4-ever

20 августа 1944 года 7:30 Солдаты были наготове, сидя в первой траншее. Летнее жаркое солнце припекало, отчего по некоторым из товарищей стекал пот от волнения и от погодных условий. Антон уже был готов подниматься в атаку, оставалось всего лишь полчаса. Тяночкин часто пересекался взглядом с рядом сидящим Ромой: после вчерашнего они сблизились ещё больше. Молодые люди часто измученно, но поддерживающе улыбались. Парни, возможно, и хотели поговорить, но это было излишне. У Антона был страх, но решимость и желание защитить свою страну всегда выходили на первый план. Тяночкин впился пальцами в цевьё автомата, чтобы хоть куда-то направить животный страх. Каждый раз перед боем он вспоминал отца, который полон уверенности уничтожал врага. Юноша засунул руку в карман потрёпанной гимнастёрки и сжал икону. Губы еле заметно шевелились, а Тяночкин произносил молитву: — «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...», — лёгкие сжимались от волнения, а тревога прошлась по всему телу. Единственное желание сейчас - выжить. Чтобы хоть как-то успокоить нервы, Антон достал кисет из кармана, оторвал полоску газеты, вытащил махорку и сыпал в самокрутку, пытаясь не промазать. Это действие помогало юноше успокоиться, ведь когда на твоих плечах такое испытание, нужно хоть как-то угомонить нервы. 7:34 У Вермахта всегда ровно в 7:30 был завтрак. Александр стоял в очереди, всё тело болело. Вчерашняя ночь давала о себе знать — ему сделали «тёмную» в блиндаже. И без того истощённые рёбра очень болели, а сейчас стоять было невыносимо. — Двигайся быстрее, Шлаппшванц, — сказал один из солдат, ударив пустым котелком по хребту, надавливая на больное место. Именно Ганс вчера и начал избивать Александра за уязвимость и слабохарактерность. Блондин безумно его боялся, он вечно был злым, но с другими «истинными арийцами», которые беспощадно воевали, Ганс общался хорошо. Саша кривился от звуков алюминиевых котелков об стальные баки. После вчерашних побоев голова и так гудела. Наконец-то очередь дошла до Собакина. Даже Кюхенн-булле осуждающе смотрел на солдата и с отвращением насыпал в котелок «эрзац-кофе». Выдавая еду, Кюхенн-булле намеренно плеснул небрежно, так что на дне котелка плавали нерастворимые чёрные крупинки. Саша сел на корточки, выпивая уже остывший кофе. Вдруг Ганс пнул его ногой по копчику, блондин сложился от острой боли. — Выглядишь как настоящий ариец, но ты не просто свинья, которая жрёт, — после этого Ганс ушёл к солдатам, которых хорошо знал. 7:59 Антон сделал последнюю затяжку, это помогло ненадолго успокоить нервы и набраться сил для первых выстрелов. Тяночкин обернулся и увидел Рому, который докурил последнюю самокрутку и сжал дисковый магазин. — Видимо, с минуты на секунду будем стрелять, — прошептал Сатыбалдиев. — Скорее всего, — кивнул Антон, и они друг другу улыбнулись. Была слышна артподготовка, свистящие снаряды пролетали над головами, а земля под ногами дрожала. Внезапно гул исчез, и Антон понял, что сейчас будет его работа. — В атаку! — послышался громкий крик по всей траншее. Тяночкин, забив на затёкшие ноги из-за долгого сидения в траншее, поднялся по ступенькам, вырубленным в глине. Александр трясся от страха. Но вдруг послышались громкие выстрелы. — Русские ППШ! — крикнул один из толпы. Саша безумно боялся русских, как и все другие. Ведь не впервые они пришли отомстить за свою землю, за разрушенные деревни, здания. Из шума послышалось многотысячное «Ура!». Вермахт боялся этого выкрика, ведь так казалось, что их миллион и побороть их невозможно. Тяночкин выбежал на поле, перед ним было триста метров открытого пространства, но надо было быть осторожным. Юноша бежал пригибаясь. Стрелять приходилось прямо на бегу. Пришёл самый трудный момент — зачистка немецких траншей. Шатен уже подбегал к одной. Первым действием было выпустить ложе автомата и дать ему повиснуть на груди. После этого Тяночкин сразу выдернул чеку, раздался металлический щелчок, и, целясь чётко в один из изгибов траншеи, Антон кинул гранату Ф-1. Из окопа были слышны немецкие крики и фразы: — Handgranate! — выкрикнул один из войска, но моментально замолк. Антон поднял взгляд и увидел немецкого солдата. Он был весь в крови, а его полевой китель оголил избитое тело. Он сумел спастись, моментально нырнув за поворот траншеи. Рома хотел навести на него ствол, но тот пошевелился. — Рома, не надо! Не убивай его! — Тяночкин отодвинул товарища. — Совсем сдурел?! — крикнул друг, не отпуская ружья, а его руки дрожали от ненависти. — Он уже умирает от побоев. — Ладно, воля твоя, — Сатыбалдиев побежал дальше по траншее. Антон уже хотел последовать за ним, но немец подал голос. — Спасибо, — да, немец мог выучить несколько частых слов, но он сказал на чистом русском. Какой-то непонятный импульс опередил здравый рассудок, и шатен подбежал к немцу. Он подхватил врага на руки и отнёс в ближайший пустой блиндаж. Положив человека на землю, он сумел его рассмотреть. При высоком росте он был невероятно худой. — Ты говорил почти без акцента. Ты знаешь русский? — Антон рассматривал напуганное лицо, по которому стекали слёзы. — Да... знаю, — немец был очень напуган, он уже двинулся бежать, но Антон дёрнул его за руку. — Держи, — Тяночкин достал хлеб, который нашёл в том месте, где немцы обронили еду из-за атаки. — Ты слишком худ. — Зачем ты это делаешь? Ты должен меня убить, прикончить как свинью. Я этого и заслуживаю, — но разговор закончился из-за взрывов позади, и немец забился в щель. 21:00 Местность, в которой Антон оставил светловолосого, пустовала, и Тяночкин решил посмотреть, оставался ли он там. Вокруг территории, где были немцы, выглядывала проволока, но та была разбита. Шатен проскользнул мимо неё и пошёл дальше. Пыль залетела в глаза юноши, и он вечно откашливался от неё. Но что его удивило, так это растущий мак посреди блиндажей. Он нагнулся над цветком и сорвал — да, он считал это неправильным, ведь это единственное выжившее растение, но он хотел подарить его немцу. Впервые увидя этого парня, он понял, что увидел в нём себя. Он так же реагировал на всё — со страхом и недоверием. Наверное, из-за этого был такой порыв помочь. Антон долго ходил по блиндажам, трудно было вспомнить, где конкретно он находится, и он заглядывал в каждый. Вдруг он увидел белую макушку, вжавшуюся в землю. — Живой, — выдохнул Тяночкин и спустился к немцу. — Я тут ходил и пособирал тебе ещё немного хлеба, — Антон вывернул всё из карманов. — Зачем? — глянул немец с опаской. — Вон, посмотри, какой худущий. Помрёшь ведь так, — он взял руку парня и сжал в ней хлеб. — Тебя как зовут? — Александр. Тебя? — Значит, Сашей будешь. Меня Антоном звать. — После этого немец начал жадно поедать хлеб. — Почему ты это делаешь? Я же понимаю, что ты гранату кинул, но ты меня спас, — Александр сказал это с набитым ртом, и вываливались крошки. — Я пошёл по наставлению отца. Я помню, что мне было трудно воевать, как и тебе. Я не хотел этого делать, у меня не было агрессии. Когда я увидел тебя в такой же ситуации, мне стало жаль тебя, — Антон сделал последнюю самокрутку из махорки. — А отец с тобой воевал? — До поры до времени. Его убили в марте сорок второго. Группа из семи фрицев его убила, тогда впервые сам направил на врага оружие, — Тяночкин закурил и опустил глаза, снова предаваясь воспоминаниям. Шатен стал прислушиваться к каждому шороху. — Мне стыдно за то, что я здесь воюю и лишаю жизни хороших людей. — Я сразу это понял. Тебя избивают за это? — Вдруг Саша оторвал кусок хлеба и протянул знакомому в знак благодарности. — Да, недавно словили возле блиндажа и побили. Тут не любят слабых, хотя все очень боятся, особенно вас. — Антон грустно улыбнулся. — Много тут таких, как ты? — Нет, отряд маленький. Я не так давно воюю, и тут большинству уже успели внушить идеологию или они были с первых годов войны, когда Германия была в плюсе. — Кстати, откуда ты русский знаешь в совершенстве? — Антон откусил хлеб, но вдруг в зубах что-то клацнуло, и от испуга он подумал, что это кто-то пришёл, но всё обошлось. — Я человек творческий, умею на фортепиано играть, и у меня страсть к языкам, — у Александра потекла слеза. — Прости, я слишком чувственный, как девочка маленькая. Просто вспомнил, как до войны мама купила фортепиано и мне было хорошо. А сейчас руки все в грязи и не верится, что когда-то сяду за инструмент. — Всё ещё образуется, поверь мне, — Тяночкин аккуратно дотронулся до плеча Собакина. — А ты чем занимался до этого? — Я тогда только из армии вернулся, отдыхал. — Вдруг Антона озарил страх того, что его ничего не интересовало долгое время, помимо убийств врага. — Понятно. Мне страшно, я не знаю, куда мне идти сейчас. Даже если найду остальных, то они меня уже однозначно не примут, — голос подрагивал, а слёзы потекли ручьём. — Я, когда шёл сюда, видел одно место. Думаю, что какое-то время там точно будет безопасно для тебя. Пошли. — Парни шли аккуратно, оглядываясь и пригибаясь. Александр рассматривал, как всё разрушено, а Тяночкин аккуратно показывал дорогу. В итоге они дошли до «лисьей норы». — Не дёргайся, не кашляй, не шурши. Сделай вид, что ты умер, — сказал Тяночкин, и немец спрятался. Шатен наконец-то подошёл к расположению роты, и его встретил Рома. — Ты где был всё время? — Он был неимоверно зол и уставший. — Я успокоиться никак не мог. — У меня из-за песка затвор автомата начал заедать, ходил керосин искал по территории. — Предупредить нельзя было?! Я уже собирался взвод поднимать! Вдруг тебя уже расстреляли? — Прости, — Антон так переживал за Сашу, что и позабыл предупредить. — Ладно, керосин нашёл? — Нет, попрошу у старшины.