лицо волосами, ожидая, пока его заметят.       — Князь, ё-моё, ты чего наснимал вообще? — Горшок поднял голову и зыркнул на Андрея.       Как-то странно он себя вёл. Это был вроде Миха, а вроде и не Миха. И манера речи одновременно его и не его. Да, Андрея явно клинит после фильма и общения со всеми на премьере.       — Ну, или как-то так я с тобой должен общаться, да, Андрюх? — сказал Миха уже абсолютно обычным голосом и усмехнулся, — И вообще, я тебе про эту голову пня тебе по секрету рассказал, только тебе, как другу, понимаешь, а ты…       — Чего…Миха, ты как вообще…— Князь уже не до конца понимал, спит он или реально уже просто сошёл с ума.       — Ну, у меня тоже есть птички, понимаешь, да, — Горшок снова усмехнулся, — я знаю про всё, что у тебя там творится.       Андрей поджал губы. Их посмертные отношения с Горшком носили странный характер. Первый раз Горшок приснился сразу после похорон и выяснение отношений продолжилось с того же места, на котором застыло во время обсуждения сольника. Андрей спал почти целыми сутками, ругаясь с Горшком во сне, а когда просыпался должен был решать вопросы с авторскими правами, публичными высказываниями, соболезнованиями и собственной группой. Он очень плохо помнил тот период, осознанно забыв многие вещи, а какие-то забылись сами из-за бесконечного нервяка.       Но постепенно Горшок сменил гнев на милость, поняв, видимо, что теперь-то уж точно ничего не изменить и постоянное выяснение того, кто прав, кто виноват разорвёт последнюю ниточку их связи, которая дотянулась аж до посмертия. С тех пор Горшок всё чаще приходил как просто Миха, обстановку и обстоятельства встречи всегда выбирал и воссоздавал он, поэтому они пели на концертах, болтали ночи напролёт в эрмитажной квартире, шлялись по дворам вокруг училища, обнимались в абстрактных гостиничных номерах и много чего ещё. Князь никогда заранее не знал, что выберет Миха, но всегда был рад снова провести с ним время.       Иногда Горшок снился Князю просто так, как рядовой персонаж снов, который не имеет своего сознания, а иногда на связь выходил именно Миха, и эта разница всегда была заметна. Андрей никому об этом не говорил, небезосновательно полагая, что любой, даже самой неземной крепкой связи есть предел и за такое его недолго и в дурку упечь. Постепенно Миха стал сниться реже, иногда пропадал на несколько месяцев, но потом неизменно возвращался с кучей новых идей и историй. Андрею даже начали сниться какие-то отвлечённые, бытовые сны, касающиеся его жизни здесь и сейчас, но Михино место было неприкасаемо, и он всегда мог занимать в князевской голове столько времени и пространства, сколько считал нужным.       — Про голову пня я ничего не говорил, — зачем-то начал оправдываться Андрей, — это Мосафир сам придумал, он случайно угадал.       — Кто придумал? А, бля, точно, я забыл, что ты теперь не сам это всё придумываешь.       Памятную деятельность, активно разворачиваемую Андреем, они никогда не обсуждали. Перед съёмками сериала Андрей попытался спросить у Михи, что он думает, но тот только нечитаемо посмотрел в ответ и сказал: «делай, что хочешь». Ну, Андрей и сделал.       — Ну и жуть вы наснимали, — сказал Горшок искренне, но абсолютно беззлобно, — и чё у вас Некромант так на пидора похож?       — Я так и знал, что тебе не понравится, — отчеканил Андрей как можно более равнодушно.       — А что, кому-то прям понравилось?       — Мих.       — Ладно, ладно.       Они замолчали. Молчание это не было ни неловким, ни тягостным, ни уютным. Оно просто было, и Миша рядом был, а, значит, большего не надо. Андрей вдруг отвлечённо подумал, что в самом начале этого сна Миша так странно говорил, потому что пытался спародировать актёра, который его играл. То есть, это получался такой Горшок в квадрате. Или в кубе…       — Это всё потому, что я первый умер, — вдруг заговорил Миха с горечью в голосе.       — Чего?       — Ну, я умер первый и ты теперь вот это вот всё тут, понимаешь, да? И тебе хочется думать, что, если бы первым умер ты, я бы тоже хотел тебя вернуть и всё такое, а я бы не стал.       Андрей кисло улыбнулся. Он и так прекрасно это знал и даже спустя столько лет эта мысль резала без ножа, проходясь тупым и ржавым от времени лезвием по незаживающим душевным ранам.       — Да, Мих, спасибо, что напомнил.       — Я не стал бы этого делать, — продолжил Горшок, — потому что, если бы ты умер, я бы в тот же день сам себя того этого, понимаешь, да? Я бы вообще без тебя жить не стал.       Андрея аж встряхнуло от таких откровений. Раньше они никогда об этом не говорили, и Андрей даже не думал над таким вариантом развития событий. Но к чему сейчас такая искренность? Что Миша хочет этим сказать? Что-то типа «за фильм, конечно, спасибо, но надо было отправиться следом за мной ещё в 2013»? А чего раньше не сказал тогда? Не то чтобы Андрей сломя голову побежал бы исполнять сказанное, но претензия и правда уж очень запоздала.       — Андрей, я люблю тебя, — Миша взял его лицо в ладони и смотрел прямо в глаза, говоря спокойно и чётко, — и ты всё делаешь правильно, ты всегда знал, как лучше, а я тебе мешал, прости. Но теперь не так…       Андрей почувствовал, что у него в горле бетонной тяжестью встал такой ком, который даже пытаться проглотить было бессмысленно. Он услышал от Миши то, что мечтал услышать всегда — признание, принятие, извинения. Но было от этой исповеди такое чувство, как будто Миша сейчас по всем законам жанра скажет: «а теперь отпусти меня, ты сильный, ты справишься, а мне пора». А вот отпустить Андрей как раз-таки не мог. Он давно это знал и, более того, каждый раз осознанно делал этот выбор. Он мог поспособствовать съёмке ещё десятка фильмов, найти хоть сто молодых актёров, похожих на них с Горшком и заставить их бесконечно друг перед другом извиняться, но это на самом деле никогда не будет иметь никакого смысла и ничего не изменит.       — …теперь я уже никуда не уйду, хочешь ты того или нет. Нам реально расцепляться нельзя, понял?       Андрей непонимающе моргнул и шмыгнул носом. А потом подался вперёд, уткнувшись лицом Мише в грудь, и беззвучно зарыдал. Хотя это были даже не рыдания, а истерическая судорога, которая сводила всё тело. Андрей цеплялся за Мишины плечи, сильнее вжимался лицом в его рубашку, но не чувствовал ни запаха, ни тепла тела. Было только ощущение присутствия, которое одновременно значило невыразимо много и давало невыносимо мало.       — Я люблю тебя, — повторил Миша, гладя Андрея по волосам, — и я никогда не говорил тебе этого раньше. И слишком мало говорю тебе это здесь, раз ты делаешь…такое. Но это правда, Андрей, ты слышишь?       Андрей отнял лицо от Мишиной груди, а Миша наклонился к нему и прижался губами к его лбу, оставляя целомудренный и даже какой-то покровительственный поцелуй.       — Кстати, твой Мофарис оказался почти прав, — внезапно сказал Горшок, — я оказался здесь, потому что тут тебя отправляют в тот мир, к которому ты при жизни был больше всего привязан. Я думал, театр будет, «Тодд»…а оказался здесь. Я тебе поэтому такой злой снился сначала, не хотел в твоих сказочках вечность просиживать.       — А потом чего, передумал? — с неподдельным интересом спросил Андрей.       — А потом я понял, что если я здесь, то мы с тобой снова встретимся, когда ты тоже, ну, того. И никуда не деться нам отсюда будет, понял, да?       — Я польщён, что перспектива провести со мной вечность оказалась для тебя столь привлекательной, — попытался отшутиться Андрей, хотя голос его звучал очень слабо.       Горшок внимательно посмотрел на него, потом сурово свёл брови, помотал и головой и даже встряхнул Андрея за плечи.       — Вот именно, Андрюх, что вечность! — он потряс рукой в воздухе. — Ты после смерти будешь со мной навсегда и никак повлиять на это не сможешь! Тебе времени без меня осталось намного меньше, чем со мной, ё-моё. Ты уж давай его с пользой как-нибудь проведи.       Ага, то есть, телегу про «отпусти меня, тебе же лучше будет» Миха всё же решил задвинуть, но более изящно. С перспективой хорошего конца и последующего долго и счастливо. Может, и нет никакого Михи и никакой связи, это уже измученное сознание Андрея само себя наебать пытается, чтобы уже хоть как-нибудь всё это прекратить. Видимо, все эти мысли моментально отразились на лице Андрея, потому что в следующую секунду Горшок строго сказал:       — Андрюх, не смотри на меня так, я тебе уже сказал — я никуда не денусь, всё уже, всё. Мне, между прочим, тут тоже прилетает за то, что я типа живого в мир мёртвых поскорее тяну. Я всё пытаюсь им объяснить, что это не я, а ты меня сам назад тащишь, а они мне всё нет, нет, кто умер тот и виноват, ё-моё.       — Серьёзно? — изумился Андрей, в который раз жалея, что внутрь сна нельзя блокнот, чтобы зарисовать и записать всё, что здесь происходит.       — А то! Есть тут один типа надзиратель, я так понял, он один как бы на все сказочные миры. Шапка у него такая дурацкая, как будто ты его придумал, но ты бы, конечно, не придумал такого нудного, — Миха хитро подмигнул, — а этот всё трясётся за бумажки за свои и чуть что сразу «не положено!». Прикинь, запрещал мне тебе сниться!       — Реально?! — Андрей не успевал обрабатывать поток поступающей информации, при этом старался запомнить всё и ничего не упустить. — Мих, расскажи, давай только прям всё!       — Ну не зна-а-аю, — притворно задумчиво протянул Горшок, — а ты потом Мофарису своему это всё не перескажешь?       — Мосафиру, — машинально поправил Андрей, — Мих, да ты что, конечно, нет!       — Ну смотри мне, — Миха снова перешёл на серьёзный тон, — а то от этого фильма у меня даже тут чуть проблемы с сердцем не начались, мне, ты думаешь, легко за всем этим наблюдать? Как ты себя во всём винишь бесконечно и страдаешь? Я себя тут последним говном чувствую, а сделать ничего не могу.       Андрей снова опустил голову и поджал губы. Где-то в глубине души хотелось ответить, что Горшок всё правильно чувствует и если это и не было частью изначального плана, то стало приятным дополнением. Но после такого откровенного разговора и даже извинения не хотелось нарушать атмосферу, так что стало даже немного стыдно.       — Ну ладно, — наконец смягчился Миха, — короче, тут очень интересно всё устроено…вот только попробуй щас пошутить про анархию, я вообще навечно с тобой разговаривать перестану. Так вот…       И Миша всё говорил и говорил, сбиваясь, снова что-то вспоминая, разыгрывая в лицах героев сказочного мира и представителей общего посмертия. А Андрей слушал, смотрел и думал о том, что если ему предстоит такая вечность, то он не против. Только солнце, взошедшее над лесом, тоже было киношное, как и замок, и скалы и уж больно жутко оно выглядело, хотя в фильме смотрелось круто. Но это ничего, это ещё предстоит исправить, если есть столько времени впереди.